Знай, о верховный владыка, и ты, о визирь, и вы, о досточтимые придворные, бывшие мои товарищи по заключению, знайте, что моя история не имеет ни малейшего сходства с только что вам рассказанными, потому что оба мои сотоварища были ввергнуты сюда молодыми девушками, я же нахожусь здесь совершенно по другой причине. Впрочем, повергаю мои слова на ваше собственное суждение.

Я был еще ребенком, о господа мои, когда отец мой и мать моя скончались в милосердии Воздаятеля. И я был подобран сострадательными соседями, такими же бедняками, как и мы, которые, не имея сами даже наиболее необходимого, не могли тратиться на мое воспитание и предоставляли мне шататься по улицам с открытой головой и голыми ногами, не имеющим на себе другой одежды, кроме половины рубахи из синей бумажной материи. Но я, должно быть, не имел очень противного вида, потому что прохожие, глядя на меня, когда я жарился на солнце, часто, останавливаясь, восклицали:

— Да сохранит Аллах этого ребенка от дурного глаза! Он прекрасен, как частица луны!

И бывало иной из них покупал для меня халвы из турецкого гороха или желтой тягучей карамели, которая растягивается в нитку, и, давая мне это, они похлопывали меня по щеке, или поглаживали меня по голове, или ласково потягивали меня за хохол, остававшийся на макушке моей бритой головы. И я открывал во всю ширину рот свой и одним глотком проглатывал все эти лакомства. И это заставляло восклицать от удивления тех, которые смотрели на меня, и открывать глаза зависти у уличных мальчишек, которые играли вместе со мною. И таким образом я достиг двенадцатилетнего возраста.

И вот в один день среди других дней я отправился со своими обычными товарищами поискать ястребиные или вороньи гнезда на вершинах развалин, как вдруг заметил в шалаше из пальмовых листьев, скрытом в глубине двора, неопределенную и неподвижную фигуру какого-то живого существа. И, зная, что в покинутых домах живут ифриты и мариды[30], я подумал: «Это марид!»

И, охваченный ужасом, я соскочил с вершины разрушенного дома и хотел уже бежать со всех ног и уничтожить короткое расстояние между мной и этим маридом. Но из глубины шалаша послышался ласковый голос, призывавший меня, и он говорил:

— Почему бежишь ты, милое дитя? Приди отведать мудрости! Ступай ко мне без страха! Я не ифрит и не марид, я человек, живущий в уединении и размышлении. Приди, дитя мое, я научу тебя мудрости!

Дойдя до этого места в своем рассказе, Шахерезада заметила приближение утра и скромно умолкла.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ СОРОК ТРЕТЬЯ НОЧЬ,

она сказала:

И я, задержанный в своем бегстве непреодолимой силой, вернулся обратно и направился к шалашу, тогда как сладостный голос продолжал говорить мне:

— Приди, милое дитя, приди!

И я вошел в шалаш и увидел, что эта неподвижная фигура была старцем, которому, казалось, было бесчисленное множество лет. И его лицо, несмотря на его весьма преклонный возраст, было как солнце. И он взял меня за руку и прибавил:

— Ты будешь моим учеником. И ты достигнешь того, что когда-нибудь будешь сам наставником других учеников.

И, говоря это, он запечатлел на мне поцелуй мира, усадил рядом с собою и тотчас же начал меня поучать. И я был покорен его словами и красотой учения его; и я забыл для него мои игры и моих товарищей. И он стал отцом моим и матерью моей. И я выказывал ему глубокое уважение, и необыкновенную нежность, и безграничное повиновение. И так протекло пять лет, в течение которых мне было дано дивное воспитание. И дух мой был вскормлен хлебом мудрости.

Но, о господин мой, вся мудрость ни к чему, если она не посеяна в землю, недра которой плодородны. Ибо она может быть вырвана с корнем первым же взмахом граблей безумия, которыми прочищается плодородная грядка, и тогда не остается ничего, кроме засухи и бесплодия. И я должен был испытать на себе силу инстинктов, торжествующих над предписаниями.

И действительно, однажды старый мудрец, мой учитель, послал меня на двор мечети просить милостыню для поддержки нашего существования; и я был одарен от щедрот правоверных и направился к выходу и пошел по пути, ведущему в наше уединение. Но по дороге, о господин мой, я встретил толпу евнухов, посреди которых покачивалась молодая девушка, прикрытая вуалью; и сквозившие сквозь эту вуаль глаза ее, казалось мне, заключали в себе все небо. И евнухи были вооружены длинными палками, которыми они били по спинам прохожих, чтобы сгонять их с пути, по которому шествовала их госпожа. И я услышал, как народ со всех сторон перешептывался: «Дочь султана! Дочь султана!»

И я, о господин мой, вернулся к моему учителю с взволнованной душою и с беспорядком в голове. И я сразу забыл все наставления моего учителя, и мои пять лет мудрости, и обеты отречения.

И учитель мой с печалью смотрел на меня, тогда как я плакал. И мы провели всю ночь рядом друг с другом, не произнося ни слова.

И утром, после того как я, по обыкновению, поцеловал у него руку, я сказал ему:

— О отец мой и мать моя, прости недостойного ученика твоего, но нужно, чтобы душа моя видела еще раз дочь султана, хотя бы я только бросил на нее один-единственный взгляд.

И мой учитель сказал мне:

— О сын отца твоего и матери твоей, о дитя мое, если только этого желает душа твоя, ты увидишь дочь султана. Но подумай о расстоянии, разделяющем отшельников мудрости от царей земли. О сын отца твоего и матери твоей, о вскормленный нежностью моей, разве ты забыл, насколько мудрость несовместима с посещением дочерей Адама, хотя бы они были дочерьми царей?! И разве теперь ты хочешь отказаться от мира сердца твоего?! И разве ты хочешь, чтобы я умер в убеждении, что с моею смертью исчезнет последний хранитель обетов уединения?! О сын мой, ничто не доставляет таких богатств, как отречение, и ничто не дает такого удовлетворения, как уединение!

Но я отвечал:

— О отец мой и мать моя, если я не смогу увидеть царевну, бросить на нее хотя бы один взгляд, я, без сомнения, умру.

Тогда учитель мой, который очень любил меня, видя мою печаль и мое отчаяние, сказал мне:

— Дитя, довольно ли для удовлетворения твоих желаний одного взгляда на царевну?

И я отвечал:

— Без всякого сомнения!

И он со вздохом приблизился ко мне и потер у меня под бровями какой-то мазью — и в то же мгновение часть моего тела исчезла, и во мне осталась видимой только половина человека, одно туловище, одаренное движением.

И учитель мой сказал мне:

— Перенесись теперь в центр города — и ты достигнешь цели желаний твоих!

И я отвечал:

— Слушаю и повинуюсь!

И в мгновение ока я был перенесен на общественную площадь, где по прибытии я тотчас же был окружен бесчисленной толпой. И каждый смотрел на меня с изумлением. И со всех сторон сбегались взглянуть на это чудо — не человека, а половину человека, которая двигалась с такой быстротой. И молва об этом странном явлении вскоре распространилась по всему городу и достигла дворца, в котором жила дочь султана со своею матерью. И обе они пожелали удовлетворить свое любопытство и послали евнухов за мною, чтобы привести меня и поставить пред их светлые очи. И я был приведен во дворец и введен в гарем, и, пока царевна и мать ее с любопытством разглядывали меня, я смотрел на нее. И после этого они приказали евнухам поднять меня и отнести на то самое место, где они нашли меня. И я вернулся в шалаш моего учителя, с душою, взволнованной, как никогда, и с головою, расстроенной еще более прежнего.

И я нашел его лежащим на рогоже, со стесненной грудью и с таким желтым лицом, точно он уже боролся со смертью. Но сердце мое было слишком занято другим, и я не почувствовал в себе тревоги за него. И он спросил у меня слабым голосом:

— Видел ли ты, дитя мое, дочь султана?

И я отвечал:

— Да, но это было для меня хуже, чем вовсе не видеть ее. И отныне душа моя не найдет себе покоя, пока я не достигну того, чтобы сесть рядом с нею и насытить взоры мои ее лицезрением.

И он сказал мне, глубоко вздыхая:

— О возлюбленный ученик мой, как я опасаюсь за мир сердца твоего! Ах! Возможно ли равенство между людьми уединения и людьми власти?!

И я отвечал:

— О отец мой, если я, по крайней мере, не положу своей головы рядом с ее головой, и если я не насмотрюсь на нее, и если я не коснусь ее очаровательной шеи моей рукой, мне покажется, что я дошел до пределов несчастья, и я умру от отчаяния!

Тогда учитель мой, любивший меня, беспокоясь за мой рассудок и за мир сердца моего, сказал мне:

— О сын отца твоего и матери твоей, о дитя мое, несущее в себе жизнь и забывшее, насколько женщина есть существо взбалмошное и развращенное, ступай удовлетвори все твои желания. Но в качестве последней милости я умоляю тебя вырыть на этом самом месте мою могилу и закопать меня в ней, не обозначая камнем место упокоения моего. А теперь наклонись, сын мой, чтобы я мог дать тебе средство достичь цели желаний твоих.

И я, о господин мой, наклонился к учителю моему, и он потер веки моих глаз каким-то черным порошком и сказал мне:

— О бывший ученик мой, благодаря свойствам этого порошка ты теперь невидим для глаз людей. И теперь ты можешь безбоязненно удовлетворить все твои желания. И да будет благословение Аллаха над головой твоей и да сохранит Он тебя по мере возможного от козней проклятых, смущающих избранников уединения!

И, сказав это, достопочтенный учитель мой скончался. И я поспешил зарыть его в яме, которую выкопал под тем же шалашом, в котором он жил, — да примет его Аллах в милосердии Своем и дарует ему место избранных! После этого я поспешил к дворцу дочери султана.

И поскольку я был невидим для всех глаз, я вошел во дворец незамеченным и, следуя по избранному мною пути, прошел в гарем и направился прямо в покои царевны. И я нашел ее лежащей на ее ложе, так как это было время полуденного отдохновения. И на ней не было никакой другой одежды, кроме рубашки из мосульской ткани.

И я, о господин мой, не имевший еще в жизни случая видеть женскую наготу, был столь взволнован, что совершенно забыл всю мудрость и все предписания. И я воскликнул:

— Аллах! Аллах!

И это было произнесено таким сильным голосом, что молодая девушка полуоткрыла глаза свои, испуская вздох пробуждения, и повернулась на своем ложе. К счастью, дело ограничилось только этим, но я, о господин мой, увидел в этот момент непередаваемое! Я был поражен тем, что такая хрупкая и нежная девушка обладала таким большим задом. И я был очень удивлен, и подошел еще ближе, зная, что я невидим, и очень деликатно приложил свой палец к этому заду, чтобы пощупать его, и мое сердце было удовлетворено этим. И я почувствовал, какой он был полный, податливый, лоснящийся и зернистый. Но я не мог прийти в себя от удивления, вызванного его объемом, и я подумал: «Почему он такой большой? Почему такой мясистый?» И, думая об этом и не находя удовлетворительного ответа, я поспешил вступить в контакт с молодой девушкой. И я сделал это с бесконечными мерами предосторожности, чтобы не разбудить ее. И когда я понял, что первая опасность миновала, я рискнул сделать кое-какие движения. И очень мягко и нежно мой малыш, который тебе известен, о мой господин, вступил в эту игру, в свою очередь. И он был очень осторожен, чтобы не быть грубым или не применять недозволенное; в любом случае он также довольствовался тем, что узнал, и тем, чего узнать не смог. И ничего более, о господин мой. И мы оба решили для первого раза, что этого вполне достаточно, чтобы составить для себя суждение о нем, те есть удивительном заде этой девушки.

Но вот как раз в тот момент, когда я собирался встать, искуситель толкнул меня под руку, чтобы ущипнуть девушку прямо за одну из тех удивительных округлостей, объем которых приводил меня в такое недоумение, и я не смог устоять перед этим искушением, и вот я ущипнул девушку прямо за середину этой округлости. И — прочь от нас, нечистый! — боль, которую почувствовала молодая девушка, была так сильна, что на этот раз она проснулась, и соскочила со своего ложа, и издала крик ужаса, и начала громко звать мать свою.

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ НОЧЬ,

она продолжила:

Прочь от нас, нечистый! Боль, которую почувствовала молодая девушка, была так сильна, что на этот раз она проснулась, и соскочила со своего ложа, и издала крик ужаса, и начала громко звать мать свою. И мать, услышав тревожные призывы своей дочери и крики ужаса, прибежала, надевая на ходу свои одежды; а за нею следовали старая кормилица молодой девушки и евнухи.

И молодая девушка продолжала кричать, приложив руку к тому месту, за которое ее ущипнули:

— Прибегаю к Аллаху от шайтана, побитого камнями!

И в то же время мать ее и кормилица спрашивали ее:

— Что с тобою? Что с тобою? И почему ты держишься за это достопочтенное место? Что там такое? Покажи нам это место!

И кормилица повернулась к евнухам и, косо глядя на них, закричала им:

— Ступайте отсюда!

И евнухи удалились, втихомолку проклиная зловещую старуху.

И я оставался невидим благодаря порошку моего покойного учителя — да помилует его Аллах!

И вот когда мать и кормилица в одно и тоже время тормошили ее настойчивыми своими расспросами и вытягивали свои шеи, чтобы получше рассмотреть, что здесь могло быть, молодая девушка, покраснев от боли, могла только произнести:

— Это тут! Это тут! Меня ущипнули! Меня ущипнули!

И обе женщины начали присматриваться и увидели красный след, уже распухший, от моего большого и указательного пальцев. И они попятились, крайне испуганные и смущенные, и закричали:

— О, проклятье! Кто это сделал? Кто это сделал?

И молодая девушка принялась плакать, говоря:

— Я не знаю! Я не знаю! — И она прибавила: — Меня ущипнули как раз в то время, когда мне снилось, что я ем большой огурец!

И обе женщины, услышав это, начали наклоняться и заглядывать за занавески и за драпировки и, не найдя ничего подозрительного, сказали молодой девушке:

— Уверена ли ты, что не ущипнула себя сама во время сна?

И она отвечала:

— Я скорее готова умереть, чем так больно щипать себя!

Тогда старая кормилица сказала:

— Нет прибежища и власти, кроме Аллаха Всевышнего и Всемогущего. Тот, кто ущипнул нашу дочь, есть неименуемый, один из числа неименуемых, населяющих воздух. И он, должно быть, вошел сюда через это открытое окно. И, увидав нашу дочь спящей и с обнаженным задом, не мог воздержаться от желания ущипнуть ее. Наверное, так оно и было. — И, сказав это, она побежала закрыть окно и двери и прибавила: — Прежде чем положить дочери нашей холодный компресс с уксусом, нам надо поспешить поохотиться за нечистым. И для этого нет более действенного средства, как зажечь в комнате верблюжий кизяк, ибо верблюжий кизяк невыносим для обоняния ифритов, маридов и других неименуемых. И я знаю слова, которые надо произносить при выкуривании их. — И тотчас же она закричала евнухам, столпившимся за дверью: — Ступайте принесите поскорее корзину верблюжьего кизяка!

И когда евнухи удалились, чтобы исполнить это приказание, мать приблизилась к дочери своей и спросила ее:

— Уверена ли ты, о дочь моя, что нечистый не сделал тебе ничего другого? И не чувствовала ли ты того, о чем я хочу сказать тебе?

Она отвечала:

— Я не знаю!

Тогда мать и кормилица опустили свои головы и осмотрели девушку. И они увидели, как я и говорил тебе, о господин мой, что все было на своем месте и что над ней не было произведено никакого насилия. Однако нюх у проклятой кормилицы был слишком тонкий, и он заставил ее сказать:

— Я чувствую над нашей дочерью запах злого джинна мужского пола! — И она закричала евнухам: — Где же кизяк, о проклятые?!

И как раз в это время евнухи вернулись с корзиной кизяка и поспешно передали его старухе через дверь, которая была приоткрыта на одно мгновение.

Тогда старая кормилица, сняв сначала ковры, которыми был покрыт пол, бросила кизяк на мраморные плиты и подожгла его. И лишь только пошел от него дым, она начала бормотать над огнем какие-то непонятные слова и чертить в воздухе какие-то магические знаки.

И вот дым от горевшего кизяка, наполнивший комнату, начал есть мои глаза так больно, что они наполнились слезами, и я был принужден несколько раз вытирать их краем одежды моей. И я не подумал при этом, о господин мой, что таким образом я мало-помалу снимаю порошок, делавший меня невидимым и которого по своей непредусмотрительности я не догадался взять побольше у моего учителя перед его смертью.

И вдруг все три женщины испустили одновременно крик ужаса, указывая на меня пальцами:

— Вот ифрит! Ифрит! Ифрит!

И они позвали на помощь евнухов, которые тотчас же наводнили всю комнату и бросились на меня с намерением убить меня.

Но я закричал на них самым страшным голосом, каким только мог:

— Если вы мне причините малейшее зло, я позову на помощь моих братьев-джиннов, и они истребят вас и обрушат этот дворец на головы его обитателей!

И они испугались и удовольствовались тем, что связали меня.

И тогда старуха закричала:

— Мои пять пальцев левой руки — на твой правый глаз, и пять пальцев другой — на твой левый глаз!

И я сказал ей:

— Замолчи, проклятая колдунья, или я призову моих братьев-джиннов, и они вгонят длину твою в ширину твою!

Тогда она испугалась и замолчала. Но через несколько минут закричала опять:

— Так как это ифрит, мы не можем убить его! Но мы можем заточить его на весь остаток дней его! — И она сказала евнухам: — Возьмите его и отведите в маристан, и наденьте ему на шею цепь, и прикрепите эту цепь к стене. И скажите стражам, что, если они позволят ему убежать, всех их ждет неминуемая смерть.

И тотчас же евнухи схватили меня, и увели, и бросили в этот маристан, где я познакомился с моими бывшими сотоварищами, нынешними достопочтенными придворными.

Такова моя история, и такова, о господин мой султан, причина моего заключения в эту тюрьму для умалишенных, и вот почему эта цепь на моей шее. И я рассказал тебе все от одного конца и до другого и надеюсь на Аллаха и на тебя, что вина моя будет мне отпущена и что ты по доброте своей извлечешь меня из этих уз и поместишь в каком угодно другом месте, но только не за этими замками. И было бы лучше всего, если бы я сделался супругом царевны, из-за которой я потерял свой разум, — Всевышний да пребудет над нами!

Когда султан Махмуд выслушал эту историю, он повернулся к своему визирю, бывшему султану-дервишу, и сказал ему:

— Вот как судьба сводит все происшествия в семье нашей, ибо царевна, в которую влюблен этот молодой человек, — последняя дочь покойного султана, отца супруги моей! И нам только остается наилучшим образом закончить последнее происшествие.

Потом он повернулся к молодому человеку и сказал ему:

— Поистине, твоя история — удивительная история, и, если бы ты даже не просил отдать тебе в жены дочь моего дяди, я тебе все-таки назначил бы ее в благодарность за то удовольствие, которое доставили мне слова твои! — И он приказал тотчас же снять с него цепи и сказал ему: — Отныне ты будешь третьим моим придворным, и я сейчас же распоряжусь, чтобы были сделаны все приготовления для твоей свадьбы с царевной, с которой ты уже познакомился.

И молодой человек поцеловал руку великодушного султана. И все они вышли из маристана и возвратились во дворец, где по случаю восстановления брака двух царевен и бракосочетания молодого человека с третьей царевной были назначены большие празднества и общественные увеселения. И все обитатели города, большие и малые, были приглашены принять участие в торжествах, которые должны были продолжаться сорок дней и сорок ночей, в честь бракосочетания дочери султана с учеником мудреца и соединения тех, которые были разъединены.

И все они жили в любовных утехах и забавах до самой неотвратимой разлуки.

— Такова, о благословенный царь, — продолжала Шахерезада, — сложная и весьма запутанная история привлекательного незаконнорожденного, который был сначала султаном, а потом бродячим дервишем, пока султан Махмуд не назначил его своим визирем, и история о том, что было с его другом, султаном Махмудом, и тремя сумасшедшими, заключенными в маристан. Но Аллах всех выше, всех щедрее, всех мудрее!

Потом, не останавливаясь, она прибавила:

— Но я не знаю, может ли эта история считаться столь удивительной и столь поучительной, как слово над девяноста девятью отрубленными головами?!

И царь Шахрияр воскликнул:

— Что это за слово, о Шахерезада, и что за головы, о которых я ничего не знаю?

И Шахерезада сказала: