По моему ремеслу, о господа мои и венец на голове моей, я был купцом на базаре шелковых изделий, как и мой отец, и мой дед. И я торговал только индийскими тканями всех видов и всех цветов, но лишь наивысшей ценности. И я покупал и продавал с большой выгодой и значительными барышами, как это делают именитые купцы.

И вот однажды, когда я, по обыкновению, сидел в своей лавке, ко мне вошла старуха, которая пожелала мне доброго дня и пожаловала меня приветствиями. И я ответил ей теми же приветствиями и пожеланиями, и она уселась у моего прилавка и обратилась ко мне со словами:

— О господин мой, найдутся ли у тебя отборные ткани из Индии?

И я отвечал:

— О госпожа моя, в моей лавке найдется все, что тебе угодно.

И она сказала:

— Достань мне одну из этих тканей, которые я вижу отсюда!

И я поднялся и вынул по ее указаниям из особого шкафа кусок индийской ткани самой высокой цены и передал ей в руки. И она взяла ее и, осмотрев, осталась очень довольна ее добротностью, и она сказала мне:

— О господин мой, сколько следует заплатить за эту ткань?

И я отвечал:

— Пятьсот золотых динаров.

И она тотчас же вынула свой кошелек и отсчитала мне пятьсот золотых динаров, потом она взяла кусок материи и пошла своим путем-дорогою. И таким образом я продал ей товар, за который я сам заплатил не более полутораста динаров. И я возблагодарил Подателя за Его благодеяние.

И вот на другой день старуха пришла опять, и спросила у меня другой кусок материи, и заплатила мне за него тоже пятьсот золотых динаров, и удалилась со своей покупкой. И на следующий день она пришла вновь и вновь купила у меня кусок индийской ткани, уплатив мне за нее сполна; и она поступала таким образом, о господин мой султан, день за днем пятнадцать дней, покупая и расплачиваясь с той же правильностью. И на шестнадцатый день она пришла, как обыкновенно, и выбрала новый кусок материи. И она уже собиралась заплатить мне за него, как вдруг заметила, что забыла кошелек, и она сказала мне:

— Йа хавага[15], должно быть, я забыла дома свой кошелек.

И я отвечал:

— Йа ситти, это вовсе не спешно! Если ты пожелаешь принести деньги завтра, да будет благословен твой приход, если же нет, то да будет тоже благословен твой приход!

Но она раскричалась, говоря, что никогда не согласится взять товар, за который она не заплатила, я же, со своей стороны, много раз повторял ей:

— Ты можешь унести его в знак дружбы и симпатии к голове твоей.

И между нами возгорелся спор обоюдного благородства, и она отказывалась, а я желал, чтобы она взяла. Ибо, о господин мой, после того как я получил от нее столько дохода, мне было прилично держаться как можно учтивее по отношению к ней и даже быть готовым в случае надобности отдать ей даром один или два куска материи.

Но наконец она сказала мне:

— Йа хавага, я вижу, что мы никогда не придем к соглашению, если будем так продолжать. И было бы проще всего, если бы ты оказал мне одолжение, пошел вместе со мной в дом мой и получил бы там следуемое за твой товар.

Тогда я, не желая более противоречить ей, встал, запер лавку и последовал за нею.

И мы шли таким образом — она впереди, а я позади в десяти шагах, — пока наконец не прибыли к началу той улицы, на которой находился ее дом. Тогда она остановилась и, вынув из-за пазухи платок, сказала мне:

— Необходимо, чтобы ты дал согласие завязать себе глаза этим платком.

И я, очень удивленный этой странностью, вежливо попросил объяснить мне причину такого предложения.

Тогда она сказала мне:

— Это делается потому, что на этой улице, по которой мы будем проходить, двери домов открыты, а в передних комнатах сидят женщины с открытыми лицами, таким образом, может случиться, что взор твой упадет на одну из них, замужнюю или же еще молодую девушку, и сердце твое может впутаться в любовные дела, и твоя жизнь будет истерзана, ибо в этой части города есть не одно лицо замужней женщины или девушки, столь прекрасное, что оно могло бы соблазнить самого набожного отшельника. И я очень опасаюсь за покой твоего сердца.

Дойдя до этого места в своем рассказе, Шахерезада заметила приближение утра и умолкла, не желая по своей скромности злоупотреблять разрешением царя.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Ибо в этой части города есть не одно лицо замужней женщины или девушки, столь прекрасное, что оно могло бы соблазнить самого набожного отшельника. И я опасаюсь за покой твоего сердца.

И после этих слов ее я подумал: «Клянусь Аллахом, эта старуха очень благоразумна».

И я согласился с ее требованием. Тогда она завязала мне глаза платком, потом взяла меня за руку и пошла со мною; так шли мы, пока не приблизились к дому, в дверь которого она постучала железным кольцом. И ее тотчас же нам отперли изнутри. И лишь только мы вошли в дом, старуха-проводница сняла повязку, и я увидел неожиданно для себя, что нахожусь в жилище, украшенном и обставленном со всей роскошью царских дворцов. И клянусь Аллахом, о господин мой султан, во всю мою жизнь я не видел ничего подобного и даже не воображал, что может быть что-нибудь столь чудесное!

Что же касается старухи, то она попросила меня подождать в той комнате, в которой я находился и которая вела в еще более прекрасную залу с галереей. И, оставив меня одного в этой комнате, из которой я мог видеть все происходящее в другой, она удалилась.

И вдруг я увидел в углу, у входа во вторую залу, небрежно брошенные в кучу все великолепные материи, которые я продал старухе. И тотчас же в залу вошли две молодые девушки, словно две луны, и каждая из них держала в руке ведро с розовой водой. И они поставили эти ведра на плиты из белого мрамора и, подойдя к груде драгоценных тканей, взяли наудачу кусок и разорвали его пополам, как будто это была кухонная тряпка. Потом каждая из них направилась к своему ведру и, засучив рукава по самые плечи, погрузила кусок драгоценной ткани в розовую воду и принялась мыть плиты пола и затем вытирать их другими кусками моих драгоценных материй, и, наконец, они стали натирать их до блеска оставшимися кусками, из которых каждый стоил пятьсот динаров. И когда эти молодые девушки закончили свою работу и мрамор сделался как серебро, они покрыли пол тканями такой красоты, что, даже если бы я продал всю свою лавку, вряд ли бы выручил сумму, необходимую для приобретения наименее богатой из них. И поверх этих тканей они разложили ковер из шерсти мускусных коз[16] и подушки, набитые страусовыми перьями. И потом они принесли пятьдесят ковриков из золотой парчи и расположили их в правильном порядке вокруг ковра, положенного посредине; затем они ушли.

И вот пара за парой начали входить молодые девушки, держась за руки, и, входя, становились они рядами, каждая против одного из парчовых ковриков; и когда они, все пятьдесят, очутились в зале, то оказалось, что все они стоят в стройном порядке, каждая перед своим ковриком.

И вот под балдахином, несомым десятью лунами красоты, у входа в залу появилась молодая девушка, столь ослепительная в белизне своей и сиянии черных глаз своих, что мои глаза закрылись сами собою. И когда я опять открыл их, я увидел перед собой старуху, мою проводницу; она пригласила меня следовать за нею, чтобы она могла представить меня молодой девушке, которая уже успела в это время небрежно разлечься на большом ковре, среди пятидесяти девушек, стоявших на ковриках из золотой парчи. И я не без опасения, видя себя мишенью взоров пятидесяти и одной пары черных глаз, сказал себе: «Нет могущества и убежища, кроме Аллаха Блаженного и Всевышнего! Очевидно, все они желают моей смерти».

И вот когда я предстал между рук царственной девушки, она улыбнулась мне и пригласила сесть рядом с нею на ковер. И я, крайне смущенный и в полном замешательстве, сел возле нее из повиновения, и она сказала мне:

— О молодой человек, что можешь ты сказать обо мне и о красоте моей? И не думаешь ли ты, что я могла бы быть твоей женой?

И при этих словах я, удивленный до пределов удивления, отвечал ей:

— О госпожа моя, могу ли я осмелиться считать себя достойным такой милости?! Поистине, я не заслуживаю большего, как только быть твоим рабом или, еще того менее, распростертым между рук твоих!

Но она возразила:

— Нет, клянусь Аллахом, о молодой человек, мои слова не заключают в себе никакого обмана, и нет ничего уклончивого на моем языке, который совершенно искренен. Отвечай же и ты мне с той же искренностью и отгони от души своей всякий страх, потому что сердце мое до краев наполнено любовью к тебе!

При этих словах, о господин мой султан, я понял и не мог уже более сомневаться, что молодая девушка действительно хочет вступить со мной в брак, но я никак не мог догадаться, почему это она выбрала меня среди десятков тысяч других молодых людей и откуда она меня знает. И наконец я сказал себе: «О такой-то, неизвестное имеет уже то преимущество, что оно не стоит мучительных мыслей. Поэтому не старайся понять все это и предоставь наступающим событиям идти своим чередом».

И я отвечал:

— О госпожа моя, если ты говоришь мне это действительно не с целью посмешить на мой счет этих почтенных молодых девушек, следуй тогда поговорке: «Когда полоса покраснела, она готова для молота». Ибо я думаю, что сердце мое столь уже воспламенилось желанием, что пора осуществить наш союз. Но скажи мне, ради твоей жизни, что должен я принести тебе как приданое и выкуп?

И она отвечала, улыбаясь:

— Приданое и выкуп уже уплачены, и тебе нечего заботиться о них. — И она прибавила: — Так как это также и твое желание, я сейчас же пошлю разыскать кади и свидетелей, чтобы мы могли сочетаться без всяких проволочек.

И действительно, о господин мой, кади и свидетели не замедлили явиться. И они завязали узел по закону, и мы немедленно были обвенчаны.

И после этой церемонии все удалились. И я спросил себя: «О такой-то, бодрствуешь ты или грезишь?»

И она приказала прекрасным своим рабыням приготовить для меня хаммам и отвести меня туда. И молодые девушки ввели меня в залу для принятия ванн, благоухающую камерунским алоэ, и передали меня банщицам, которые раздели меня, растерли и посадили в ванну, которая сделала меня легче птицы. Потом они обрызгали меня превосходными духами, надели на меня богатое убранство и поднесли мне прохладительные напитки и всевозможных сортов шербеты. И после этого они увели меня из хаммама и провели в комнату новой жены моей, которая ожидала меня, украшенная единственно красотою своей.

И она тотчас же подошла ко мне и, обняв, со страстью набросилась на меня. И я, о господин мой, почувствовал, что у меня оживилось, что тебе известно, и я выполнил, что должно было выполнить, и я уничтожил, что было ранее не уничтожено, и стрелял в то, во что должно было выстреливать, и радовался до пределов возможности тому, что происходило, и я взял, что мог, и дал, что было необходимо, и я приподнимался и опускался, атаковал и отступал, погружался и всплывал, продвигался вперед, медлил и торопился, и начинал, о мой господин, снова и снова. И в тот вечер тот, кого называют бравым молодцом, бараном, спящим молотобойцем, концом, палкой дервиша, клювом птицы-носорога, железным инструментом, следопытом, открывашкой, неутомимым ныряльщиком, мечом воина, певчим соловьем, отцом с большим хозяйством, отцом с яйцами, парнем в тюрбане, лысым феллахом, отцом удовольствий, бравым петушком, отцовским наследием, спящим малышом и капризным ребенком, работал на славу. И я думаю, о мой султан, что в тот вечер каждое его прозвище сопровождалось должным объяснением, и каждое его достоинство — должным доказательством и демонстрацией. И так прошла вся ночь, и мы встали только для утренней молитвы.

И мы продолжали это таким образом, о царь времен, в течение двадцати ночей, следовавших одна за другой, и мы доходили до пределов опьянения и блаженства. И к концу этого времени я вспомнил о своей матери, и я сказал молодой женщине, жене моей:

— Йа ситти, вот уже долгое время я не был дома, и мать моя, которая не имеет обо мне никаких известий, должна сильно обо мне беспокоиться. И кроме того, вероятно, значительно пострадали мои торговые дела, так как моя лавка была заперта все эти дни.

И она отвечала мне:

— Разве это зависит не от тебя? И я от всего сердца даю тебе свое согласие на то, чтобы ты пошел повидаться со своей матерью и успокоил ее. И отныне ты можешь уходить каждый день и заниматься своими делами, если только это тебе может доставить удовольствие, но я требую, чтобы тебя каждый раз уводила и приводила та старуха, которая и привела тебя сюда.

И я отвечал:

— В этом нет ничего для меня неудобного!

И тогда старуха подошла ко мне, завязала глаза мои платком и проводила меня как раз до того места, где она завязала мне глаза в первый раз, и тут она сказала мне:

— Возвращайся сюда вечером, в час молитвы, я буду ждать тебя на этом же месте, чтобы проводить к супруге твоей.

И, сказав это, она сняла повязку и рассталась со мною.

И я поспешил к своему дому и нашел мать свою в отчаянии и в слезах горести, за шитьем траурных одежд. И лишь только она увидела меня, она бросилась ко мне и приняла меня в свои объятия, плача от радости. И я сказал ей:

— Не плачь, о мать моя, и осуши глаза свои, потому что это отсутствие привело меня к счастью, о котором я не осмеливался никогда даже мечтать.

И я описал ей свое счастливое приключение, и она в восторге воскликнула:

— Да покровительствует тебе Аллах и да оградит тебя, о сын мой! Но обещай мне, что ты будешь навещать меня каждый день, потому что моя материнская нежность нуждается в твоей привязанности.

И я без всякого затруднения мог обещать ей это, так как моя жена дала уже мне свое согласие на свободный уход из дому. И затем остаток дня я провел за своими делами, продавая и покупая в моей лавке на базаре, и, когда наступил определенный час, я возвратился в назначенное место и нашел там старуху, которая завязала мне, как обыкновенно, глаза и провела во дворец супруги моей, говоря:

— Для тебя же лучше то, что я делаю, потому что, как я тебе уже сказала, сын мой, на этой улице множество замужних женщин и девушек проводят время в передних комнатах домов, и у всех у них нет другого желания, кроме желания подышать мимолетной любовью, как они вдыхают воздух и пьют текучую воду. Что было бы с твоим сердцем в их сетях?

И когда я пришел во дворец, в котором я теперь жил, жена моя встретила меня с невыразимым восторгом, и я отвечал ей, как наковальня отвечает молоту. И мой петушок без гребня и голоса не опоздал на встречу со своей сладкой курочкой, и он не посрамил свою репутацию бравого бойца, потому что, ради Аллаха, о, мой баран в тот вечер нанес не менее тридцати ударов рогами сражающейся с ним овце и не остановил сражение, пока его противник не взмолился о пощаде и не попросил амана[17].

И эта жизнь, полная ночных сражений, утренних баталий и дневных схваток, длилась три месяца. И каждый день я удивлялся, размышляя о судьбе своей, и так говорил себе: «Какой счастливый жребий свел меня с этой пылкой молодой девушкой и дал мне ее в жены! И что за дивный рок наградил меня вместе с этим кусочком свежего масла дворцом и всеми богатствами, какими не обладают даже цари!»

И не проходило дня, чтобы я не делал попыток узнать через рабов имя и звание той, на которой я женился, не будучи с ней знаком и не имея понятия о тех людях, дочерью или родственницей которых она была.

И вот в один день среди других дней я очутился в сторонке с молодой негритянкой из числа черных рабынь жены моей и спросил ее об этом, говоря ей:

— Аллах над тобой, о благословенная девушка, о белая внутри, скажи мне, что ты знаешь о госпоже твоей, и твои слова я оставлю в самом темном углу моей памяти.

И юная негритянка, дрожа от ужаса, отвечала мне:

— О господин мой, история моей госпожи совершенно необыкновенна, но я боюсь, что, если я открою тебе ее, я буду немедленно и неизбежно предана смерти. Все, что я могу тебе сказать, — это только что однажды она заметила тебя на базаре и избрала тебя по чистой любви.

И я ничего более не мог добиться от нее, кроме этих немногих слов. И даже когда я продолжал настаивать, она пригрозила мне пойти и доложить своей госпоже о моих попытках вывести ее на запрещенный разговор. Тогда я предоставил ей идти своим путем-дорогою и вернулся к жене своей для очередного сражения.

И таким образом, моя жизнь протекала среди страстных наслаждений и любовных турниров. Но вот однажды в послеполуденное время, когда я сидел в моей лавке с разрешения супруги моей, я заметил, бросив взор на улицу, молодую девушку, под вуалью…

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила наступление утра и скромно умолкла.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Но вот однажды в послеполуденное время, когда я сидел в моей лавке с разрешения моей супруги, я заметил, бросив взор на улицу, молодую девушку, под вуалью, которая, по-видимому, направлялась ко мне. И когда она очутилась перед моей лавкой, она обратилась ко мне с самым грациозным приветом и сказала мне:

— О господин мой, вот золотой петушок, украшенный алмазами и драгоценными камнями, которого я напрасно предлагала по своей цене всем купцам базара. Но все эти люди без вкуса и понимания изящного, потому что они говорили мне, что такую вещь нелегко продать и что им невозможно будет с выгодой пристроить ее. И потому я пришла предложить ее тебе, человеку со вкусом, за ту цену, которую ты сам пожелаешь за нее назначить.

И я отвечал ей:

— Мне вовсе не нужна эта безделица, но, чтобы доставить тебе удовольствие, я предлагаю тебе за нее сто динаров — ни больше ни меньше.

И молодая девушка отвечала:

— В таком случае бери ее, и да будет эта покупка к твоей выгоде.

И хотя у меня не было никакого желания приобретать золотого петушка, я подумал, однако, что эта фигурка может доставить удовольствие моей жене, напоминая ей о моих супружеских качествах. И я направился к сундуку и вынул из него сто динаров. Но когда я хотел отдать их молодой девушке, она не взяла их, говоря мне:

— Поистине, они не принесут мне никакой пользы, и я не хочу другой платы, как чтобы ты дал мне право один раз поцеловать тебя в щеку. И это единственное мое желание, о молодой человек.

И я сказал себе: «Клянусь Аллахом! Один поцелуй в щеку за вещь, которая стоит больше тысячи золотых динаров, — это необыкновенная и очень выгодная цена».

И я не поколебался дать ей мое согласие.

Тогда молодая девушка, о господин мой, приблизилась ко мне, откинула со своего лица покрывало, дала мне один поцелуй в щеку, — и могло ли быть что-нибудь деликатнее его! — но в то же время у нее как будто вдруг появилось желание испробовать вкус моей кожи, она погрузила в мое тело свои зубы юной тигрицы и укусила меня с такой силой, что шрам от этого укуса остался у меня до сих пор. Потом она удалилась, смеясь, тогда как я пытался остановить кровь, которая текла по щеке моей. И я подумал: «О такой-то, этот случай — удивительный случай! И ты скоро увидишь, что все женщины базара придут к тебе и потребуют: одна — кусочек твоей щеки, другая — кусочек твоего подбородка, и третья — кусочек еще чего-нибудь, и в таком случае не лучше ли тебе будет сбыть свои товары и продавать только куски себя самого?!»

И с наступлением вечера я, и радостный и сердитый, вернулся к старухе, которая, по обыкновению, ожидала меня на углу нашей улицы и которая, завязав глаза мои, проводила меня к дворцу жены моей. И по дороге я слышал, как она сквозь зубы бормотала бессвязные слова, в которых, мне казалось, заключались угрозы, но я подумал: «Все старухи любят брюзжать и проводят свои дни только в том, что ворчат на все и мелют всякий вздор».

И, войдя к жене своей, я увидел, что она сидит в приемной зале, с нахмуренными бровями и одетая с ног до головы в пурпурный цвет, как одеваются цари в часы своего гнева. И осанка ее была надменна, и лицо ее было бледно. И при виде всего этого я сказал себе: «О Спаситель, заступись за меня!»

И, не зная, чему приписать эту грозную позу, я приблизился к жене моей, которая, против обыкновения, не поднялась мне навстречу и отвратила взоры свои от лица моего, и, поднося ей золотого петушка, которого я приобрел, я сказал ей:

— О госпожа моя, прими этого драгоценного петушка, эта вещь поистине достойна удивления и занимательна на вид, я купил ее, чтобы доставить тебе удовольствие!

Но при этих словах чело ее омрачилось, и глаза ее потемнели, и, прежде чем успел посторониться, я получил головокружительную пощечину, которая заставила меня завертеться волчком и едва не разбила мне челюсть. И она закричала мне:

— О собака, сын собаки, если ты действительно купил только этого петуха, скажи, откуда этот шрам на щеке твоей?

И тут, уже и без того уничтоженный сотрясением от этой жестокой пощечины, я почувствовал, что приближаюсь к могиле; и я должен был собрать все свои силы, чтобы не упасть во всю длину свою.

Но это еще было только начало, о господин мой! Увы, только начало! Ибо я вдруг увидел, как по знаку моей жены в глубине залы распахнулись занавеси, и в залу вступили четыре рабыни, и старуха шла впереди них. И они несли тело молодой девушки, у которой голова была отрублена и поставлена на середину ее тела. И я тотчас же признал эту голову за голову молодой девушки, которая отдала мне драгоценную вещь в обмен на один укус. И это зрелище окончательно доконало меня, и я, лишившись сознания, скатился наземь.

И когда я пришел в себя, о господин мой султан, я увидел себя скованным в этом маристане. И стражи уверяли меня, что я был сумасшедший. И они не говорили мне больше ничего.

Такова история мнимого моего сумасшествия и моего заключения в этот дом умалишенных. И сам Аллах направил вас сюда, тебя, о господин мой султан, и тебя, о мудрый и справедливый визирь, чтобы извлечь меня отсюда. И вы сами можете судить, связны или бессвязны были слова мои, и действительно ли поселился во мне дух, и поражен ли я безумием, манией или идиотией, или же, наконец, разум мой совершенно здоров.

Когда султан и визирь его, бывший султан-дервиш, выслушали эту историю молодого человека, они погрузились в глубокое размышление и оставались некоторое время в раздумье, со сморщенными лбами и опущенными глазами. И наконец султан первый поднял голову и сказал своему спутнику:

— О визирь мой, клянусь истиной Того, Кто сделал меня правителем этого царства, что я не буду иметь покоя и не буду ни есть, ни пить, прежде чем не разыщу молодую девушку, которая вышла замуж за этого юношу. Скажи же мне поскорее, что нам сделать для достижения этой цели?

И визирь отвечал:

— О царь времен, прежде всего надо увести отсюда этого молодого человека, разлучив его на время с двумя другими молодыми узниками; а затем мы обойдем вместе с ним улицы города и с востока, и с запада, и по правую руку, и по левую, пока нам не удастся найти тот поворот в улицу, у которого старуха обыкновенно завязывала ему глаза. И тогда мы ему тоже завяжем глаза, и он отсчитает то число шагов, которое он делал в сопровождении старухи, и таким образом приведет нас к дверям дома, при входе в который с него снимали повязку. И тогда Аллах просветит нас и укажет, как нам поступить далее в столь щекотливом деле.

И султан сказал:

— Да будет по твоему совету, о визирь, исполненный прозорливости!

И они тотчас же поднялись, приказали снять оковы с молодого человека и вывели его из маристана.

И все случилось так, как предвидел визирь, потому что, после того как они обошли множество улиц в различных частях города, они наконец очутились у поворота в ту улицу, о которой шла речь и которую молодой человек узнал без всякого труда. И когда ему завязали глаза, он начал считать шаги и привел их к дворцу, вид которого поверг султана в изумление. И он воскликнул:

— Да удалится нечистый, о визирь мой! Но в этом дворце живет супруга из числа супруг прежнего султана Каира, того самого, который оставил мне трон, не имея потомков мужеского пола. И эта супруга старого султана, отца жены моей, живет здесь со своей дочерью, которая, должно быть, и есть как раз та самая молодая девушка, которая сочеталась браком с этим молодым человеком. Аллах превыше всех, о визирь! Уж не предназначено ли всем царским дочерям быть женами людей низшего происхождения, как мы сами?! Постановления Воздаятеля всегда обоснованы, но основания эти нам неизвестны. — И он прибавил: — Поспешим же войти, чтобы увидеть продолжение всего этого.

И они постучали железным кольцом в дверь, которая зазвенела. И молодой человек сказал:

— Это тот же самый звук.

И тотчас же дверь была отперта евнухами, которые нарушили запрещение, узнав султана, великого визиря и молодого человека, супруга их госпожи.

В эту минуту Шахерезада заметила, что приближается утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Тотчас же дверь была отперта евнухами, которые нарушили запрещение, узнав султана, великого визиря и молодого человека, супруга их госпожи. И один из них побежал предупредить свою госпожу о прибытии верховного владыки и его двух спутников.

И молодая девушка принарядилась и привела себя в порядок, и вышла из гарема и вступила в приемную залу, чтобы выразить свое почтение султану, супругу сестры ее по отцу, но рожденной другой матерью, и поцеловать его руку. И султан действительно узнал ее и знаком дал понять это своему визирю. Потом он сказал:

— О дочь моего дяди, да убережет меня Аллах от того, чтобы делать тебе упреки в твоем поведении; прошлое принадлежит небесному Владыке, нам же принадлежит только настоящее. Потому-то я желаю в настоящем, чтобы ты примирилась с этим молодым человеком, супругом твоим, так как он, в сущности, молодой человек превосходных качеств, и не питает против тебя никакой злобы, и не хочет ничего другого, как только возвратить себе твое расположение. Впрочем, клянусь тебе заслугами моего покойного дяди-султана, отца твоего, что супруг твой не нарушил супружеской верности. И без того уже он слишком жестоко наказан за свою минутную слабость. Надеюсь, что моя просьба не встретит с твоей стороны отказа.

И молодая девушка отвечала:

— Желания господина нашего султана для нас приказания, и они над нашей головой и перед нашими глазами!

И султан очень обрадовался такому решению и сказал:

— Если так, о дочь моего дяди, я назначаю его первым моим придворным. И отныне он будет есть и пить со мной за одним столом. И я пришлю его к тебе сегодня же вечером, чтобы вы могли без излишних свидетелей осуществить свое примирение. Но позволь мне увести его на некоторое время, потому что нам надо еще всем вместе прослушать истории двух его сотоварищей по заключению. — И он удалился, прибавив: — Отныне, конечно, между вами условлено, что ты ему позволяешь свободно уходить и приходить без всякой повязки на глазах, он же, со своей стороны, обещает, что никогда более ни под каким предлогом не позволит никакой женщине или девушке целовать себя.

— Таково, о благословенный царь, — продолжала Шахерезада, — окончание истории, которую рассказал султану и его визирю первый молодой человек; тот, который читал из книги в маристане. Что же касается второго молодого человека, одного из двух слушавших его чтение, то вот что случилось с ним.

^{И молодая девушка принарядилась и привела себя в порядок, и вышла из гарема и вступила в приемную залу, чтобы выразить свое почтение султану.}

Когда султан, а также визирь его и новый придворный вернулись в маристан, они уселись на земле перед вторым молодым человеком и сказали ему:

— Теперь твой черед!

И второй молодой человек сказал: