О господин мой султан, и ты, о справедливый визирь, и ты, мой бывший сотоварищ по заточению, знайте, что причина моего заключения в этот маристан еще более удивительна, чем та, о которой вы только что слышали. Ибо мой сотоварищ, который был здесь заперт как сумасшедший, подвергся этому по своей собственной вине и по причине своего легковерия и самоуверенности. Но я если и согрешил, то сделал это в направлении совершенно обратном, как вы сейчас услышите, если только, конечно, вы позволите мне изложить все по порядку.
И султан, и его визирь, и новый придворный отвечали все вместе: — Ну конечно!
И визирь прибавил:
— Впрочем, чем больше ты внесешь порядка в рассказ свой, тем больше мы будем расположены считать тебя несправедливо причисленным к умалишенным.
И молодой человек начал свою историю так:
— Знайте же, о господа и венец на моей голове, что я также купец, сын купца, и что, прежде чем я был ввергнут в этот маристан, я имел лавку на базаре и продавал женам богатых господ браслеты и прочие украшения всех видов и сортов. И в ту пору, к которой относится начало этой истории, мне было не более шестнадцати лет от роду, но и тогда уже я славился по всему базару моей степенностью, честностью, основательной головой и серьезностью в делах. И я никогда не пытался завязать разговор с какой-нибудь из дам-покупательниц и никогда не говорил ни слова более того, сколько в точности было необходимо для заключения сделки. И особенно я придерживался предписаний Корана и не поднимал никогда глаз ни на одну женщину из дочерей мусульман. И купцы ставили меня в пример своим сыновьям, когда приводили их с собой в первый раз на базар. И уже не одна мать пыталась вступать в переговоры с моей матерью относительно какого-нибудь почетного для меня брака. Но моя мать воздерживалась от ответа до лучшего случая и обходила вопросы, ссылаясь на мои юные годы, и на то, что я единственный сын, и на слабое мое телосложение.
И вот когда я однажды сидел перед моей книгой счетов и проверял ее содержание, в мою лавку вошла хитрая маленькая негритянка, которая вежливо поклонилась мне и сказала:
— Это, вероятно, лавка господина купца такого-то?
И я отвечал:
— Совершенно верно!
Тогда она вытащила из-за пазухи, с бесконечными предосторожностями и осторожно оглядываясь направо и налево своими негритянскими глазами, маленькую записку и протянула ее мне со словами:
— Вот это от госпожи моей. И она ожидает благосклонного ответа.
И, передав мне бумажку, она отошла в сторону, дожидаясь моего решения.
А я, развернув записку, прочитал ее и нашел, что она содержит оду, написанную пламенными стихами в мою похвалу и в мою честь. И в заключительных строках было имя той, которая называла себя моей возлюбленной.
Тогда я, господин мой султан, почувствовал себя чрезвычайно обиженным этой попыткой, и счел это тяжким оскорблением моего доброго имени, и даже усмотрел здесь покушение вовлечь меня в какое-нибудь опасное и запутанное похождение. И я разорвал в клочки это объяснение и растоптал его. Потом я повернулся к маленькой негритянке, схватил ее за ухо и дал ей несколько оплеух и чувствительных подзатыльников. И я закончил расправу с ней ударом ногой, от которого она вылетела из моей лавки. И я плюнул ей в лицо, и сделал это совершенно открыто, чтобы все соседи видели мой поступок и не могли сомневаться в моей мудрости и моей добродетели. И я закричал ей:
— Ах ты, дочь тысячи бесстыдных рогоносцев, ступай доложи обо всем этой дочери сводников, госпоже твоей!
И все мои соседи, увидав это, начали перешептываться друг с другом от удивления; и один из них показал на меня пальцем своему сыну и сказал ему:
— Да будет благословение Аллаха над головой этого добродетельного молодого человека! О, если бы ты, сын мой, умел в его возрасте отталкивать предложения проклятых развратниц, которые подкарауливают хороших молодых людей!
И вот, о господа мои, все это произошло, когда мне было шестнадцать лет. И поистине, только теперь я вижу, насколько мое поведение было невежливо, лишено смысла и исполнено глупого тщеславия и неуместного самолюбия, насколько оно было лицемерно, малодушно и грубо. И хотя впоследствии за этот скотский поступок я испытал много неприятного, я все-таки нахожу, что я заслужил гораздо большего и что даже эта цепь, надетая на мою шею совершенно по другим причинам, следовала мне за мою бессмысленную выходку. Но как бы то ни было, я не хочу смешивать месяц Шаабан с месяцем Рамаданом и буду продолжать мою историю по порядку.
Итак, о господа мои, со времени этого происшествия прошли дни, и месяцы, и годы, и я сделался вполне взрослым человеком. И я узнал женщин и все последующее, хотя и оставался еще девственником; и я чувствовал, что уже действительно наступил час избрать какую-нибудь молодую девушку, которая могла бы быть моей супругой перед Аллахом и матерью моих детей. И вот мое желание должно было исполниться, как вы сейчас услышите. Но я не предвосхищаю ничего и буду рассказывать все по порядку.
И действительно, однажды в послеполуденное время я увидел, что к моей лавке подходит, посреди пяти или шести сопровождавших ее белых рабынь, юная дева любви, в драгоценных уборах, блистающая золотом и камнями, с руками, выкрашенными лавзонией, и с косами, ниспадающими на плечи, которая приближалась во всей своей грации, покачиваясь с благородством и манерностью.
На этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что наступает утро, и скромно умолкла.
А когда наступила
ВОСЕМЬСОТ ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ НОЧЬ,
она сказала:
Однажды в послеполуденное время я увидел, что к моей лавке подходит, посреди пяти или шести сопровождавших ее белых рабынь, юная дева любви, в драгоценных уборах, блистающая золотом и камнями, с руками, выкрашенными лавзонией, и с косами, ниспадающими на плечи, которая приближалась во всей своей грации, покачиваясь с благородством и манерностью. И она вошла, как царица, в мою лавку в сопровождении своих рабынь и уселась, соблаговолив бросить мне грациозное приветствие. И она сказала мне:
— О молодой человек, найдется ли у тебя хороший выбор золотых и серебряных украшений?
И я отвечал:
— О госпожа моя, каких угодно сортов!
Тогда она попросила меня показать ей браслеты для ног. И я ей принес самые тяжелые и самые красивые, какие только бывают для ног. И она бросила на них небрежный взгляд и сказала:
— Примерь их мне!
И тотчас же одна из ее рабынь наклонилась и, приподняв край шелковой одежды ее, открыла моим взорам самую тонкую, самую белую лодыжку, какая только выходила из рук Творца. И я стал примерять ей браслеты, но не мог найти ни одного достаточно узкого для очаровательного изящества этих ног, отлитых в формы совершенства. И она, увидав мое затруднительное положение, улыбнулась и сказала:
— Это неважно, о молодой человек! Я могу спросить у тебя что-нибудь другое. Но прежде скажи мне вот что. Домашние мне говорят, что у меня ноги как у слона. Верно ли это?
И я воскликнул:
— Имя Аллаха над тобой, и вокруг тебя, и над совершенством твоих ножек, о госпожа моя! Даже газель, увидав их, зачахла бы от зависти!
Тогда она сказала мне:
— А я думала, наоборот. — Потом она прибавила: — Покажи мне еще браслеты!
И я, чувствуя, что глаза мои полны еще видением этих восхитительных ног, пошел поискать самые лучшие и самые узкие браслеты, какие только делаются из золота и эмали, и принес их ей.
Но она сказала мне:
— Примерь их мне сам! Я сегодня что-то устала!
И тотчас же одна из рабынь поспешила к ней и приподняла рукава своей госпожи. И моим глазам представилась рука — гай! гай! — шея лебедя! Белее и глаже хрусталя! И на конце руки кисть и пальцы — гай! гай! — леденцы! О господин мой, засахаренные финики! Радость души, наслаждение, чистейшее и возвышеннейшее наслаждение! И я, наклонившись, начал примерять на эту дивную руку браслеты. Но даже самые узкие из них, изготовленные для рук детей, оскорбительно болтались на этих тонких, прозрачных запястьях; и я поспешил отойти, опасаясь, как бы прикосновение их не повредило этой нежнейшей коже.
И она улыбнулась мне, видя мое смущение, и сказала:
— Что это ты увидел, о молодой человек? Разве я однорука, или, может быть, у меня утиные лапы, или же лапы бегемота?
И я воскликнул:
— Имя Аллаха над тобой, и вокруг тебя, и над округлостью белой руки твоей, и над тонкостью детского запястья твоего, и над изяществом твоих пальцев, подобных пальцам гурий, о госпожа моя!
И она сказала мне:
— Что ты?! Разве это верно?! А между тем у нас дома так часто все говорили совсем наоборот. — Потом она прибавила: — Дай мне посмотреть ожерелья и золотые нагрудники!
И я, опьяненный без вина, поспешил принести ей все, что было у меня самого богатого и самого тонкого из ожерелий и золотых нагрудников. И тотчас же одна из рабынь осторожно и благоговейно приоткрыла шею и часть груди госпожи своей. И — гола! гола! — две груди! Две сразу! О господин мой! Две, из розовой слоновой кости, округлые, упругие, показались на ослепительной белизне тела ее. И они казались висящими на мраморной шее, как два близнеца на шее их матери. И я при виде этого не мог не воскликнуть, отворачивая голову:
— Закрой! Закрой! Да набросит на тебя Аллах покров Свой!
И она сказала мне:
— Что?! Ты не хочешь примерять мне ожерелья и нагрудники?! Но это неважно! Я спрошу у тебя что-нибудь другое. Но прежде скажи мне: разве я безобразна или грудаста, как буйволица, или черна, или волосата? Или же я худа и суха, как соленая рыба, или, быть может, моя грудь плоска, как столярный верстак?
И я воскликнул:
— Имя Аллаха над тобой, и вокруг тебя, и над твоими скрытыми прелестями, и над твоими скрытыми плодами, и над всей твоей скрытой красотой, о госпожа моя!
И она сказала:
— Но неужели меня обманывали те, которые так часто утверждали, что невозможно найти ничего безобразнее моих скрытых форм?! — И она прибавила: — Пусть будет так! Но если ты не смеешь, о молодой человек, примерять ожерелья и нагрудники, не можешь ли ты, по крайней мере, примерить на мне пояс?
И я принес ей самые гибкие и легкие пояса, какие только могут быть, из филигранного золота и скромно положил их к ногам ее. Но она мне сказала:
— Нет! Нет! Ради Аллаха, примерь их сам!
И я, о господин мой султан, не мог ответить иначе, как только послушанием и повиновением, и, представляя себе наперед, какова могла быть тонкость стана этой газели, я выбрал самый маленький и самый узкий из поясов и под платьем и покрывалами надел на стан ее. Но этот пояс, сделанный на заказ для одной малолетней царевны, оказался слишком широким для этого стана, столь тонкого, что он не отбрасывал на землю тени; и столь прямого, что он мог привести в отчаяние пишущего букву «алеф»; и столь гибкого, что он мог бы заставить дерево бан засохнуть с досады; и столь нежного, что из зависти к нему мог бы растопиться комок самого свежего масла; и столь стройного, что он мог бы заставить бежать от стыда молодого павлина; и столь волнистого, что он заставил бы зачахнуть стебель бамбука. И, увидав, что я не могу найти решительно ничего из того, что требовалось ей, я был совершенно смущен и даже не знал, как и оправдаться.
Но она сказала мне:
— Что же, вероятно, я безобразна, с двойным горбом позади и с двойным горбом впереди, с отвратительным животом и спиною верблюда?
И я воскликнул:
— Имя Аллаха над тобой, и вокруг тебя, и над станом твоим, и над тем, что предшествует ему, и над тем, что сопутствует ему, и над тем, что следует за ним, о госпожа моя!
Она же сказала мне:
— Я поражена, о молодой человек! Мне так часто говорили дома совершенно обратное, что вполне уверили меня в моем безобразии! Но как бы то ни было, если ты не можешь найти для меня пояса, я надеюсь, что не окажется невозможным найти для меня серьги и золотую диадему, чтобы сдерживать мои волосы!
И, говоря это, она сама откинула со своего лица покрывало и открыла моим взорам лицо свое, которое было точно луна, шествующая к четырнадцатой своей ночи. И когда я увидел эти два драгоценных камня — ее вавилонские глаза, — и ее анемоновые щеки, и ее маленький ротик — коралловый ящичек с перламутровым браслетом внутри, — и все ее поразительное лицо, у меня остановилось дыхание и я не мог сделать ни одного движения, чтобы достать ей то, что она требовала от меня.
И она улыбнулась и сказала мне:
— Я понимаю, молодой человек, ты потрясен моим безобразием. Я действительно знаю это, столько раз я слышала, как повторяли мне, что мое лицо отвратительно, что оно покрыто ямками оспы и грубо, что я крива на правый глаз и коса на левый, что у меня нос безобразный и в прыщах, что у меня рот зловонный и с шатающимися зубами, без десен и что, наконец, у меня безобразные и подрезанные уши. И я уже не говорю ни о чесоточной коже моей, ни о моих редких и коротких волосах, ни обо всех моих невидимых внутренних ужасах!
И я воскликнул:
— Имя Аллаха над тобой, и вокруг тебя, и над твоей красотой видимой, о госпожа моя, и над твоей красотой невидимой, о облеченная сиянием, и над твоей чистотой, о дочь лилии, и над твоим благоуханием, о роза, и над твоим блеском и белизной, о жасмин, и над всем, что можно видеть, что можно обонять, чего можно касаться! И счастлив тот, кто может видеть тебя, обонять и касаться!
И от волнения я чувствовал себя уничтоженным и опьяненным до смерти.
Тогда юная дева любви посмотрела на меня, улыбаясь продолговатыми своими глазами, и сказала мне:
— Увы! Увы! И почему это отец мой настолько ненавидит меня, что приписывает мне все те отвратительные недостатки, которые я тебе перечислила?! Потому что это и есть мой отец и никто иной, который постоянно пытался меня уверить во всех этих мнимых ужасах моей особы. Но хвала Аллаху, Который доказал мне совершенно обратное при твоем посредстве! И теперь я совершенно убеждена в том, что отец мой не обманывал меня, но что сам находится под влиянием галлюцинаций, которые заставляют его видеть вокруг только одно безобразие. И что касается меня, то он готов, чтобы избавиться от моего вида, который тяготит его, продать меня как рабыню на рынке бракованных рабов.
И я, о господин мой, воскликнул:
— Но кто же твой отец, о владычица красоты?
Она отвечала:
— Это шейх-уль-ислам[18] собственной персоной!
И я, воспламеняясь, воскликнул:
— Э, клянусь Аллахом! Быть может, вместо того чтобы продавать тебя на рынке рабов, он согласится выдать тебя за меня замуж?
И она сказала:
— Мой отец человек честный и добросовестный. И поскольку он воображает, что его дочь отвратительное чудовище, он не захочет дать согласие на союз ее с молодым человеком, обладающим такими достоинствами, как ты. Но быть может, несмотря на это, ты найдешь возможным выразить ему твое желание. И я хочу указать тебе некоторые средства, при помощи которых тебе, вероятно, удастся убедить его. — И после этих слов юная дева совершенной любви несколько минут подумала и сказала: — Вот что. Когда ты предстанешь перед отцом моим, шейх-уль-исламом, и когда ты сделаешь твое брачное предложение, он тебе наверно скажет: «О сын мой, необходимо открыть тебе глаза! Знай, что моя дочь калека, разбита параличом, горбата…» Но ты прервешь его, сказав: «Я доволен! Я доволен!» И он будет продолжать: «Моя дочь одноглаза, корноуха[19], зловонна, колченога, слюнява и нечистоплотна в постели…» Но ты прервешь его, сказав: «Я доволен! Я доволен!» И он будет продолжать: «О несчастный, моя дочь омерзительна, порочна, сонлива, вонюча.» Но ты прервешь его опять, сказав: «Я доволен! Я доволен!» И он будет продолжать: «Но ты еще всего не знаешь, о несчастный! Моя дочь усата, брюхата, с отвислыми грудями, однорука, кривонога, косоглаза, с носом, покрытым лоснящимися прыщами, с лицом, изрытым оспой, со зловонным ртом, с шатающимися и лишенными десен зубами, она отвратительна внутри, плешива, невероятно чесоточна, она ужас во всех отношениях, она гнусное проклятие!» И, предоставив ему до конца вылить на меня весь этот кувшин бранных слов, ты скажешь ему: «Э, клянусь Аллахом, я доволен! Я доволен!»
В эту минуту Шахерезада заметила, что брезжит рассвет, и со свойственной ей скромностью умолкла.
Но когда наступила
ВОСЕМЬСОТ ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ НОЧЬ,
она сказала:
И предоставив ему до конца вылить на меня весь этот кувшин бранных слов, ты скажешь ему: «Э, клянусь Аллахом, я доволен! Я доволен!»
И когда я выслушал эти слова, о господин мой, при одной только мысли, что подобные эпитеты могли быть приложены отцом ее к этой деве совершенной любви, я почувствовал, что кровь приливает к голове моей от негодования и гнева. Но так как все-таки было необходимо пройти через это испытание, чтобы достичь брака с этой совершеннейшей из газелей, я сказал ей:
— Испытание тяжело, о госпожа моя, и я могу умереть, слушая, как твой отец поносит тебя. Но Аллах даст мне необходимые силы и бодрость духа! — Потом я прибавил: — Когда же могу я предстать между рук достопочтенного шейх-уль-ислама, отца твоего, чтобы сделать ему мое предложение?
И она отвечала мне:
— Непременно завтра же утром.
И при этих словах она встала и покинула меня в сопровождении молодых девушек, рабынь своих, простившись со мною улыбкой. И душа моя последовала по следам ее и прилепилась к ногам ее, тогда как я оставался в моей лавке жертвой невыносимых мук ожидания и страсти.
И вот на следующий день в назначенное время я не преминул отправиться к дому шейх-уль-ислама, у которого я попросил аудиенции, приказав передать ему, что у меня есть к нему неотложное дело чрезвычайной важности. И он без проволочек принял меня, осмотрительно вернул мне мое приветствие и пригласил сесть. И я заметил, что это был старец почтенного вида, с совершенно белой бородой, с полной благородства и величия осанкой, но в то же время в лице его и в глазах его виднелась безнадежная печаль и неутешная скорбь.
И я подумал: «Совершенно верно! Он страдает галлюцинацией безобразного. Да защитит его Аллах!»
Потом, сев только после второго приглашения из снисхождения и уважения к его возрасту и его высокому положению, я вновь повторил мои приветствия и поклоны, и повторил их в третий раз, каждый раз поднимаясь. И, выказав ему таким образом мою благовоспитанность и знание общественных приличий, я сел снова, но только на самый край кресла, и принялся ждать, чтобы он первый начал разговор и спросил меня о сущности моего дела.
И после того как дежурный ага[20] предложил нам по обычаю прохладительные напитки, и после того как шейх-уль-ислам перекинулся со мною несколькими незначительными словами о жаре и засухе, он сказал мне:
— О купец такой-то, чем же я могу быть тебе полезен?
И я отвечал:
— О господин мой, я предстал между рук твоих умолять тебя и ходатайствовать пред тобою по поводу госпожи, скрывающейся за занавесями целомудрия в почтенном доме твоем, жемчужины, запечатанной печатью сохранности, цветка, сокрытого в чашечке скромности, высокой дочери твоей, знаменитой девы, с которой я, недостойный, желаю соединиться законными узами и установленным договором.
При этих словах я увидел, что лицо почтенного старца потемнело, потом пожелтело и чело его печально склонилось к земле. И он оставался некоторое время погруженным в тяжелые мысли о дочери своей, без сомнения. Потом он медленно поднял голову и сказал мне с бесконечной печалью в голосе:
— Да сохранит Аллах твою молодость и да осенит тебя навсегда благодатью Своей, о сын мой! Но дочь моя, которая живет в доме моем за занавесями целомудрия, безнадежна. И из этого ничего нельзя сделать, и из этого ничего нельзя извлечь. Потому что…
Но я, о господин мой султан, я вдруг прервал его, вскрикнув:
— Я доволен! Я доволен!
И почтенный старец сказал мне:
— Да прольет на тебя Аллах благодеяния Свои, о сын мой! Но моя дочь не соответствует такому прекрасному человеку, как ты, полному приятных достоинств, силы и здоровья, ибо она несчастная калека, рождена матерью до срока вследствие пожара. И она настолько же безобразна и отвратительна, насколько ты хорош и привлекателен. И так как необходимо, чтобы ты был поставлен в известность относительно причин, вынуждающих меня отклонить твое предложение, я могу, если только ты этого желаешь, описать тебе ее, ибо страх перед Аллахом жив в сердце моем и я не могу вводить тебя в заблуждение.
Но я воскликнул:
— Я беру ее со всеми ее недостатками, и я доволен, совершенно доволен!
Но он сказал мне:
— Ах, сын мой, не обязывай отца, который дорожит достоинством своих близких, говорить о дочери своей в оскорбительных для нее выражениях. Но твоя настойчивость вынуждает меня сказать тебе, что, вступая в брак с моей дочерью, ты вступаешь в брак с самым страшным чудовищем настоящего времени. Ибо это создание, один вид которого…
Но я, избегая страшного перечисление ужасов, которыми он собирался поразить слух мой, прервал его и воскликнул с выражением, в которое я вложил всю душу мою и все желание мое:
— Я доволен! Я доволен! — И я прибавил: — Аллах над тобой, о отец мой, избавь себя от боли говорить о твоей почтенной дочери в оскорбительных выражениях, ибо, что бы ты ни сказал мне и сколько бы ни было отталкивающего в том описании, которое ты можешь мне сделать, я буду настаивать на браке, потому что у меня особенное влечение ко всяким ужасам того рода, какими страдает дочь твоя, и, повторяю тебе, я принимаю ее такою, какая она есть, и я доволен, доволен, доволен!
Когда шейх-уль-ислам услышал, что я говорю таким образом, и когда он понял, что мое решение непоколебимо и мое желание неизменно, он всплеснул руками от неожиданности и удивления, и сказал мне:
— Я очистил свою совесть перед Аллахом и перед тобою, о сын мой, и ты не можешь обвинять никого, кроме самого себя, за этот безумный поступок. Но с другой стороны, священные предписания запрещают мне препятствовать осуществлению твоего желания, и я не могу не дать тебе моего согласия.
И, дойдя до пределов радости, я поцеловал у него руку и пожелал, чтобы брак был заключен и свадьба отпразднована тотчас же.
И он сказал мне со вздохом:
— Тому нет препятствий!
И договор был написан и скреплен свидетелями; и в нем было оговорено, что я принимаю мою жену со всеми ее пороками, ее уродствами, немощами, нескладностями, болезнями, со всеми ее безобразиями и со всем остальным в этом роде. И тут же равным образом было оговорено, что, если по той или иной причине я разведусь с нею, я должен выплатить ей как выкуп за развод и как приданое двадцать кошельков по тысяче золотых динаров. И я, разумеется, от всего сердца принял все эти условия. И впрочем, я принял бы условия даже гораздо более невыгодные для меня.
И вот после того как договор был написан, мой дядя, отец жены моей, сказал мне:
— О такой-то, мне кажется, лучше всего будет довести до конца свадебные обряды в моем доме и устроить здесь твое супружеское жилище, потому что перенесение твоей немощной жены отсюда в твой отдаленный дом могло бы представить значительные затруднения.
И я отвечал:
— Слушаю и повинуюсь!
И, сгорая от нетерпения, я говорил себе: «Клянусь Аллахом! Возможно ли это на самом деле, что я, темный купец, сделался обладателем этой юной девы совершенной любви, дочери высокочтимого шейх-уль-ислама?! И действительно ли это, что я сейчас буду тешиться ее красотою, и брать ее сколько угодно, и сколько угодно вкушать от ее скрытых прелестей, и пить их, и наслаждаться ими до насыщения?!»
И когда наконец наступила ночь, я вступил в брачный покой, прочитав вечернюю молитву, и с бьющимся от волнения сердцем я приблизился к жене моей, приподнял с ее головы покрывало и открыл лицо ее. И я увидел ее душою моею и глазами моими.
Да истребит Аллах нечистого, о господин мой султан, и да не допустит тебя никогда быть свидетелем зрелища, подобного тому, какое открылось взорам моим!
Я увидел человеческое создание, самое безобразное, отвратительное, отталкивающее, гнусное и противное, какое только можно было увидеть в самом тяжелом кошмаре. И поистине, этот предмет отвращения был еще более ужасен, чем тот, который мне описывала молодая девушка, — это было чудовище безобразия, это было столь ужасающее отрепье, что мне было бы невозможно, о господин мой, описать ее без того, чтобы у меня не сделалось сердцебиение и чтобы я не упал без чувств к ногам твоим. Но мне достаточно тебе сказать, что та, которая стала моей женой с собственного моего согласия, заключала в своей особе все пороки законные, и все мерзости незаконные, и все непристойности, и все зловоние, и все отвратительное, и все жестокое, и все гнусное, и все омерзительное, чем только могли бы быть осквернены существа, над которыми тяготеет проклятие. И я, заткнув нос и отвернув голову, уронил ее покрывало и ушел в самый отдаленный угол комнаты, ибо, если бы даже я был способен есть крокодилов, как жители Фиваиды[21], я не мог бы принудить души своей к плотскому сближению с созданием, которое оскорбляло бы до такой степени лицо Творца своего.
И, сев в своем углу, повернувшись лицом к стене, я почувствовал, как все заботы мира вторгаются в мой разум и вся боль мира поднимается в чреслах моих. И я застонал от всего сердца. Но я не имел права ни сказать слово, ни выразить малейшей жалобы, так как я взял ее себе в жены по собственному побуждению. И это был я сам, собственной персоной, который каждый раз прерывал отца ее, восклицая: «Я доволен! Я доволен!»
И я сказал себе: «Эге! Вот какова она, дева совершенной любви! Ах, умри, умри, умри! Ах, идиот! Ах, глупая скотина! Ах, поганая свинья!»
И я кусал себе пальцы и молча щипал себе руки. И гнев на самого себя час от часу возрастал во мне, и я провел всю эту роковую ночь среди мучений, как если бы я был подвергнут пыткам в тюрьме мидийцев[22] или дейлемитов[23].
На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила наступление утра и скромно умолкла.
А когда наступила
ВОСЕМЬСОТ СОРОКОВАЯ НОЧЬ,
она сказала:
И я провел всю эту роковую ночь среди мучений, как если бы я был подвергнут пыткам в тюрьме мидийцев или дейлемитов.
И вот с рассветом я поспешил выйти из моего брачного покоя и побежал в хаммам, чтобы очиститься от прикосновения к этой жене ужаса. И, совершив свои омовения, сопровождая их ритуалом гусль[24] по причине нечистоты, я отправился немного поспать. После этого я вернулся в мою лавку и уселся в ней, испытывая головокружение, точно пьяный без вина.
И тотчас же мои друзья, и торговцы, знакомые со мною, и наиболее почтенные разного звания люди на базаре начали являться ко мне и поодиночке, и по двое, и по трое, и больше, и все они приходили поздравить меня и принести свои благопожелания.
И одни говорили:
— Благодать! Благодать! Благодать! Да будет с тобою радость! Да будет с тобою радость!
И другие говорили:
— Э, сосед наш, мы не знали тебя таким скаредным! Где же пир, сласти, шербеты, печенья, блюда халвы, где то, где другое?! Клянемся Аллахом, мы думаем, что прелести юной девушки, жены твоей, перевернули мозг твой и заставили забыть друзей и потерять память о твоих простейших обязанностях. Но это неважно! Да будет с тобой радость! Да будет с тобой радость!
И я, о господин мой, не мог разобраться, смеются ли они надо мной или действительно поздравляют меня, и я не знал, как мне держаться, и ограничился только тем, что сделал несколько неопределенных жестов и отвечал несколькими незначительными словами. И я чувствовал, что мой нос расширяется от накипавшей во мне ярости, и глаза мои готовы излить слезы отчаяния.
И мое мучение продолжалось, таким образом, с раннего утра и до часа полуденной молитвы, и купцы частью разошлись по мечетям, частью отправились на полуденный отдых — и что же! В нескольких шагах передо мною я увидел деву совершенной любви, именно ее, ту самую, которая была виновницей моих злоключений и причиной моих пыток!
И она приближалась ко мне, улыбаясь, среди своих пяти рабынь, и она мягко изгибалась, и сладострастно покачивалась вправо и влево в своих нарядах и шелках, гибкая, точно молодой ствол дерева бан посреди благоухающего сада. И она была покрыта еще более роскошными драгоценными украшениями, чем накануне, и поступь ее была столь поразительна, что жители базара, чтобы лучше видеть ее, становились шпалерами на ее пути. И с ребяческим выражением лица она вошла в мою лавку, и бросила мне самый грациозный «са-лам», и сказала мне, усаживаясь:
— Да будет для тебя сегодняшний день днем благословения, о господин мой Ала ад-Дин, и да утвердит Аллах твое благоденствие и твое счастье, и да приведет все к твоему благополучию! И да будет с тобою радость! Да будет с тобою радость!
Я же, о господин мой, лишь только заметил ее, насупил брови и начал проклинать ее в сердце своем. Но когда я увидел, с какой смелостью она играла мною и как она вызывала меня после своего поступка, я не мог уже долее сдерживаться, и вся грубость моя, на которую я только был способен, пришла мне на уста, и я разразился бранью, говоря ей:
— О котел вара, о кастрюля смолы, о колодезь вероломства! Что я тебе сделал, что ты так гнусно обошлась со мною и повергла меня в безысходную пучину?! Да будешь ты проклята Аллахом, да будет проклят час нашей встречи, да почернеет навсегда лицо твое, о распутница!
Но она, не выказывая ни малейшего волнения, с улыбкой отвечала мне:
— А, барабанщик, ты разве забыл свою вину против меня, и твои поношения на мое послание в стихах, и твое оскорбительное обращение с моей негритянкой, и ту брань, которой ты осыпал ее, и удар ногой, которым ты наградил ее, и ту брань, которую ты послал через нее мне?
И, сказав это, молодая девушка опустила свое покрывало и поднялась, чтобы уйти.
И тут-то, о господин мой, я понял, что я пожал лишь то, что посеял, и я почувствовал всю тяжесть прежней своей грусти, и увидел, насколько ненавистна во всех отношениях угрюмая добродетель и насколько отвратительно лицемерное благочестие. И в ту же минуту я бросился к ногам юной девы совершенной любви и стал умолять ее простить меня, говоря:
— Я наказан! Я наказан! Я поистине наказан за все!
И я говорил ей слова сладостные и нежные, точно капли дождя в выжженной пустыне, и наконец попросил ее остаться. И она удостоила меня прощения и сказала мне:
— На этот раз я согласна простить тебя, но пусть это не возобновляется!
И я воскликнул, целуя край ее одежды:
— О госпожа моя, я в твоей власти, я раб твой и жду с твоей помощью освобождения от того, что тебе известно!
И она сказала, улыбаясь:
— Я уже обдумала это. И как я сумела захватить тебя в мои сети, так же я сумею и освободить тебя.
И я воскликнул:
— Йа Аллах! Йа Аллах! Поторопись! Поторопись!
Тогда она сказала мне:
— Выслушай мои слова, вникни в мои указания — и ты наверняка избавишься, и без труда, от жены твоей.
И я склонился перед нею, говоря:
— О роса! О прохлада!
И она продолжала:
— Поднимайся и ступай к подножию крепости, поищи там скоморохов, фигляров, шарлатанов, шутов, танцовщиков, акробатов, балагуров, вожаков обезьян, вожаков медведей, барабанщиков, трубачей, дудочников, литаврщиков и всевозможных других шутников и условься с ними, чтобы они пришли к тебе во дворец шейх-уль-ис-лама, отца жены твоей. И перед их приходом расположись вместе с ним за прохладительными напитками на крыльце, выходящем во двор дома.
И они, когда придут, начнут приветствовать и поздравлять тебя, говоря: «О сын нашего дяди, о кровь наша, о зеница нашего ока, мы пришли разделить твою радость в этот благословенный день твоей свадьбы! Поистине, нас радует высокое положение, которого ты достиг! И когда ты будешь краснеть за нас, мы почтем за честь быть в родстве с тобою, и когда, забывая о твоих родителях, ты будешь гнать нас и выводить нас, мы не уйдем от тебя, ибо ты сын нашего дяди, наша кровь, зеница нашего ока!»
И тогда ты прикинешься, что очень смущен оглашением твоего родства с ними, и, чтобы избавиться от них, начнешь бросать в их толпу пригоршнями драхмы и динары.
И, увидев все это, шейх-уль-ислам, без всякого сомнения, будет расспрашивать тебя, и ты ответишь ему, опуская голову: «Я должен сказать тебе истину, так как мои родственники выдали меня. Мой отец действительно был балагур, вожак медведей и обезьян, таково занятия моей семьи и ее происхождение. Но впоследствии Воздаятель открыл пред нами двери успеха, и мы снискали уважение всех купцов базара и их главы». И отец жены твоей скажет тебе: «Итак, ты сын балагура из племени акробатов и вожаков обезьян?» И ты ответишь: «Невозможно, чтобы я отрекся от моего происхождения и моей семьи из любви к твоей дочери и из внимания к ее высокому положению, потому что кровь не отрекается от крови, и ручей не отрекается от своего источника». И он скажет тебе без всякого сомнения: «В таком случае, о молодой человек, необходимо уничтожить брачный договор, так как ты скрыл от нас свое племя и происхождение. И неудобно, чтобы ты оставался супругом дочери шейх-уль-ислама, верховного главы всех кади, восседающего на ковре закона, шерифа[25] и ученого, род которого восходит до родителей посланника Аллаха! И неудобно, чтобы его дочь, как бы она ни была обойдена благодеяниями Воздаятеля, находилась в распоряжении сына шута». И ты возразишь ему на это: «Ла! Ла! Йа эфенди[26], твоя дочь — моя законная жена, и каждый из ее волос стоит тысячу жизней. И я, клянусь Аллахом, не разведусь с нею, хотя бы ты предлагал мне все царства мира!»
Но мало-помалу ты допустишь его убедить тебя, и, когда слово «развод» будет произнесено, ты неохотно согласишься разойтись с супругой твоей. И ты произнесешь трижды в присутствии шейх-уль-ислама и двух свидетелей формулу развода. И когда ты таким образом развяжешься с нею, ты вернешься сюда и найдешь меня здесь. И Аллах устроит то, что останется устроить.
И при этой речи юной девы совершенной любви я почувствовал, как расширяются опахала моего сердца, и я воскликнул:
— О царица ума и красоты, долг повиноваться тебе — над головой моей и пред очами моими!
В эту минуту Шахерезада заметила, что восходит утренняя заря, и с присущей ей скромностью умолкла.
А когда наступила
ВОСЕМЬСОТ СОРОК ПЕРВАЯ НОЧЬ,
она сказала:
И при этой речи юной девы совершенной любви я почувствовал, как расширяются опахала моего сердца, и я воскликнул:
— О царица ума и красоты, долг повиноваться тебе — над головой моей и пред очами моими!
И, простившись с нею и оставив ее в моей лавке, я пошел на площадь, раскинувшуюся у подножия крепости, и вступил в переговоры с главой корпорации фигляров, скоморохов, шарлатанов, шутов, танцовщиков, акробатов, балагуров, вожаков обезьян, вожаков медведей, барабанщиков, трубачей, дудочников, флейтистов и всяких других гаеров[27]; и я условился с этим главою относительно выполнения моего плана, пообещав ему значительное вознаграждение. И, получив от него обещание исполнить все по моему желанию, я пошел впереди него и вошел во дворец шейх-уль-ислама, отца жены моей, и уселся рядом с ним на крыльце, выходящем во двор.
И за шербетами я едва успел перекинуться с ним несколькими словами, как вдруг через открытые ворота во двор вступило целое шествие: впереди шли на головах четыре скомороха, за ними на носочках — четыре акробата, а за ними на руках — четыре фигляра, и, наконец, среди чрезвычайного шума и гама — все племя, обитающее у подножия крепости, и они били в барабаны, тамтамы и треугольники, и завывали, и танцевали, и жестикулировали, и проделывали всевозможные дурачества.
И здесь были все: и вожаки обезьян со своими обезьянами, и медвежьи поводыри с наилучшими своими медведями, и шуты со всей своей мишурой, и шарлатаны в высоких войлочных колпаках, и музыканты с шумными инструментами, от которых поднимался невыразимый гомон. И они вошли и разместились во дворе в стройном порядке, с обезьянами и медведями посредине, и каждый из лицедеев делал свое дело. Но вдруг раздался ужасный грохот табла[28], и вся суматоха прекратилась как по волшебству. И глава племени вышел вперед, приблизился к ступеням крыльца и от имени всех собравшихся сородичей величественным голосом приветствовал меня речью, выражая мне пожелания благоденствия и долголетия и излагая все то, чему я научил его.
И действительно, о господин мой, все произошло так, как предвидела молодая девушка. Ибо шейх-уль-ислам, услышав из уст самого главы племени объяснение всей этой суматохи, потребовал от меня признания. И я подтвердил ему, что я действительно родственник по отцу и по матери всех этих людей и что я сын фигляра, обезьяньего вожака, и я повторил ему все слова той роли, которая мне была указана молодой девушкой и которую ты уже знаешь, о царь времен. И шейх-уль-ислам, совершенно переменившись в лице, в крайнем негодовании сказал мне:
— Ты не можешь оставаться больше в доме и семье шейх-уль-ислама, ибо я могу опасаться, что тебе будут плевать в лицо и что к тебе будут относиться с меньшим уважением, чем к христианской собаке или иудейской свинье.
И я вначале отвечал ему:
— Клянусь Аллахом, я не разведусь со своей женой, хотя бы ты предлагал мне за это царство Ирак!
И шейх-уль-ислам, который хорошо знал, что насильственный развод запрещен шариатом, отвел меня в сторону и стал умолять в самых ласковых выражениях, чтобы я согласился на этот развод, говоря мне:
— Покрой мою честь, и Аллах покроет твою!
И я наконец снизошел до развода, сказав дочери шейх-уль-ислама:
— Я отвергаю ее один раз, два раза, три раза, я отвергаю ее!
Ибо такова формула безвозвратного развода. И после произнесения ее, так как я делал это по настоятельному требованию самого отца, я оказался сразу освобожденным от обязательства внести выкуп и приданое и избавленным от самого ужасающего кошмара, какой только давил грудь какого-либо человеческого существа.
И, не теряя времени на прощание с тем, кто в течение ночи был отцом жены моей, я без оглядки пустился наутек и одним духом прибежал к своей лавке, в которой меня все время дожидалась юная дева совершенной любви. И она сладчайшим голосом своим пожелала мне благополучного прибытия, со всей пристойностью своих манер поздравила меня с успехом и сказала мне:
— Вот теперь наступил час для нашего союза! Что думаешь ты об этом, о господин мой?
И я отвечал:
Шейх-уль-ислам, услышав из уст самого главы племени объяснение всей этой суматохи, потребовал от меня признания.
— Будет ли это в моей лавке или в твоем доме?
И она улыбнулась и сказала:
— О бедняжка! Разве ты не знаешь, сколько стараний должна приложить женщина к своей особе, чтобы все было так, как подобает?! Поэтому необходимо, чтобы это произошло в моем доме!
И я отвечал:
— Клянусь Аллахом, о владычица моя, с каких это пор лилии ходят в хаммам и розы принимают ванну? Моя лавка достаточно велика, чтобы вместить тебя, о лилия или роза! Если же моя лавка сгорит, у меня есть еще для этого мое сердце!
И она мне отвечала, смеясь:
— Ты поистине изменился. Вот ты уже отделался от своих прежних манер, таких грубых. И ты умеешь говорить прекрасные комплименты. — И она прибавила: — Ну а теперь вставай, запирай свою лавку и следуй за мной!
И я, который только и ждал этих слов, поспешно отвечал:
— Слушаю и повинуюсь!
И, выйдя из лавки последним, я запер ее на ключ и последовал на расстоянии десяти шагов за группой, состоявшей из молодой девушки и ее рабынь. И мы таким образом подошли к одному дворцу, дверь которого отперлась при нашем приближении. И когда мы вошли в него, ко мне подошли два евнуха и пригласили меня отправиться вместе с ними в хаммам. И я, решившись делать все, не спрашивая объяснений, дозволил им провести меня в хаммам, где я и принял ванну чистоты и свежести. И после этого, облеченный в тончайшие одежды и надушенный китайской амброй, я был отведен во внутренние покои, где меня уже ждала, небрежно раскинувшись на парчовом ложе, юная дева моих желаний и совершенной любви.
И вот когда мы остались одни, она сказала мне:
— Иди же сюда, иди же, о мой барабанщик! Клянусь Аллахом! Нужно быть глупым до крайних пределов глупости, чтобы отказаться, как ты недавно сделал, от ночи, подобной этой. Но чтобы не огорчать тебя, я не буду вспоминать прошлое.
И я, о господин мой, при виде этой юной девушки, уже совершенно обнаженной, белой и прекрасной, и роскошного ее сложения, и роскошного ее пухлого зада почувствовал себя вознагражденным за все пропущенное время и уже был готов наброситься на нее. Но она остановила меня жестом и улыбкой и сказала мне:
— Перед боем, о барабанщик, я хочу знать, известно ли тебе имя противника твоего?
— Источник благодати!
— Нет!
— Мать белизны!
— Нет!
— Сладкая плоть!
— Нет!
— Очищенный кунжут!
— Нет!
— Базиликовые мостки!
— Нет!
— Ретивые кудряшки!
— Нет!
Тогда я сказал:
— Ради Аллаха! О госпожа моя! Я знаю еще только одно название — гостиница дядюшки Мансура!
Но она сказала:
— Нет! — и добавила: — Чему тебя только учили теологи и мастера грамматики?!
И я ответил:
— Ничему такому.
Она сказала:
— Так слушай, вот некоторые ее названия: немые губки, жирная овечка, сладкие тисочки, отворяемые воротца, неутомимая кусака, бодрая трясучка, привлекающая бездна, колодец Якуба, детская колыбелька, гнездышко без яиц, птичка без перьев, белоснежная голубка, киска без усов, молчаливая курочка и кролик без ушей. — И, закончив таким образом свои объяснения и расширив мое понимание предмета, она внезапно обхватила меня ногами и руками и сказала мне: — Ради Аллаха! О барабанщик! Будь быстрым при атаке и неспешным при отступлении, легким на подъем и твердым при объятиях, подныривай снизу и атакуй сверху, затыкай как пробкой, и скачи без остановки, ибо отвратительным является тот, кто поднимается один или два раза, чтобы затем сесть, и кто поднимает голову, чтобы опустить ее, и кто готов, споткнувшись, упасть. Так дерзай, о юноша!
И я, мой господин, ответил:
— Хей, клянусь твоей жизнью, о госпожа моя, приступим ко всему по порядку! По порядку! — И я добавил: — С чего же нам начать?
И она ответила:
— По твоему выбору, о барабанщик!
— Тогда давай сначала засыплем корма жирной овечке!
— Она ожидает! Она ожидает!
И я сказал своему малышу: «Отвесь «салам» этой жирной овечке!» — и мой малыш отвесил ей самый глубокий привет, а она ответила на своем языке: «Пусть Аллах приумножит твое добро, пусть Аллах увеличит твое добро!»
И я, мой господин, сказал своему малышу: «Поговори с немыми губками!» — и он ответил с полным послушанием, и был щедр, и уважил немые губки, которые внезапно заговорили на своем языке, восклицая: «Пусть Аллах приумножит твое добро, пусть Аллах увеличит твое добро!»
И я сказал своему малышу: «Приручи бешеную кусаку!» — и мой малыш начал ласкать ее с большой осторожностью, и делал это так хорошо, что вернулся обратно без всякого для себя ущерба, а кусака, весьма довольная проделанной им работой, сказала на своем языке: «Отдаю тебе дань уважения, ах, какой это был дивный напиток!»
И я сказал своему малышу: «Наполни колодец Якуба, о ты, более выносливый, чем Айюб!» И мой малыш сразу же ответил: «Он меня поглощает! Он меня поглощает!» А потом этот колодец был наполнен без утомления или возражений и был заткнут так, что в нем не осталось никаких пустот.
И я сказал своему малышу: «Согрей птицу без перьев!» И малыш заработал, как молот по наковальне, и согретая птица воскликнула: «Я раскалилась! Я горю!»
И я сказал своему малышу: «О, превосходно, а теперь задай корму этой белоснежной голубке», и та ответила: «О благословение! О благо!»
И я сказал своему малышу: «Не забудь и про этого славного кролика без ушей. Пробуди-ка его ото сна, о зрачок моего глаза, которому нет равных!» — и неутомимый малыш, который так и не прилег отдохнуть, пообщался с кроликом и дал ему такой хороший совет, что тот, хотя и был без ушей, воскликнул: «Как это чудесно, как здорово!»
На этом месте своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.
А когда наступила
ВОСЕМЬСОТ СОРОК ВТОРАЯ НОЧЬ,
она сказала:
И неутомимый малыш, который так и не прилег отдохнуть, пообщался с кроликом и дал ему такой хороший совет, что тот, хотя и был без ушей, воскликнул: «Как это чудесно, как здорово!»
И я продолжал, о мой господин, побуждать моего малыша общаться таким образом со своим противником, меняя каждый раз тему беседы и заставляя его работать в соответствии с каждым его свойством: брать и давать, не забывая ни о киске без усов, ни о детской колыбельке, которая была найдена очень теплой, ни о гнездышке без яиц, которое было найдено совершенно новым, ни о притягательной пропасти, в которую он нырял боком до тех пор, пока ее владелица не воскликнула: «Я сдаюсь! Я отрекаюсь от престола! Ах! Какой ныряльщик!» И он вынырнул оттуда без всякого ущерба и еще более сильным и наконец посетил раскаленную, словно духовка, гостиницу дядюшки Мансура, из которой вернулся более тяжелым и более крупным, чем топинамбур.
И мы не останавливали наш поединок, о господин мой, до самого утра, пока не наступило время произнести утреннюю молитву и идти в хаммам.
И когда мы вышли из хаммама и сошлись за утренней едой, дева совершенной любви сказала мне:
— Клянусь Аллахом, о мой барабанщик, ты поистине великолепен, и судьба благоволила ко мне, когда заставила меня остановить на тебе свой выбор. И не следует ли нам теперь узаконить наш союз? Что ты думаешь об этом? Желаешь ли остаться со мной по закону Аллаха или же предпочтешь отказаться навсегда от моего лицезрения?
И я отвечал:
— Скорее бы я предпочел смерть, чем отказаться от радости глядеться в это лицо белизны, о госпожа моя!
И она сказала:
— В таком случае нам нужны кади и свидетели.
И она приказала тотчас же позвать кади и свидетелей и без всяких проволочек написать наш брачный договор. После этого мы сели вдвоем за нашу первую общую трапезу, а потом подождали, пока не закончилось пищеварение и не прошла вся опасность повредить желудку, чтобы опять приняться за наши игры и забавы и соединить таким образом день с ночью.
И я жил такой жизнью, о господин мой, с девой совершенной любви, не зная отдыха, в течение тридцати ночей и тридцати дней, совершая то, что должно было случаться, и заполняя то, что должно быть заполнено, пока наконец в один день я не почувствовал нечто вроде головокружения и сказал своей противнице по любовной борьбе:
— Я не знаю, что со мной, но, клянусь Аллахом, я не в силах бросить копье в двенадцатый раз.
И она воскликнула:
— Что?! Что?! Но двенадцатое самое необходимое, все прежние в счет не идут!
И я сказал ей:
— Это невозможно! Невозможно!
Тогда она принялась смеяться и сказала мне:
— Тебе нужен отдых. И мы тебе дадим его.
И далее я уже ничего не слышал, ибо силы мои покинули меня и я покатился на пол, точно осел без узды.
И когда я очнулся от своего обморока, я увидел себя на цепи в этом маристане, в обществе двух сотоварищей, этих достопочтенных молодых людей.
И стражи на мой вопрос отвечали:
— Это для твоего отдыха! Это для твоего отдыха!
И клянусь твоей жизнью, о господин мой султан, я теперь уже чувствую себя вполне отдохнувшим и окрепшим, и я прибегаю к твоему великодушию, чтобы ты меня вновь соединил с девой совершенной любви. Что же касается ее имени и положения, то это превышает мои познания. И я тебе рассказал все, что мне было известно.
Такова моя история, изложенная в том же порядке и последовательности, как она действительно протекала. Но один Аллах всеведущ!
Когда султан Махмуд и его визирь, бывший султан-дервиш, выслушали эту историю второго молодого человека, они удивились до крайних пределов удивления тому порядку и ясности, с которыми она была рассказана. И султан сказал молодому человеку:
— Клянусь моей жизнью! Если даже причина твоего заключения не была столь незаконна, я все-таки освободил бы тебя, выслушав твой рассказ. — И он прибавил: — Можешь ли ты привести нас к дворцу юной девушки?
И он отвечал:
— Могу, конечно, даже с закрытыми глазами!
Тогда султан, и визирь, и новый придворный, бывший первый сумасшедший, встали, и султан сказал молодому человеку, приказав снять с него оковы:
— Предшествуй нам на пути, ведущему к твоей супруге!
И уже все четверо готовы были выйти, как вдруг третий молодой человек, который еще оставался с цепью на шее, воскликнул:
— О господа мои! Да будет Аллах над всеми нами! Прежде чем уходить, выслушайте мою историю, ибо она еще более необыкновенна, чем история моих товарищей!
И султан сказал ему:
— Освежи сердце свое и успокой дух свой, ибо мы не замедлим вернуться сюда!
И они пошли, предшествуемые молодым человеком, пока не приблизились к дверям дворца, увидав который, султан воскликнул:
— Аллах акбар![29] Да сгинет Иблис-искуситель! Этот дворец, о друзья мои, есть жилище третьей дочери моего дяди, покойного султана. И наша судьба — непостижимая судьба. Хвала Тому, Кто соединяет разъединенное и восстанавливает расторгнутое!
И он вошел во дворец в сопровождении своих спутников и приказал уведомить о своем прибытии дочь своего дяди, которая поспешила предстать между рук его.
И действительно, это оказалась дева совершенной любви! И она поцеловала руку султана, супруга сестры своей, и заявила, что ожидает его приказаний.
И султан сказал ей:
— О дочь моего дяди, я привел тебе твоего супруга, этого прекрасного юношу, которого я сию минуту назначаю вторым придворным, и отныне он будет постоянным моим сотрапезником и сотоварищем. Ибо я знаю его историю и мимолетную неприятность, которая произошла между вами. Но впредь этого не повторится, потому что он уже отдохнул и укрепился.
И юная девушка отвечала:
— Слушаю и повинуюсь! И с той минуты, как он находится под твоим покровительством и под твоим ручательством, и так как ты утверждаешь, что он уже укрепился, я согласна жить с ним опять!
И султан сказал ей:
— Да воздастся тебе за это, о дочь моего дяди! Ты сняла большую тяжесть с моего сердца! — И он прибавил: — Позволь только нам увести его с собой на некоторое время. Ибо нам надо еще прослушать одну историю, которая должна быть совершенно необыкновенна.
И он простился с нею и вышел с молодым человеком, новым, вторым его придворным, и со своим визирем, и со своим первым придворным.
И когда они пришли в маристан, то уселись на прежнее место, перед третьим молодым человеком, который дожидался их с пламенным нетерпением и с цепью на шее и который тотчас же начал свою историю так: