Знай, о брат мой, что начало моей жизни совершенно подобно концу твоей, ибо если ты, будучи вначале султаном, закончил тем, что облачился в одеяние дервиша, то я сделал совсем обратное. Ибо я сначала был дервишем, и беднейшим из всех дервишей, и только потом сделался правителем, воссев на трон египетского султаната.

И действительно, я был рожден от крайне бедного отца, который по ремеслу своему был поливальщиком улиц. И по целым дням он носил на своей спине мех из козьей кожи с водой и, склоняясь под своей ношей, поливал землю перед лавками и домами за крайне скудную плату. И я сам, лишь только достиг рабочего возраста, помогал ему в его обязанностях, и я носил на своей спине мех из козьей кожи с водой, соответствовавший моим силам или даже более тяжелый, чем следовало бы. И когда мой отец скончался по милосердию своего Господа, всем наследством, всем моим достоянием и богатством оказался мех из козьей кожи для поливки улиц. И я был вынужден для поддержания своего существования исполнять ремесло моего отца, очень чтимого купцами, перед лавками которых он поливал землю, и привратниками богатых господ.

Но, о брат мой, спина сына не всегда столь же крепка, как спина отца его, и вскоре я вынужден был — поскольку большой отцовский мех был тяжел — отказаться от тяжкого труда поливки улиц, чтобы не переломать себе кости или не увидеть себя горбатым. И, не имея ни имущества, ни состояния, ни даже духу всего этого, я мог только сделаться дервишем и протягивать руку свою перед прохожими во дворах мечетей и в общественных местах. И когда наступала ночь, я растягивался во всю длину свою у дверей мечети моего квартала и засыпал, утолив сначала голод скудным подаянием, полученным за день, и говоря, как все несчастные моего рода: «Завтрашний день, если соизволит Аллах, будет счастливее этого».

И я не забывал, что на земле неизбежно приходит час каждого человека и что мой час придет рано или поздно, хочу я этого или нет. Но самое важное — не быть рассеянным или сонным, когда он наступит. И эта мысль не покидала меня, и я бодрствовал над нею, как собака над дичью.

Но, выжидая, я жил жизнью бедняка, в нищете и убожестве, не зная никаких удовольствий существования. И вот лишь только я впервые почувствовал у себя в руках пять драхм, — неожиданный дар одного щедрого господина, у дверей которого я просил милостыню в день его свадьбы, — и лишь только я увидел себя обладателем этой суммы, я решил прежде всего хорошенько поесть и доставить себе какое-нибудь деликатное удовольствие. И, держа в своей руке эти благодатные пять драхм, я побежал на главный базар, приглядываясь и принюхиваясь по сторонам, чтобы остановить свой выбор на чем-нибудь, что я должен был купить.

И вдруг я услышал на базаре громкий взрыв хохота…

В эту минуту Шахерезада заметила, что брезжит рассвет, и со свойственной ей скромностью умолкла.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И вдруг я услышал на базаре громкий взрыв хохота и увидел толпу людей с веселыми лицами и с раскрытыми ртами, собравшихся вокруг какого-то человека, который вел за конец цепи большую молодую обезьяну с розовым задом. И эта обезьяна, все время ступая вкривь и вкось, делала глазами, лицом и руками многочисленные знаки всем окружающим с очевидной целью позабавиться на их счет и получить фисташек, гороха и орехов.

И я, увидав эту обезьяну, сказал себе: «Йа Махмуд, кто знает, не привязана ли твоя участь к шее этой обезьяны? Вот ты теперь обогатился пятью серебряными драхмами, которые ты можешь истратить на свой желудок, и этого хватит на один раз, или на два раза, или самое большее на три раза. Не сделаешь ли ты лучше, купив на эти деньги эту обезьяну у ее владельца, чтобы потом показывать ее и верным образом зарабатывать себе ежедневное пропитание, вместо того чтобы влачить по-прежнему эту нищенскую жизнь у врат Аллаха?»

И, размышляя таким образом, я улучил минуту, когда толпа поредела, приблизился к владельцу обезьяны и сказал ему:

— Не хочешь ли ты продать мне эту обезьяну вместе с цепью за три серебряные драхмы?

И он отвечал мне:

— Она мне самому стоила десять звонких драхм, но для тебя я согласен уступить ее за девять!

— Четыре!

— Семь!

— Четыре с половиной!

— Последнее слово — пять! И молись за пророка!

— Да будут над ним благословение, молитва и мир Аллаха! Я принимаю цену — вот пять драхм!

И, разжав пальцы, которыми я держал свои пять драхм в кулаке, я передал ему эту сумму, все мое имущество и весь мой капитал, и в свою очередь получил от него большую молодую обезьяну, и повел ее за конец цепи.

Но тут я рассудил, что у меня нет ни жилища, ни какого-либо другого убежища, где бы я мог укрыть ее, и что мне нечего было и думать пройти вместе с ней во двор мечети, где я жил на открытом воздухе, так как теперь стражи отгоняли меня, осыпая крупной бранью меня и мою обезьяну. И тогда я направился к старому, полуразрушенному дому, у которого стояло прямо не более трех стен, и остановился здесь, чтобы провести ночь со своей обезьяной. И голод начал жестоко терзать меня, и к этому голоду присоединилось еще подавленное желание, которое я не мог удовлетворить лакомствами рынка и которое я и впредь не мог смягчить, так как приобретение обезьяны отняло у меня все. И мое затруднительное положение, уже и без того крайнее, теперь ухудшилось вдвое заботой о пропитании моего компаньона, будущего кормильца моего.

И я уже начал сожалеть о своей покупке, как вдруг увидел, что моя обезьяна встряхивается, производя различные странные движения. И в то же мгновение, прежде чем я успел отдать себе отчет в этом, я увидел вместо гнусного животного с лоснящимся задом юношу, прекрасного, как луна в четырнадцатый день. И в жизни своей я еще не видел создания, которое могло бы сравниться с ним по красоте, грации и изяществу. И, стоя в очаровательной позе, он обратился ко мне, говоря голосом сладким, как сахар:

— Махмуд, ты только что истратил, чтобы купить меня, пять серебряных драхм, которые составляли весь твой капитал и всю твою надежду, и вот теперь, в эту самую минуту, ты не знаешь, как раздобыть что-нибудь съестное, чтобы подкрепиться мне и тебе.

И я отвечал:

— Клянусь Аллахом, ты говоришь правду, о юноша! Но что все это значит? И кто ты? И откуда ты явился? И чего ты хочешь?

И он сказал мне, улыбаясь:

— Махмуд, не задавай мне никаких вопросов. Но возьми лучше вот этот золотой динар и купи всего, что необходимо для нашего угощения. И знай, Махмуд, что твоя судьба действительно, как ты и думал, привязана к моей шее и что я явился, чтобы принести тебе счастье и благоденствие. — Потом он прибавил: — Но поспеши, Махмуд, пойти купить чего-нибудь поесть, потому что мы оба голодны, и я и ты!

И я тотчас же исполнил его приказание, и мы не замедлили приняться за нашу трапезу наивысшего достоинства, первую в этом роде со дня моего рождения. И когда уже наступила глубокая ночь, мы улеглись рядом друг с другом. И, рассуждая, что он, конечно, изнежен более моего, я укрыл его своим старым кафтаном из верблюжьей шерсти. И он тут же заснул возле меня, как будто он никогда в жизни не жил иной жизнью. И я не осмеливался сделать ни малейшего движения, чтобы не потревожить его и чтобы он не подумал, что у меня есть какие-либо намерения относительно него, и не принял опять прежнего своего вида большой обезьяны с голым задом. И клянусь моей жизнью, я нашел, что между нежным прикосновением к телу этого юноши и к козьей коже меха, служившего мне изголовьем, поистине была большая разница! И я, в свою очередь, тоже заснул, думая о том, что я сплю рядом с судьбой своей. И я благословил Творца, пославшего мне ее под видом столь прекрасным и обольстительным.

И вот на следующий день юноша, поднявшись раньше меня, разбудил меня и сказал:

— Махмуд! После этой тяжелой ночи тебе уже пора пойти купить для нас какой-нибудь дворец, один из лучших дворцов этого города! И ты можешь тратить деньги без всякого опасения и покупать и мебель, и ковры, самые дорогие и великолепные, какие только ты найдешь на базаре.

И я отвечал, что слушаю и повинуюсь, и исполнил, не теряя времени, все его распоряжения.

И вот когда мы водворились в нашем новом жилище, которое было наиболее роскошным во всем Каире и за которое собственнику его было заплачено десять кошельков по тысяче золотых динаров, юноша сказал:

— Махмуд! Не стыдно ли тебе подходить ко мне и жить вместе со мной и в то же время одеваться в лохмотья, как ты, и делать свое тело убежищем для всякого вида блох и вшей? И отчего не пойти тебе в хаммам, чтобы помыться и улучшить свою внешность? Ибо если дело идет о деньгах, то у тебя их больше, чем у султанов, владык народов, что же касается одежд, то у тебя их сколько угодно!

И я отвечал, что слушаю и повинуюсь, и поспешил принять великолепную ванну, и вышел из хаммама освеженным, надушенным и похорошевшим.

Когда юноша увидел меня перед собою преображенным и облеченным в одежды величайшей роскоши, он долго рассматривал меня и остался доволен моей внешностью. Потом он сказал мне:

— Махмуд! Это сделано совершенно так, как я хотел. Теперь садись возле меня.

И я уселся около него, думая в душе своей: «Э! Я хорошо знаю, что это означает…»

И приготовился исполнить без промедления все, что от меня потребуется.

И вот по истечении некоторого времени юноша дружески похлопал меня по плечу и сказал мне:

— Махмуд!

— Йа сиди!

— Что думаешь ты о юной дочери царя, более прекрасной, чем луна в месяце Рамадане, которая могла бы быть твоей супругой?

— Я думаю, о господин мой, что это было бы превосходно!

— В таком случае вставай, Махмуд, возьми вот этот сверток и иди просить себе в жены старшую дочь султана Каира. Ибо это начертано в судьбе твоей. И ее отец, увидав тебя, поймет, что ты тот, который должен быть мужем его дочери. Но не забудь после первых же «салам» вручить султану в подарок вот этот сверток.

— Слушаю и повинуюсь!

И без всякого колебания, поскольку такова была судьба моя, я взял с собой раба, чтобы он нес за мною во время пути сверток, и отправился к дворцу султана.

Стражи дворца и евнухи, увидав, что я одет с таким великолепием, учтиво спросили меня, чего я желаю. И когда они узнали о моем желании говорить с султаном и вручить ему в собственные руки подарок, они без всякого затруднения тотчас же попросили от моего имени аудиенции и ввели меня и представили пред лицо его. И я, нисколько не растерявшись, как будто я всю жизнь был сотрапезником царей, бросил султану «салам» с большим почтением, но без всякой пошлости, и он возвратил мне его с грациозным видом и благосклонно. И я взял сверток из рук раба, вручил его ему и сказал:

— Соблаговоли принять этот скромный дар, о царь времен, хотя он находится не на широком пути твоих заслуг, но на скромной тропинке моего ничтожества!

И султан приказал своему великому визирю принять и открыть этот сверток и заглянул в него. И он увидел там драгоценные вещи, ожерелья и разные украшения такого неслыханного великолепия, что ничего подобного никто еще не видел. И, удивленный, он вскрикнул от красоты этого подарка и сказал мне:

— Я принимаю его! Но поторопись изложить мне, в чем состоит твое желание и что я могу дать тебе взамен, ибо султаны никому не должны уступать в щедрости и благовоспитанности!

И я не откладывая отвечал:

— О царь времен, мое желание состоит в том, чтобы породниться с тобою при посредстве этой скрытой жемчужины, этого нераспустившегося цветка, нетронутой девы, девушки, закрытой покрывалами, — твоей старшей дочери.

Когда султан услышал мои слова и понял мое желание, он некоторое время внимательно смотрел на меня и потом так ответил мне:

— Тому нет никаких препятствий. — Потом он повернулся к своему великому визирю и сказал ему: — Что думаешь ты о желании этого почтенного господина? Со своей стороны, я нахожу его совершенно подходящим. И я вижу по некоторым признакам его физиономии, что сама судьба предназначила ему быть моим зятем.

И спрошенный визирь отвечал:

— Слова царя над нашими головами! И этот господин не кажется мне недостойным быть в свойстве с нашим повелителем, и мне кажется, что родством с ним не должно пренебрегать, совсем наоборот. Но быть может, следовало бы потребовать от него, кроме этого подарка, еще иного доказательства его могущества и его правоспособности?

И султан сказал ему:

— Как же сделать это? Посоветуй мне, о визирь!

И он сказал:

— Мой совет, о царь времен, показать ему самый прекрасный алмаз твоей сокровищницы и отдать ему в жены царевну, дочь твою, только с тем условием, чтобы он представил в качестве свадебного подарка алмаз такой же ценности.

Тогда я, хотя и был чрезвычайно взволнован всем этим в душе своей, спросил у султана:

— Если я принесу тебе камень, который будет братом этого камня и будет равен ему во всех отношениях, о царь, отдашь ли ты мне царевну?

И он отвечал мне:

— Если ты действительно принесешь мне камень, подобный этому, дочь моя будет твоей женой.

И я старательно рассмотрел камень, поворачивая его во всех направлениях, и запечатлел его в глазу своем. Потом я возвратил его султану и откланялся ему, испросив разрешения прийти вновь на следующий день.

И когда я возвратился в наш дворец, юноша сказал мне:

— Как дела?

И я сообщил ему обо всем, что было, и описал камень, как если бы держал его между своими пальцами.

И он сказал мне:

— Это совсем нетрудно! Сегодня, во всяком случае, уже слишком поздно; но завтра — иншаллах[11] — я дам тебе десять алмазов, совершенно подобных тому, который ты описал мне.

Но на этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что приближается утро, и скромно приостановила свой рассказ.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ НОЧЬ,

она сказала:

Уже слишком поздно, но завтра — иншаллах — я дам тебе десять алмазов, совершенно подобных тому, который ты описал мне.

И действительно, наутро следующего дня юноша вышел в сад нашего дворца и через некоторое время принес мне десять алмазов, по красоте совершенно равных алмазу султана, обработанных в форме голубиного яйца и чистых, как глаз солнца. И я пошел преподнести их султану и сказал ему:

— О господин мой, извини меня! Но я не решился представить тебе один алмаз, предоставляю тебе выбрать его из десяти. И ты можешь разобрать их и бросить те, которые не понравятся тебе!

И он приказал великому визирю открыть маленькую эмалевую шкатулку, в которой они находились; и он был поражен их блеском и красотою и чрезвычайно изумлен тем, что их было действительно десять, во всем подобных тому, которым он обладал.

И когда он пришел в себя от охватившего его удивления, он повернулся к великому визирю и, не произнеся ни слова, сделал только рукою жест, который означал: «Что же мне делать?»

И визирь отвечал тоже жестом, которым хотел выразить: «Надо отдать ему твою дочь».

И тотчас же сделано было распоряжение, чтобы начались приготовления к нашей свадьбе. И привели кади и свидетелей, которые тут же написали брачный договор. И когда этот акт был законным образом подписан, он вручил мне его по общепринятому церемониалу. И поскольку я настоял, чтобы юноша, которого я представил султану как своего близкого родственника, присутствовал на церемонии, я поторопился показать ему договор, чтобы он пробежал его глазами вместо меня, так как я сам не умел ни читать, ни писать. И, прочитав его вслух от одного конца до другого, он вернул мне его и сказал:

— Он составлен, как того требуют правила и обычай. И ты сочетался законным браком с дочерью султана.

Потом он отвел меня в сторону и сказал мне:

— Все это хорошо, Махмуд, но теперь я требую от тебя одного.

И я отвечал:

— Э, ради Аллаха, какое обещание можешь ты потребовать от меня свыше обещания отдать тебе мою жизнь, которая и без того уже принадлежит тебе.

И он улыбнулся и сказал мне:

— Махмуд! Я хочу, чтобы ты не довершал брака, познав дочь султана прежде, чем я не дам тебе разрешение войти в нее. Ибо здесь есть одна вещь, которая должна быть предварительно выполнена мною!

И я отвечал:

— Слышать — значит повиноваться!

И вот когда наступила брачная ночь, я вошел к дочери султана.

Но вместо того чтобы делать то, что делает обыкновенно в подобном случае супруг, я сел поодаль от нее, в своем углу, вопреки моему желанию. И я довольствовался только созерцанием издалека, проникая своими взорами во все детали ее совершенств. И я провел таким образом и вторую ночь, и третью, хотя каждое утро мать жены моей приходила по обычаю справиться о том, как была проведена ночь, говоря дочери:

— Я надеюсь, уповая на Аллаха, что никаких препятствий не было и что доказательство твоей девственности получено.

Но моя жена отвечала:

— Еще ничего не сделано.

И наутро третьего дня мать жены моей огорчилась до крайних пределов огорчения и воскликнула:

— О, горе нам! Чего ради твой муж обращается с нами столь унизительным образом и продолжает воздерживаться от сочетания с тобой?! И что могут подумать об этом оскорбительном поведении наши родственники и рабы наши?! И не вправе ли они думать, что это воздержание есть следствие какой-то причины, в которой сознаться очень трудно, или зависит от каких-нибудь безнравственных соображений?!

И, полная беспокойства, она пошла в это третье утро рассказать обо всем султану, который сказал:

— Если в эту ночь он не лишит ее девственности, я обезглавлю его!

И эта новость дошла до ушей молодой девушки, жены моей, и

она передала мне ее.

Тогда я не поколебался поставить юношу в известность о положении дел. И он сказал мне:

— Махмуд! Момент наступил. Но прежде чем лишить ее невинности, тебе должно исполнить еще одно условие и потребовать у нее, когда ты будешь наедине с нею, отдать тебе браслет, который она носит на правой руке. И ты возьмешь его и тотчас же принесешь его мне. И после этого тебе дозволяется возлечь с нею и удовлетворить ее мать и ее отца.

И я отвечал:

— Слушаю и повинуюсь!

И когда с наступлением ночи я уединился с нею, я сказал ей:

— Аллах над тобою! Действительно ли ты желаешь, чтобы я в эту ночь дал тебе радость и любовь?

И она отвечала:

— Я правда желаю этого!

И я прибавил:

— Дай мне тогда браслет, который ты носишь на правой руке твоей!

И она воскликнула:

— Я с удовольствием сделаю это, но я не знаю, к чему может послужить переход в твои руки этого браслета-амулета, который подарила мне моя кормилица, когда я еще была ребенком?

И, говоря так, она сняла его со своей руки и отдала мне. И я тотчас же вышел и отправился передать его моему другу-юноше, который сказал мне:

— Хорошо, что ты это сделал. Теперь ты можешь вернуться и лишить ее девственности.

И я поспешил войти в брачный покой, чтобы исполнить свое обещание обладать ею и доставить, таким образом, удовольствие всем ее близким.

И вот в ту минуту, когда я вошел в жену мою, ожидавшую меня в нетерпении на своем ложе, я не знаю, что случилось со мной. Все, что я знаю, это только то, что на моих глазах комната, в которой я находился, и весь дворец рассеялись, точно во сне, и я увидел, что лежу под открытым небом среди развалин дома, куда я привел только что купленную мною обезьяну. И я был совершенно лишен своих богатых одежд и лежал полуголый под лохмотьями моей старой рвани. И я узнал свой прежний кафтан, весь из заплат всевозможных цветов, и мою палку нищенствующего дервиша, и мой тюрбан, весь в дырах, точно решето.

При виде этого я никак не мог сообразить, что все это значит, и я спросил себя: «Йа Махмуд, во сне это или наяву? Грезишь ты? Или ты действительно, Махмуд, нищий дервиш?»

И, окончательно придя в себя, я поднялся и встряхнулся, как это сделала тогда обезьяна. Но я остался таким же, как был, бедняком, сыном бедняка, и ничего больше.

Тогда со скорбным духом и со стесненным дыханием я принялся блуждать, не соображая, куда я иду, и раздумывая о непостижимой судьбе, которая ввергла меня в это положение. И, блуждая таким образом, я пришел в одну малопосещаемую улицу, и тут я увидел магрибинца из Барбара[12], который сидел на земле, на маленьком ковре, и держал перед собою маленькую плетенку, покрытую бумагами, на которых были начертаны различные гадательные знаки.

И я, обрадовавшись этой встрече, подошел к магрибинцу с тою целью, чтобы попросить его вынуть мой жребий и изложить мне мой гороскоп; и я приветствовал его, и он мне ответил тем же. И я сел против него, опустившись на землю, и попросил его посоветоваться относительно меня с невидимым.

Тогда магрибинец, всмотревшись в меня своими блестящими, точно клинок, глазами, воскликнул:

— О дервиш, не ты ли жертва гнусного рока, разлучившего тебя с твоей женой?

И я воскликнул:

— Э! Валлахи! Э! Валлахи![13] Это я сам!

И он сказал мне:

— О бедняга, обезьяна, которую ты купил за пять серебряных драхм и которая так неожиданно преобразилась в юношу, исполненного грации и красоты, не принадлежит к человеческому роду сынов Адама, но есть джинн из числа злых, и он служил тебе, только с тем чтобы достичь своих целей. Знай же, что в действительности он давно уже охвачен страстью к дочери султана, той самой, на которой ты женился. Но так как, несмотря на все его могущество, он не мог приблизиться к ней, потому что она постоянно носила на себе браслет-амулет, то он и прибег к твоему посредничеству, чтобы овладеть этими браслетом и безнаказанно сделаться обладателем царевны. Но я надеюсь вскоре разрушить могущество этого злодея, одного из незаконнорожденных джиннов, восставших против закона владыки нашего Сулеймана, — да будет над ним мир и молитва!

И, сказав это, магрибинец взял лист бумаги, начертал на нем какие-то сложные письмена и передал мне, говоря:

— О дервиш, не сомневайся в величии судьбы твоей, мужайся и ступай в то место, которое я тебе сейчас укажу! И там ты дождешься прохождения отряда людей и внимательно будешь всматриваться в них. И когда ты заметишь того, который будет походить на их начальника, ты передашь ему эту записку — и он исполнит все твои желания.

Потом он дал мне указания, необходимые для того, чтобы прибыть в то место, о котором шла речь, и прибавил:

— Что же касается вознаграждения, которое ты мне должен, то ты дашь мне его тогда, когда участь твоя исполнится.

Тогда я, поблагодарив магрибинца, взял эту записку и пустился в путь, прямо к тому месту, которое было мне назначено. И я шел с этой целью всю ночь, и весь следующий день, и еще часть второй ночи. И я пришел в совершенную пустыню, в которой не было ничего, кроме невидимого ока Аллаха и дикой травы. И я сел и начал дожидаться с нетерпением того, что должно было со мною произойти. И я слышал, как будто вокруг меня летали ночные птицы, невидимые мною. И от страха одиночества уже начало трепетать сердце мое, и ужас ночи наполнял мою душу. И совершенно неожиданно я заметил на некотором расстоянии от меня большое число факелов, которые, казалось, сами собою двигались по направлению ко мне. И вскоре я мог различить руки, несущие их; но люди, которым принадлежали эти руки, оставались в сумраке ночи, и мои глаза не видели их. И бесчисленное множество факелов, несомых руками без собственников этих рук, прошли пара за парой передо мною. И наконец я увидел царя на троне, великолепно одетого и окруженного множеством огней. И, приблизившись ко мне, он взглянул на меня и начал всматриваться, тогда как колени мои дрожали от ужаса, и сказал мне:

— Где записка друга моего, магрибинца из Барбара?

И тогда я приободрился в сердце своем и передал ему записку, которую он развернул и прочитал, в то время как все шествие остановилось. И он закричал кому-то, которого я не видел:

^{И наконец я увидел царя на троне, великолепно одетого и окруженного множеством огней.}

— Йа Атраш, ступай сюда!

И тотчас же, выступив из мрака, появился гонец в полном снаряжении, который поцеловал землю между рук царя. И царь сказал ему:

— Ступай в Каир, заключи в оковы джинна такого-то и тотчас же приведи его сюда!

И гонец повиновался и исчез в то же мгновение.

И вот через какой-нибудь час он возвратился вместе со скованным юношей, который теперь был страшен и безобразен на вид.

И царь закричал ему:

— О проклятый, почему ты лишил этого сына Адама его куска?! И почему ты сам проглотил этот кусок?

И он отвечал:

— Кусок еще нетронут, и я сам приготовил его.

И царь сказал:

— Ты должен сейчас же отдать браслет-амулет этому сыну Адама, или тебе придется иметь дело со мной!

Но джинн, эта упрямая свинья, заносчиво отвечал:

— Браслет со мною, и никто не получит его!

И, говоря так, он раскрыл свою пасть, точно печь, бросил туда браслет и проглотил его.

При виде этого ночной царь простер руку и, наклонившись, схватил джинна за загривок и, завертев им, точно пращой, швырнул его на землю, закричав:

— Вот тебе наука!

И он вогнал длину его в ширину его. Потом он приказал одной из рук, несших факелы, извлечь браслет из нутра этого безжизненного тела и передать его мне. И это было тотчас же исполнено.

И лишь только, о брат мой, этот браслет очутился между моими пальцами, царь и все сопровождавшие его…

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила наступление утра и скромно умолкла.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Как только, о брат мой, этот браслет очутился между моими пальцами, царь и все сопровождавшие его руки исчезли и я увидел, что я опять одет в прежние мои богатые одежды и нахожусь в моем дворце, в самом покое моей жены. И я нашел ее погруженной в глубокий сон. И лишь только я надел ей на руку браслет, она проснулась и, увидав меня, испустила громкий крик радости. И я, как будто в это время не случилось ничего особенного, лег рядом с нею. Все остальное — тайна мусульманской веры, о брат мой.

И на другой день ее отец и мать были чрезвычайно обрадованы, узнав о моем возвращении, и радость их была так велика, оттого что девственность их дочери потеряна, что они даже позабыли расспросить меня о причинах моего отсутствия. И с этих пор мы жили в мире, согласии и гармонии.

И через некоторое время после моего брака султан, мой дядя, отец моей жены, скончался, не оставив детей мужеского пола, и так как я был женат на старшей дочери его, то я и наследовал трон его. И я сделался тем, кто я есть, о брат мой! Но Аллах выше всех! От Него исходим и к Нему возвратимся!

И султан Махмуд, рассказав свою историю новому другу своему, султану-дервишу, увидел, что тот чрезвычайно поражен столь необычным происшествием, и сказал ему:

— Не удивляйся, о брат мой, ибо все, что написано, должно совершиться, и нет ничего невозможного для могущества Того, Кто создал все! И теперь, когда я поистине открылся перед тобою, не опасаясь умалиться в глазах твоих разоблачением низкого моего происхождения и единственно с тем, чтобы мой пример послужил тебе утешением и чтобы ты не считал себя ниже меня по положению и личному достоинству, ты можешь считать себя моим другом, ибо я никогда не сочту себя вправе после всего, что я рассказал тебе, возгордиться своим положением перед тобою, о брат мой. — Потом он прибавил: — И для того, чтобы такое положение было более определенно, о брат мой по происхождению и по званию, я назначаю тебя моим великим визирем. И ты будешь моей правой рукою и советником в моих делах, и ничто в моем царстве не будет делаться без твоего посредничества и раньше, чем не будет одобрено твоей опытностью.

И, нисколько не откладывая этого, султан Махмуд созвал эмиров и вельмож своего царства, указал им на султана-дервиша как на своего великого визиря, и сам надел на него великолепную почетную одежду, и вручил ему печать правления.

И новый великий визирь назначил диван в тот же день и продолжал это делать также и в последующие дни, исполняя свои обязанности с такой справедливостью и беспристрастием, что многие люди, узнав о новом положении дел, прибывали из глубины страны, чтобы выслушивать его приговоры, и подчинялись его решениям, делая его высшим судьею своих распрей. И он выказывал столько мудрости и умеренности в своих приговорах, что пользовался благодарностью и одобрением даже тех, против которых были направлены его решения. Что же касается его досуга, то он проводил его в ближайшем общении с султаном и сделался неразлучным компаньоном его и испытанным другом.

И вот однажды султан Махмуд, чувствуя, что его дух стеснен, поспешил разыскать своего друга и сказал ему:

— О брат мой и визирь мой, сегодня мое сердце тяжело и дух мой стеснен!

И визирь, бывший раньше султаном в Аравии, отвечал:

— О царь времен, все радости и горести в нас самих, и их источает собственное наше сердце. Но часто созерцание вещей внешнего мира может воздействовать на наше настроение. Испытал ли ты сегодня свои взоры зрелищем вещей внешнего мира?

И султан отвечал:

— О визирь мой, я испытал сегодня взоры мои зрелищем драгоценных камней моей сокровищницы, и я перебирал их одно за другим — и рубины, и смарагды, и сапфиры, и прочие камни всевозможных цветов и оттенков, — но это не доставило мне никакого удовольствия, и душа моя осталась опечаленной, и сердце стесненным. И я пошел затем в мой гарем и созерцал там женщин — и белых, и смуглых, и блондинок, и рыжих, и брюнеток, и толстых, и тонких, — но ни одной из них не удалось развеять тоску мою.

И наконец, я зашел в мои конюшни и любовался на коней моих — и кобылиц, и жеребят, — но вся их красота не сняла покрывала, которым был закрыт весь мир перед лицом моим. И тогда я отправился к тебе, о визирь мой, исполненный мудрости, в надежде, что ты дашь мне какое-нибудь целебное средство или скажешь мне какие-нибудь слова, способные развеять настроение мое.

И визирь отвечал:

— О господин мой, что скажешь ты о посещении убежища для умалишенных — маристана[14], который мы уже столько раз хотели увидеть, хотя еще ни разу не собрались пойти туда? И действительно, я думаю, что сумасшедшие — люди, одаренные разумением, совершенно отличным от нашего, и что поэтому они могут видеть такие столкновения между вещами, которых люди разумные не постигнут никогда. И быть может, это посещение облегчит твою печаль, которая отягощает душу твою и сжимает грудь твою.

И султан отвечал:

— Ради Аллаха, о визирь мой, пойдем навестим сумасшедших в маристане!

Тогда султан и его визирь, бывший султан-дервиш, вышли из дворца, не взяв с собою никакой свиты, и пришли, не останавливаясь ни разу, в маристан — дом умалишенных. И они вступили в дом и обошли его кругом; но к крайнему своему изумлению, они не нашли в нем никаких обитателей, кроме ключаря и сторожей; что же касается сумасшедших, то их не было там — ни тени, ни духу. И султан спросил ключаря:

— Где же сумасшедшие?

И он отвечал:

— Клянусь Аллахом, о господин мой, у нас их нет уже значительное время, и причина такого недостатка, без сомнения, заключается в ослаблении разума у созданий Аллаха! — Потом он прибавил: — Впрочем, о царь времен, мы можем показать тебе трех сумасшедших, которые находятся здесь с некоторого времени и которые были приведены к нам лицами высокого звания с запрещением показывать их кому бы то ни было, малому или большому. Но ничто не может быть скрыто от господина нашего султана! — И он прибавил еще: — Это, без всякого сомнения, великие ученые, ибо они все время читают книги.

И он повел султана и визиря к отдаленному павильону и ввел их в него, а сам почтительно удалился.

И султан Махмуд и его визирь увидели трех молодых людей, прикованных к стене, один из которых читал, двое же других внимательно его слушали. И все трое были хороши собой, прекрасно сложены и не имели никаких признаков безумия или помешательства.

И султан повернулся к своему спутнику и сказал ему:

— Клянусь Аллахом, о визирь мой, случай, приведший сюда этих трех молодых людей, вероятно, удивительный случай, и их история — необыкновенная история.

И он обратился к ним и сказал им:

— Действительно ли по причине сумасшествия вы заключены в этот маристан?

И они отвечали:

— Нет, клянемся Аллахом, мы не сумасшедшие и не безумные, о царь времен, и мы не идиоты и не слабоумные. Но наши приключения столь исключительны, и наши истории столь необыкновенны, что, если бы они были записаны иглою в уголках наших глаз, они могли бы служить спасительным уроком для тех, которые были бы способны прочитать их.

И султан и его визирь при этих словах уселись на землю перед тремя скованными молодыми людьми и сказали им:

— Наш слух открыт, и внимание наше готово.

Тогда первый, тот, который читал книгу, сказал: