Рассказывают, что в городе Траблусе, в Сирии, во времена халифа Гаруна аль-Рашида жил некий кади, который исполнял возложенные на него обязанности с необыкновенной строгостью и суровостью. И суровость его была давно известна всему городу.
И вот этот злополучный кади имел у себя в услужении одну старую негритянку, кожа которой была груба и толста, как у нильского буйвола. И это была единственная женщина, которую он имел в своем гареме. Да лишит его Аллах милости своей! Ибо кади этот отличался такой необыкновенной скаредностью, которая могла быть сравнена только с суровостью его судебных приговоров. Аллах да проклянет его! И, несмотря на то что он был богат, он питался только черствым хлебом и луком, и вместе с тем он был полон тщеславия, и его скупость была постыдна, ибо он хотел всегда казаться щедрым и живущим в роскоши, тогда как жил он, собственно, с мелочной расчетливостью, достойной погонщика верблюдов, запасы которого приходят к концу. И чтобы придать своему дому вид роскоши, которой в нем не было и в помине, он имел привычку покрывать табуреты для трапез своих скатертью, украшенной золотой бахромой. И таким образом, когда кто-нибудь случайно заходил к нему по делу во время его трапезы, кади никогда не упускал случая позвать свою негритянку и сказать ей громким голосом: «Постели скатерть с золотой бахромой!»
И он полагал, что это заставит людей поверить, что стол его отличается пышностью и что блюда его по количеству и качеству соответствуют красоте украшенной золотой бахромой скатерти. Но никогда никто не удостаивался приглашения разделить с ним трапезу, поданную на роскошной скатерти; и настолько ни для кого не была тайной гнусная скупость этого кади, что когда кого-нибудь плохо угощали на каком-нибудь пиршестве, то всегда говорили: «Там подавали на скатерти такого-то кади».
И таким образом человек этот, которого Аллах наделил богатством и почестями, жил жизнью, какой не пожелала бы и бездомная собака. Да будет он навсегда стерт с лица земли!
Но вот однажды несколько человек, желавших смягчить его приговор, сказали ему:
— О господин наш кади, почему не выберешь ты себе супругу? Ведь старая негритянка, которую ты имеешь в доме своем, недостойна тебя!
И он ответил:
— Есть ли кто-нибудь среди вас, кто пожелал бы найти жену для меня?
И один из присутствующих ответил:
— О господин наш, я имею дочь-красавицу, и ты почтил бы раба твоего, если бы пожелал взять ее себе в жены.
И кади принял это предложение; и поспешили отпраздновать свадьбу; и молодая девушка была в тот же вечер введена в дом супруга своего. И она чрезвычайно удивилась, когда увидела, что для нее не было приготовлено никакой трапезы и что об этом не было даже и речи, но так как она была скромна и очень осторожна, то не предъявила никаких требований и, желая сообразоваться с обычаями супруга своего, постаралась развлечься.
Что касается брачных свидетелей и приглашенных, то они ожидали, что в честь этого брака кади будет устроено празднество или, по крайней мере, закуска; но их надежды и ожидания были напрасны, часы протекали, а кади не делал никаких приглашений. И все гости удалились, проклиная этого скрягу.
Что же касается новобрачной, то после долгих страданий от такого сурового и продолжительного воздержания она наконец услышала, как супруг ее позвал негритянку с буйволовой кожей и приказал ей поставить табурет для трапезы, постелив скатерть с золотой бахромой и выбрав лучшие украшения. И тогда несчастная возымела надежду вознаградить себя наконец за тяжелый пост, на который перед тем была осуждена, жившая всегда в доме отца своего среди изобилия, роскоши и благосостояния. Но — увы! — что сталось с нею, когда вместо подноса с яствами негритянка принесла чашку, в которой лежали три кусочка черного хлеба и три луковицы?! И так как она не смела сделать ни одного движения и ничего не понимала, то кади с сокрушенным сердцем взял кусочек хлеба и луковицу, дал такую же часть негритянке и пригласил молодую супругу свою сделать честь пиршеству, сказав ей:
— Не бойся злоупотребить дарами Аллаха!
Сам же он при этом начал есть с поспешностью, которая показывала, как он наслаждался этой прекрасной пищей.
И негритянка тоже быстро съела луковицу, так как это была ее единственная трапеза в течение дня. И бедная обманутая молодая девушка хотела попробовать поступать, как они, но, привыкшая к самым тонким блюдам, она не могла проглотить ни кусочка. И она встала из-за стола голодная, проклиная в душе горькую судьбу свою. И три дня прошли таким образом, в том же воздержании, с тем же приглашением в час обеда, с теми же прекрасными украшениями на столе, с той же скатертью с золотой бахромой, с черным хлебом и несчастными луковицами. Но на четвертый день кади услышал ужасные крики…
В эту минуту Шахерезада заметила, что брезжит рассвет, и со свойственной ей скромностью умолкла.
А когда наступила
она сказала:
А на четвертый день кади услышал ужасные крики, доносившиеся из гарема. И негритянка, воздевая руки к небу, пришла сообщить ему, что госпожа ее возмутилась против всех в доме и послала за отцом своим. И кади в бешенстве и с горящими глазами вошел к ней и накричал на нее, оскорбляя ее и обвиняя в том, что она предалась всяческому разврату, и, несмотря на ее сопротивление, обрезал ей волосы и прогнал ее от себя, сказав ей:
— Ты разведена троекратным разводом!
И он грубо выгнал ее из дому и запер за нею дверь. Да сразит его Аллах! Он заслуживает проклятия!
Но вот несколько дней спустя после его развода, благодаря тому что многие нуждались в нем, скаредный сын такого же скареда нашел другого обвиняемого, который предложил ему дочь свою в жены. И он вступил в брак с молодой девушкой, которая подверглась той же участи и которая, будучи не в состоянии терпеть более трех дней питания луком, возмутилась, и была также отвергнута. Но это не послужило уроком для других, ибо кади нашел еще несколько молодых девушек, которых выдали замуж за него, и вступал с ними в брак, чтобы каждую, в свою очередь, отвергнуть по прошествии одного или двух дней за возмущение против черного хлеба и луковиц.
Но когда разводы эти умножились до крайности, слух о скаредности кади дошел до ушей тех, которые ничего не знали о нем, и его поведение по отношению к своим женам стало предметом разговоров во всех гаремах. И свахи утратили к нему всякое доверие, и он потерял всякую возможность вступить в новый брак.
Но вот однажды, мучимый желаниями, ибо уже ни одна женщина не хотела знать его, кади, прогуливаясь за городом, увидел молодую женщину, приближавшуюся к нему на сером муле. И он был поражен ее осанкой и дорогими одеждами. Тогда, закрутив вверх усы свои, он приблизился к ней с изысканной учтивостью, отвесил ей глубокий поклон и после приветствий сказал ей:
— О благородная дама, откуда едешь ты?
Она же отвечала:
— С той дороги, которая осталась позади меня.
И кади улыбнулся и сказал:
— Да, разумеется, разумеется! Я знаю это, но из какого города?
Она ответила:
— Из Мосула.
Он спросил:
— Замужняя ты или девица?
Она сказала:
— Пока еще девица.
Он спросил:
— В таком случае хочешь ты быть моей супругой и чтобы я, в свою очередь, стал твоим мужем?
Она ответила:
— Скажи мне, где ты живешь, и я дам тебе ответ завтра.
И кади объяснил ей, кто он и где живет. Но она знала это! И она покинула его, послав ему вслед многообещающую улыбку и подмигнув.
И вот на следующее утро молодая женщина послала вестника к кади с уведомлением, что она согласна выйти замуж за него, если он пришлет ей выкуп в пятьдесят динаров. И, с трудом преодолев свою скупость ввиду страсти, которую он питал к молодой женщине, скряга отсчитал и послал ей пятьдесят динаров и отправил свою негритянку за нею. И девица, не изменяя своему слову, действительно пришла в дом кади; и их союз поспешно был заключен в присутствии свидетелей, которые удалились тотчас же, не будучи приглашены на угощение.
И кади, верный своему обычаю, сказал негритянке напыщенным голосом:
— Постели скатерть с золотой бахромой.
И по обыкновению, на роскошно убранном столе вместо каких-нибудь яств были поданы три кусочка черного хлеба и три луковицы. И новобрачная с весьма довольным видом взяла себе третью долю и, покончив с ней, сказала:
— Альхамдулиллах![23] Какой прекрасный обед!
И при этом она улыбнулась с видом полного удовлетворения. И кади, видя и слыша это, воскликнул:
— Слава Всевышнему, даровавшему мне в щедрости Своей супругу, которая соединяет в себе все достоинства и умеет довольствоваться настоящим, воздавая благодарность своему Создателю как за многое, так и за малое.
Но ослепленный скряга, свинья, — да сотрет его Аллах с лица земли! — еще не знал, что готовила ему судьба в лице молодой супруги его.
Итак, на следующий день утром кади был в заседании дивана, а молодая женщина во время его отсутствия принялась осматривать одну за другой все комнаты в доме. И она дошла таким образом до небольшой комнаты, дверь в которую была тщательно заперта тремя огромными замками, закреплена тремя толстыми железными болтами и поэтому внушила ей жгучее любопытство. И после того как она долго ходила вокруг этой комнаты, осматривая все, что только было возможно, она наконец заметила щель в одном из резных украшений двери, приблизительно в палец шириной. И она заглянула в эту щель и была до крайности удивлена и обрадована, увидав, что сокровища кади были собраны тут в виде золота и серебра и хранились в широких медных сосудах, стоявших на полу. И ей сейчас же пришла в голову мысль немедленно воспользоваться этим неожиданным открытием; и она побежала, чтобы отыскать длинную трость из пальмового прута, вымазала конец ее клейким составом и осторожно просунула ее в щель.
И благодаря тому что она вертела палку, несколько золотых монет прилипло к концу ее, и она немедленно вытащила их. И, придя на свою половину, она позвала негритянку и, протягивая ей золотые монеты, сказала ей:
— Пойди поскорее на рынок и принеси оттуда горячих лепешек с кунжутом, рису с шафраном, самый лучший кусок баранины и все, что найдешь лучшего из фруктов и сластей!
И удивленная негритянка, выслушав ее, выказала послушание госпоже своей, которая по ее возвращении с рынка велела ей приготовить подносы и разделила с ней принесенные ею вкусные кушанья. И негритянка, которая в первый раз в жизни так хорошо поела, воскликнула:
— Да сохранит тебя Аллах, о госпожа моя, и да обратит Он в нежную полноту тела твоего прекрасные яства, которыми ты угостила меня! Клянусь жизнью твоей! За этим одним обедом, благодаря щедрости руки твоей, ты накормила меня такими вкусными блюдами, каких я никогда не пробовала в продолжение всей своей службы у кади.
И молодая женщина сказала ей:
— Ну так если хочешь каждый день получать такую же или еще лучшую пищу, то тебе стоит только исполнять все, что я прикажу тебе, и держать язык за зубами в присутствии кади.
И негритянка, призывая на ее голову благословение, поблагодарила ее, поцеловала у нее руку и поклялась ей в преданности и повиновении.
Ибо нельзя было ни минуты колебаться в выборе между щедростью и вкусной едой, с одной стороны, и лишениями и отвратительной скупостью — с другой.
И когда около полудня кади вернулся домой, он крикнул негритянке:
— О рабыня, постели скатерть с золотой бахромой!
И когда он сел, жена его встала и сама прислуживала ему, подавая ему все оставшееся от прекрасного обеда. И он ел с большим аппетитом, радуясь такой вкусной пище, и спросил:
— Откуда эти кушанья?
И она ответила:
— О господин мой, у меня в этом городе есть много родственниц, и это одна из них прислала мне сегодня угощение, которое я оценила только потому, что радовалась при мысли о возможности разделить его с господином моим!
И кади мысленно похвалил себя за то, что женился на женщине, у которой были такие почтенные родственники.
Между тем на следующий день опять была пущена в ход трость из пальмового дерева, и, как и в первый раз, она выудила из сокровищ кади несколько золотых монет, на которые жена кади послала купить разных вкусных яств, в том числе фаршированной фисташками баранины, и пригласила нескольких соседок разделить с ней прекрасную трапезу. И они самым приятным образом провели время до возвращения кади. И тогда женщины, очень довольные друг другом, разошлись, обещая себе, что этот благословенный день повторится. И кади, едва войдя в дом, крикнул негритянке:
— Постели скатерть с золотой бахромой!
И когда обед был подан, скупец — да проклянет его Аллах! — был очень удивлен, увидев на подносах мясо и другие блюда, еще более вкусные и более тонко приготовленные, чем накануне. И, полный беспокойства, он спросил:
— Клянусь головой моей! Откуда все эти дорогие вещи?
И молодая женщина, сама прислуживавшая ему, ответила:
— О господин, успокой душу свою, осуши глаза свои и не волнуясь долее насчет благ, посылаемых нам Аллахом, думай только о том, чтобы хорошо поесть и усладить внутренности свои. Ибо это одна из моих теток прислала мне все эти блюда, и я счастлива, если только господин мой чувствует себя удовлетворенным.
И кади, обрадованный до крайней степени тем, что жена его так любезна, и так заботлива, и имеет таких прекрасных родственников, думал только о том, как бы побольше воспользоваться этими даровыми яствами.
И вот после года такой жизни кади до такой степени разжирел и у него отрос такой живот, что для определения чего-нибудь огромного жители города употребляли такое сравнение: «Это громадно, как живот кади».
Но скаред — да избавит нас Аллах от лукавого! — не знал, что его ожидает, и не подозревал, что жена его поклялась отомстить ему за всех несчастных девушек, которых он брал себе в жены, а затем морил голодом и выгонял, обрезав им волосы и отринув от себя троекратным разводом. И вот каким образом молодая женщина приступила к исполнению своего замысла.
Среди соседок, которых она ежедневно кормила, была одна бедная беременная женщина, у которой было уже пять детей и муж которой, по ремеслу носильщик, зарабатывал так мало, что едва-едва удовлетворял насущные нужды семьи. И вот жена кади сказала ей однажды:
— О соседка моя! Аллах даровал тебе многочисленное семейство, и муж твой не может прокормить его. А теперь волею Всевышнего ты опять беременна. Не хочешь ли ты отдать мне ребенка, которого ты родишь, чтобы я взрастила его как мое собственное дитя, ибо Аллаху угодно было оставить меня бесплодной. И я обещаю тебе за это, что тебе никогда не придется ни в чем терпеть нужды и что на дом твой снизойдет великое благополучие. Только прошу тебя никому не говорить об этом и передать мне ребенка своего втайне от людей, так чтобы никто во всем околотке ничего не знал об этом.
И жена носильщика приняла это предложение и обещала соблюдать тайну. И в самый день родов, которые прошли в полной тайне, она передала жене кади новорожденного, который оказался мальчиком, и таким крупным, что весил не меньше двух обыкновенных мальчиков.
Между тем молодая женщина собственноручно приготовила в этот день к обеду особенное блюдо, составленное из турецких бобов, гороха, белых бобов, капусты, чечевицы, лука, чеснока, различных сортов муки и зерна и толченых пряностей. И когда кади вернулся домой, чувствуя в своем огромном и совершенно пустом животе ужаснейший голод, она подала ему это весьма аппетитное кушанье, которое он нашел превосходным и с жадностью принялся уплетать. Он накладывал его себе несколько раз и наконец опорожнил все блюдо, говоря:
— Никогда еще не едал я кушанья, которое с такою легкостью проскользнуло бы в желудок. Я желаю, о жена моя, чтобы ты ежедневно приготовляла мне его, и еще в большем количестве, чем сегодня! Ибо я надеюсь, что щедрость твоих родственников не оскудеет!
А молодая женщина ответила:
— Да будет это кушанье легко и приятно для желудка твоего!
И кади поблагодарил ее за это пожелание и еще раз с удовольствием подумал о том, какая у него прекрасная и заботливая жена.
Но не прошло и часа со времени обеда, как живот злополучного кади стал явным образом увеличиваться и вздуваться; и во внутренностях его поднялся шум и рев, подобный реву бури; и глухие раскаты, подобные грозным раскатам грома, послышались под сводами живота его, а затем у него начались ужаснейшие боли, рези и судороги. И лицо его пожелтело, и он принялся стонать и кататься по полу, как бочонок, держась обеими руками за живот и восклицая:
— Йа Аллах! Что это за буря у меня в животе! О! Кто спасет меня от этого?!
И скоро схватки в животе его, раздутом наподобие переполненных мехов, до того усилились, что он заревел благим матом. И на эти крики прибежала жена его и, стараясь облегчить его страдания, заставила проглотить горсть анисового и укропного порошку, который вскоре должен был произвести свое действие, и в то же время, утешая и ободряя его, она принялась гладить его по всему телу, как страдающего ребенка, и тихонько растирать ему больное место, равномерно проводя по нему рукою. Но вдруг она прервала это растирание, испустив пронзительный крик, за которым последовал ряд смущенных и удивленных восклицаний:
— Иу! Иу! Что за чудо! Что за диво! О господин мой! О господин мой!
А кади, не переставая корчиться от ужасных болей, спросил ее:
— Что такое? О каком чуде ты там говоришь?
Она сказала:
— Иу! Иу! О господин мой! О господин мой!
Он спросил:
— Да что такое? Скажи же!
А она ответила:
— Имя Аллаха с тобою и над тобою!
И она принялась снова поглаживать по его ревущему животу, приговаривая:
— Слава Всевышнему! Он может сотворить и творит все, что хочет! Да совершатся тайны Его!
А кади между двумя стонами спросил:
— Да что такое, о женщина! Говори же! Да разразит тебя Аллах за то, что ты так мучишь меня!
Она сказала:
— О господин мой! О господин мой! Да исполнится воля Его! Ты беременен! И разрешение твое от бремени уже близко!
При этих словах жены своей кади, несмотря на боли и судороги, приподнялся и воскликнул:
— С ума ты сошла, о женщина! С каких это пор мужчины делаются беременны?!
Она сказала:
— Клянусь Аллахом, я и сама не знаю! Но младенец уже шевелится в животе твоем. Я чувствую удар его ножек и прощупываю руками его головку! — И она прибавила: — Аллах бросает семена плодородия, куда Ему угодно. Слава имени Его! Молись пророку, о муж мой!
И кади, корчась в судорогах, проговорил:
— Да пребудет над нами благословение и милости Аллаха!
И так как боли его все усиливались, он принялся вновь кататься по полу, испуская жалобные вопли; и он ломал руки и не мог перевести дыхания, — до того ужасна была возня в его животе. И вдруг наступило внезапное облегчение! И в жилище воцарилась тишина. И мало-помалу кади пришел в себя и увидел перед собою, на маленьком тюфячке, запеленатого младенца, который плакал и делал самые забавные гримасы. Потом он увидел жену свою, которая сказала:
— Хвала Аллаху и пророку Его за это благополучное разрешение! Альхамдулиллах, о муж мой!
И она принялась призывать на новорожденного младенца и на главу супруга своего все священные имена! А кади не знал, спит он или бодрствует, и думал, не повредился ли он от перенесенных им мук в рассудке своем. Однако он не мог отвергнуть свидетельства чувств своих; и вид новорожденного, и прекращение болей, и воспоминание о буре, вырвавшейся из живота его, заставило его поверить в это удивительное разрешение. И материнская любовь заговорила в нем и заставила его признать ребенка; и он сказал:
— Аллах бросает семена и творит жизнь везде, где угодно Ему! И даже мужчины, если Он предназначит их к этому, могут забеременеть и родить в положенное время!
Затем он обернулся к жене своей и сказал ей:
— О жена моя! Ты должна позаботиться о том, чтобы достать кормилицу для этого ребенка, ибо я не могу кормить его!
А она ответила:
— Я уже позаботилась об этом. Кормилица ждет там, в гареме. Но уверен ли ты, о господин мой, что груди твои не развились и что ты не можешь сам кормить этого ребенка? Ибо, ты ведь знаешь, ничто не может сравниться с молоком матери!
Но кади, совершенно ошеломленный, с беспокойством ощупал свои груди и ответил:
— Нет, клянусь Аллахом! Они совсем такие же, как прежде, и в них ничего нет!
Вот что было с ним.
А лукавая молодая женщина радовалась про себя успеху своего хитроумного замысла. Затем, желая довести его до конца, она заставила его, подобно роженицам, лечь в постель и провести таким образом, не вставая с места, сорок дней и сорок ночей. И она стала поить его различными напитками, какие обыкновенно даются роженицам, и ходить за ним, и всячески угождать ему. И кади, чрезвычайно утомленный пережитыми им мучительными болями и передрягой, происшедшей во внутренностях его, не замедлил погрузиться в глубокий сон и проснулся лишь долго спустя, здоровый телом, но совершенно расстроенный духом.
На этом месте своего повествования Шахерезада заметила, что приближается утро, и скромно умолкла.
А когда наступила
она сказала:
Он проснулся лишь долго спустя, здоровый телом, но совершенно расстроенный духом. И первым делом он попросил жену свою сохранить все это происшествие в тайне, говоря:
— Горе нам горькое, если люди узнают, что кади разрешился от бремени живым младенцем!
А лукавая молодая женщина, вместо того чтобы успокоить его, принялась раздувать его беспокойство, говоря:
— О господин мой, ведь не мы одни знаем об этом чудесном и благословенном событии. Ибо все соседки уже узнали о нем от кормилицы нашей, которая, несмотря на мои увещания, поспешила разгласить о совершившемся чуде и разболтать о нем направо и налево; и право, нет никакой возможности удержать кормилицу от этой болтовни, а также и остановить теперь распространяющуюся по городу молву.
И кади, совершенно убитый мыслью, что он является предметом всех этих толков, сопровождаемых более или менее оскорбительными объяснениями, неподвижно пролежал все сорок послеродовых дней в постели, не смея шевельнуться, из страха вызвать какие-нибудь осложнения и кровотечения, размышляя с насупленными бровями о своем горестном положении. И он говорил себе: «Ну вот! Само собой разумеется, что многочисленные ехидные враги мои будут теперь обвинять меня в том, что я позволил себя каким-то необычным способом поиметь, и будут они говорить, что кади — потаскуха, что кади — выродок, раз после поимения его в зад это привело к беременности и родам. Стоило разыгрывать из себя такого сурового судью, коль скоро он завел какие-то странные отношения! А ведь я, клянусь Аллахом, не знал ничего подобного, да и не в мои годы привлекать к себе любострастные взоры».
Так размышлял кади, не подозревая даже, что он сам навлек на себя все эти злоключения своею скаредностью. И чем более он размышлял, тем более все представлялось ему в мрачном свете и тем более смешным и жалким казалось ему его положение. И когда наконец жена его сказала, что он может встать с постели, не опасаясь каких-либо послеродовых осложнений, он поспешил подняться и совершить омовение, но не решился выйти из дому и пойти в хаммам. И чтобы уйти от насмешек и намеков, которые ему отныне неизбежно предстояло слышать в этом городе, он решился покинуть Траблус и открыл это намерение жене своей, которая, не переставая разыгрывать великую скорбь по поводу его отъезда из дому и оставления должности кади, в душе своей предалась ликованию и стала поощрять его к отъезду, говоря:
— Конечно, о господин мой, ты совершенно прав, покидая этот проклятый город с его злыми языками, но ведь ты уедешь лишь на время, до тех пор, пока все это происшествие не будет предано забвению. А тогда ты возвратишься, чтобы заняться воспитанием этого ребенка, для которого ты являешься одновременно и отцом и матерью и которого мы назовем, если тебе это угодно, в память его чудесного рождения Источником Чудес!
А кади ответил:
— Я против этого ничего не имею.
И в ту же ночь он выбрался украдкой из дому, возложив на жену свою заботу о воспитании Источника Чудес и присмотр за всеми вещами и мебелью дома. И, избегая оживленных улиц, он вышел из города и побрел по направлению к Дамаску.
И он прибыл в Дамаск после утомительного пути, но утешаясь мыслью, что в этом городе уже никто не знал ни его, ни истории его.
Но он имел несчастье услышать, как история его рассказывалась и здесь в общественных местах рассказчиками, ушей которых она уже успела достигнуть. И как он и опасался, рассказчики в этом городе никогда не отказывали себе, рассказывая его историю, в том, чтобы прибавить какую-нибудь новую подробность, или, желая насмешить слушателей, приписывали ему совершенно необыкновенные органы и не только давали ему то прозвище, которого он так боялся, но даже называли его сыном, внуком и правнуком того, чьего имени он не решился бы произнести даже про себя. Но по счастью, никто не знал его в лицо, и он мог таким образом остаться незамеченным. И по вечерам, проходя мимо рассказчиков, он не мог удержаться, чтобы не остановиться и не послушать собственную историю, которая в устах их получила совсем необычайный характер, ибо говорили уже, что у него родился даже не один ребенок, а целая куча детей, один за другим; и ликование собравшихся было так велико во время этого рассказа, что в конце концов он и сам вместе с другими начинал хохотать над своей историей, счастливый, что никто не может узнать его, и при этом говорил себе: «Клянусь Аллахом! Пусть говорят обо мне все что хотят, только бы меня не узнали!»
И он стал жить таким образом, в высшей степени уединенно и еще в большей скудости, чем жил прежде. И, несмотря на все это, он наконец истощил все деньги, которые захватил с собой из дому, и вынужден был продать одежды свои, чтобы как-нибудь существовать, ибо не решался послать нарочного за деньгами к жене своей, чтоб не быть вынужденным открыть ей, где находятся его сокровища. Ибо он и не подозревал, бедняга, что сокровища его давно уже открыты. И он воображал, что супруга его продолжает жить за счет родственниц и соседок своих, как она и уверяла его раньше. И нищета его дошла наконец до такой крайности, что был вынужден он, бывший кади, наняться к каменщику поденно в качестве носильщика.
И так протекло несколько лет. И несчастный, несший на себе тяжелый гнет всех проклятий, посылаемых ему жертвами его суровых приговоров и жертвами его скаредности, сделался худ, как кот, забытый хозяевами на чердаке. И тогда подумал он о том, чтобы возвратиться в Траблус, надеясь, что годы изгладили воспоминание о его приключении. И он покинул Дамаск и после долгого пути, весьма тяжелого для ослабевшего тела его, прибыл к воротам родного города своего Траблуса. И в ту минуту, как он входил в ворота, он увидел детей, которые играли между собою, и услышал, как один из них говорил другому:
— Как можешь ты рассчитывать выиграть игру, когда ты родился в злополучный год кади по прозванию Отец Выстрелов?
И несчастный обрадовался, услышав слова эти, и подумал: «Клянусь Аллахом! Приключение твое забыто, раз имя уже другого кади является теперь поговоркой у детей!»
И он подошел к тому, который упоминал об Отце Выстрелов, и спросил его:
— А кто этот кади, о котором ты говорил, и почему называют его Отец Выстрелов?
И ребенок рассказал ему историю хитроумной супруги кади со всеми подробностями от начала и до конца. Но бесполезно повторять ее.
Когда старый скряга выслушал рассказ ребенка, то не мог более сомневаться в своем несчастье и понял, что оказался игрушкой и посмешищем хитроумной супруги своей. И, оставив детей, которые продолжали игру, он устремился к дому своему, желая в ярости своей наказать дерзкую, так жестоко посмеявшуюся над ним. Но, подойдя к дому своему, он увидел, что двери его открыты всем ветрам, потолок провалился, стены наполовину обрушились и весь дом разорен дотла. И он поспешил к сокровищам своим, но уже не было ни сокровищ, ни следа сокровищ, ни запаха сокровищ — ровно ничего! И соседи, сбежавшиеся при его появлении, сообщили ему среди всеобщего ликования, что супруга его давно уже уехала, считая его умершим, и увезла с собой неизвестно в какую отдаленную страну все, что только было в доме. И, узнав таким образом всю глубину постигшего его несчастья и видя себя предметом всеобщих насмешек, старый скряга поспешил покинуть город, не оборачивая назад головы.
И о нем уже более не слышали.
— Такова, о царь времен, — продолжал потребитель гашиша, — история кади по прозвищу Отец Выстрелов, которая дошла до меня. Но Аллах еще мудрее!
И султан, выслушав эту историю, весь затрясся от смеха и от удовольствия, подарил рыбаку почетную одежду и сказал ему:
— Аллах над тобой, о сахарные уста! Расскажи мне еще какую-нибудь историю из тех, которые ты знаешь!
И потребитель гашиша ответил:
— Слушаю и повинуюсь!
И он начал рассказывать: