До меня дошло, о царь благословенный, что жил в одном из городов страны Египетской некий человек, сборщик податей по ремеслу своему, которому приходилось по делам службы своей часто отлучаться из дому. И так как он не отличался мужественностью в том, что называется быть мужественным в супружестве, то супруга его не упускала случая пользоваться его отлучками, чтобы принимать возлюбленного своего — юношу, который был прекрасен, как луна, и он всегда был готов удовлетворить желание ее. Поэтому-то она и любила его до чрезвычайности и не только угощала его всем, что было лучшего в саду, но даже, ввиду того что он был небогат и не умел еще зарабатывать деньги в различных сделках купли и продажи, она покупала ему все необходимое, никогда не требуя возврата иначе, как только ласками, любовными играми и другими подобными же делами. И жили они так жизнью самой сладостной, платя друг другу взаимной любовью. Хвала Аллаху, Который одних наделяет силой, других же поражает бессилием! Его замысел непостижим!
Но вот однажды сборщик податей, супруг молодой женщины, собираясь ехать по делам службы, приготовил осла своего, положил в сумку свою деловые бумаги и платье и приказал супруге своей наполнить второй карман сумки припасами в дорогу. И молодая женщина, радуясь, что отделается от него, поспешила дать ему все, чего он желал, но не могла найти хлеба, ибо недельный запас его был уже истощен, и негритянка как раз занята была изготовлением хлебов на следующую неделю. Тогда сборщик податей, не имея времени ждать, пока испекут хлебы дома, пришел на рынок, чтобы там достать столько, сколько ему было нужно. И он оставил на это время в конюшне, перед кормушкой, уже оседланного осла своего.
В эту минуту Шахерезада заметила, что восходит утренняя заря, и с присущей ей скромностью умолкла.
А когда наступила
она сказала:
И он оставил на время в конюшне, перед кормушкой, уже оседланного осла своего. А супруга его оставалась на дворе, чтобы дождаться его возвращения, как вдруг во двор вошел ее возлюбленный, полагавший, что сборщик податей уже уехал. И он сказал молодой женщине:
— У меня срочная нужда в деньгах. Необходимо, чтобы ты сейчас же дала мне триста драхм.
И она ответила:
— Клянусь пророком! У меня нет их сегодня, и я не знаю, где достать!
И юноша сказал:
— Но зато ведь есть осел, о сестра моя! Ты отлично можешь дать мне осла твоего мужа, которого я вижу там, перед кормушкой, уже оседланным, чтобы я продал его. И я, наверное, выручу за него те триста драхм, которые мне необходимы, совершенно необходимы!
И молодая женщина, весьма изумленная, воскликнула:
— Клянусь пророком! Ты сам не знаешь, что говоришь! А как же быть мне с мужем, который сейчас вернется и не найдет осла своего?! Ты не подумал об этом?! Он обвинит меня в пропаже осла, так как он поручил мне оставаться здесь, и он, наверное, прибьет меня!
Но юноша сделал такое несчастное лицо и стал так красноречиво просить ее отдать ему осла, что она не смогла устоять перед его просьбами и, несмотря на страх, который внушал ей супруг ее, сборщик податей, позволила ему увести осла, но лишь после того, как он снял с него сбрую. Но вот несколько минут спустя вернулся муж с хлебными лепешками под мышкой и направился в конюшню, чтобы положить их в сумку, а затем взять осла своего. И он увидел узду осла висящею на гвозде, а седло и сумку лежащими на соломе, но не нашел ни осла, ни следов осла, ни даже запаха осла. И, чрезвычайно изумленный, он вернулся к супруге своей и сказал:
— О жена, что сталось с ослом?
И супруга его, не смущаясь, ответила спокойным голосом:
— О сын моего дяди, осел только что вышел, но на пороге повернулся ко мне и сказал, что отправляется на заседание дивана городского суда!
Услышав эти слова, сборщик податей, сильно рассердившись, занес кулак над женой своей и крикнул:
— О беспутная, ты осмеливаешься смеяться надо мной! Разве не знаешь ты, что я одним ударом могу вогнать длину твою в ширину твою?!
А она ответила, нимало не теряя спокойствия своего:
— Имя Аллаха да будет над тобой, и надо мной, и вокруг тебя, и вокруг меня! Зачем стала бы я смеяться над тобой, о сын моего дяди?! И с каких это пор способна я обманывать тебя в чем бы то ни было?! Да если бы я осмелилась попытаться сделать это, то проницательность твоя и тонкость ума твоего скоро обнаружили бы мои грубые и тяжеловесные измышления. Но с твоего позволения, о сын моего дяди, я должна сказать тебе одну вещь, о которой до сих пор не смела рассказывать, опасаясь, что раскрытие ее навлечет на нас какое-нибудь неотвратимое бедствие. Знай же, что осел твой заколдованный и что от времени до времени он превращается в кади!
И сборщик податей, услыхав это, воскликнул:
— Йа Аллах!
Но молодая женщина, не дав ему времени ни испустить другие восклицания, ни подумать, ни заговорить, продолжала с той же спокойной уверенностью:
— В самом деле, первый раз, когда я вдруг увидела, что из конюшни вышел незнакомый мужчина, которого я не видела входящим туда и которого никогда раньше не встречала, я страшно перепугалась, и, повернувшись к нему спиной и закрывая лицо подолом платья своего, которое приподняла, не имея в эту минуту на голове покрывала, я хотела пуститься со всех ног и искать спасения в бегстве, так как ты был тогда в отсутствии.
Но человек этот приблизился ко мне и сказал мне голосом, полным доброты и серьезности, не поднимая на меня глаз из опасения оскорбить целомудрие мое: «Успокой душу твою, о дочь моя, и осуши глаза свои! Я вовсе не незнакомец для тебя, ибо я осел сына твоего дяди! Но по природе своей я человек, и кади — по занятию. И я был превращен в осла врагами моими, которые посвящены в тайны колдовства. А так как я не знаю мудрости их, то оказываюсь беспомощным и безоружным перед ними. Но так как они все-таки правоверные, то позволяют, чтобы от времени до времени, в дни судебных заседаний дивана, я снова принимал человеческий облик свой, чтобы идти в заседание дивана. И я должен жить, таким образом, то ослом, то кади до тех пор, пока Всевышнему не угодно будет освободить меня от чар моих врагов и разбить колдовство, которым они опутали меня. Но умоляю тебя, о добросердечная, заклинаю тебя отцом твоим, твоей матерью и всеми твоими родными, никому не говорить о состоянии моем, даже и доброму сыну твоего дяди, моему господину, сборщику податей. Ибо, если бы он узнал мою тайну, он был бы способен — ибо это человек с просвещенным умом и строгий блюститель веры — отделаться от меня, чтобы не иметь более в доме своем существа, находящегося под властью колдунов; и он продал бы меня какому-нибудь феллаху, который мучил бы меня с утра до вечера и давал бы вместо корма гнилые бобы, тогда как здесь мне так хорошо во всех отношениях».
Затем он добавил: «Я должен попросить тебя еще об одной вещи, о госпожа моя! О добрая! О милосердная! А именно попросить господина моего, сборщика податей, сына твоего дяди, не так сильно колотить мне зад, когда он торопится ехать, ибо эта часть особы моей отличается, к несчастью, особенной чувствительностью и невероятною нежностью».
И, сказав все это, осел наш, сделавшийся кади, оставил меня в полном недоумении и отправился вести заседание дивана. Там ты и можешь найти его, если пожелаешь.
Я же, о сын моего дяди, не могла долее одна хранить эту тягостную тайну, в особенности теперь, когда на меня падает обвинение и я рискую навлечь на себя гнев твой и немилость твою. Я прошу прощения у Аллаха, что не сдерживаю таким образом своего обещания бедному кади — никогда никому не говорить о его превращении в осла. Но раз это уже случилось, позволь мне, о господин мой, дать тебе один совет, а именно: отнюдь не отделываться от этого осла, который не только является превосходным животным, полным усердия, и никогда не пукающим, и полным приличия, ибо он редко показывает свой инструмент, когда мы смотрим на него, но и который мог бы также в случае надобности давать тебе весьма полезные советы по сложным вопросам юриспруденции и относительно законности того или другого иска.
Когда сборщик податей услышал эти слова супруги своей, которую он слушал с видом все более и более изумленным, то пришел в крайнее недоумение и сказал:
— Да, клянусь Аллахом, это удивительное дело! Но что же должен я делать теперь, когда у меня нет под рукой осла, между тем как мне нужно ехать собирать подати в такой-то и в такой-то деревне в окрестностях? Не знаешь ли ты, по крайней мере, когда он вернется? Или он ничего не говорил на этот счет?
И молодая женщина ответила:
— Нет, он не определил этого времени. Он сказал мне только, что идет в заседание дивана. Но я отлично знаю, что бы я сделала, если бы была на твоем месте. Впрочем, мне совершенно ни к чему давать советы человеку, гораздо более умному и, несомненно, гораздо более тонкому и прозорливому, чем я.
Но простак сказал:
— Выкладывай уж все как есть. Я посмотрю, может быть, ты и не совсем лишена ума!
Она сказала:
— Ну так вот. Будь я на твоем месте, я направилась бы прямо в заседание дивана, где находится кади, захватила бы с собою горсть бобов и, став перед несчастным заколдованным председательствующим в заседании дивана, показала бы ему издали бобы, которые принесла в горсти, и знаками дала бы ему понять, что нуждаюсь в его услугах в качестве осла. И он, конечно, понял бы меня, и, так как у него есть сознание своих обязанностей, он оставил бы заседание и последовал бы за мною, тем более что, увидав бобы, любимую пищу свою, не смог бы удержаться, чтобы не пойти вслед за мною.
И сборщик податей, услыхав слова эти, нашел весьма разумной мысль супруги своей, и он сказал:
— Мне кажется, что это лучшее, что я могу сделать. Ты, право, очень толковая женщина.
И он вышел из дому, захватив горсть бобов, дабы в случае, если ему не удастся привести осла путем убеждения, он мог бы, по крайней мере, овладеть им посредством возбуждения в нем главного его порока — жадности. И когда он уже уходил, жена его еще крикнула ему:
— Но только смотри, о сын моего дяди, берегись, во всяком случае, чтобы не очень вспылить и не обидеть его, ибо ты ведь знаешь, что он очень щепетилен и, сверх того, он в качестве осла и в качестве кади, должно быть, упрям и мстителен вдвойне!
И, выслушав этот последний совет супруги своей, сборщик податей направился к дивану и вошел в залу заседаний, где на возвышении заседал кади.
И он остановился в самом конце залы, позади других, и, подняв руку, сжимавшую горсть бобов, принялся другой рукой делать кади знаки настойчивого подзывания, явственно означавшие: «Иди скорее! Мне нужно переговорить с тобой! Иди же!»
И кади заметил наконец эти сигналы и, узнав в человеке, который вызывал его, одного из наивных сборщиков податей, подумал, что он хочет переговорить с ним частным образом о каких-то важных делах или же сделать ему какое-нибудь безотлагательное сообщение от лица вали. И он тотчас встал, прервав судебное заседание, и последовал в прихожую за сборщиком податей, который, чтобы вернее привлечь его, шел впереди, показывая ему бобы и поощряя его голосом и движениями, как это делается относительно ослов.
Но как только оба они вышли в прихожую, сборщик податей наклонился к уху кади и сказал ему:
— Ради Аллаха, о друг мой, мне очень неприятно, и досадно, и обидно за тебя, что ты околдован какими-то чарами! И уж конечно, не для того, чтобы сделать тебе неприятность, явился я сюда за тобой, но мне необходимо тотчас же ехать по делам моей службы, и я не могу ждать, чтобы ты закончил здесь дела свои. И поэтому я прошу тебя без промедления превратиться вновь в осла и дать мне взобраться к тебе на спину.
И, видя, что кади в ужасе отступает от него, по мере того как он говорит, сборщик прибавил тоном величайшего соболезнования:
— Я клянусь тебе пророком, — мир и молитва да пребудут над ним! — что если ты сейчас же последуешь за мною, то никогда более не буду я колоть тебе зад острием погоняла, ибо знаю, что ты весьма чувствителен и весьма нежен в этой части особы твоей! Ну, пойдем же, милый мой ослик, добрый друг мой! И ты получишь сегодня вечером двойную порцию бобов и свежей медуницы!
Подумать только! А кади, полагая, что имеет дело с каким-нибудь сумасшедшим, вырвавшимся из сумасшедшего дома, все дальше и дальше пятился от него к двери в залу в величайшем изумлении и ужасе, сделавшись желтым, как шафран. Но сборщик податей, видя, что он вот-вот ускользнет от него, произвел быстрый поворот назад и кругом и поместился между ним и дверью в залу суда, закрыв собою выход. И кади, не видя ни одного сторожа, ни кого-либо, кого можно было бы позвать на помощь, решил действовать путем кротости, осторожности и уступок; и он сказал сборщику податей:
— Вероятно, о господин мой, ты потерял своего осла и, как мне кажется, желал бы возместить потерю. Ничто, по моему мнению, не может быть справедливее. Так вот тебе от меня триста драхм, дабы ты мог купить себе другого. А так как сегодня базарный день и большой выбор домашнего скота, то тебе нетрудно будет выбрать за эту цену самого лучшего осла. Уассалам!
И, говоря таким образом, он вынул из пояса своего триста драхм, вручил их сборщику податей, который принял этот дар, и возвратился в залу заседаний, приняв важный и озабоченный вид, как если бы только что выслушал сообщение о весьма серьезном деле. И он говорил самому себе: «Клянусь Аллахом! Я сам виноват, что потерял таким образом эти триста драхм. Но это все же лучше, чем довести это дело до скандала в присутствии моих подсудимых. Да к тому же я отлично сумею вознаградить себя относительно денег, описывая имущество обвиняемых».
И он снова занял свое место и возобновил судебное заседание.
Вот и все, что случилось с ним.
Что же касается сборщика податей, то о нем скажу вот что. Когда он явился на базар, чтобы купить себе осла, то принялся внимательно, не стесняясь временем, осматривать всех предлагаемых животных одного за другим.
И наконец, заметив отличного осла, казалось, отвечающего всем поставленным условиям, он подошел, чтобы осмотреть его вблизи, как вдруг узнал собственного осла. И осел также узнал его и, заложив назад уши, принялся сопеть и кричать от радости. Но сборщик податей, сильно задетый его дерзостью после всего, что произошло, стал пятиться от него, махая на него руками, и воскликнул:
— Нет, клянусь Аллахом, я уж, конечно, не тебя куплю теперь, если мне будет нужен верный осел, ибо, будучи то кади, то ослом, ты вовсе не годишься мне!
И он отошел, оскорбленный дерзостью осла своего, который имел смелость предлагать ему взять его обратно. И он купил себе другого и поспешил вернуться домой, чтобы оседлать его и отправиться на нем в путь, после того как рассказал супруге своей обо всем, что с ним произошло.
И таким образом, благодаря изобретательному уму молодой женщины, жены сборщика податей, все были удовлетворены, и никто не потерпел ущерба.
Ибо возлюбленный ее получил деньги, в которых нуждался, муж приобрел себе лучшего осла, не истратив ни одной драхмы из своего кармана, а кади не замедлил возместить убыток, честно взыскав со своих признательных подсудимых вдвое больше того, что он дал сборщику податей.
Вот и все, о царь благословенный, что известно мне об осле-кади.
Но Аллах еще мудрее!
Когда султан выслушал эту историю, он воскликнул:
— О сахарные уста, о чудеснейший из собеседников, я назначаю тебя первым придворным!
И он велел тотчас же украсить его знаками нового чина и усадить его подле себя и сказал ему:
— Клянусь жизнью моей, о первый придворный мой, ты, наверное, знаешь еще какую-нибудь историю, и мне очень хотелось бы, чтобы ты рассказал ее мне.
И рыбак, потребитель гашиша, сделавшийся первым придворным по велению судьбы, ответил:
— От чистого сердца и в знак должного почтения!
И, покачивая головой, он так повел рассказ свой…
Но на этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что приближается утро, и скромно приостановила свой рассказ.
А когда наступила
она сказала:
И рыбак, потребитель гашиша, сделавшийся первым придворным по велению судьбы, ответил:
— От чистого сердца и в знак должного почтения!
И, покачивая головой, он так повел рассказ свой: