Говорят, — но один Аллах всеведущ! — что в одном городе среди других городов наших отцов-арабов жили три друга, по профессии своей генеалоги[1]. И вот я расскажу теперь о них, если то будет угодно Аллаху.

Эти три друга в то же время были удальцы из удальцов и ловкачи из ловкачей. И ловкость их была такова, что они могли, забавляясь, лишить скупого его кошелька совершенно незаметным образом. И была у них привычка сходиться каждый день в одной из комнат уединенного хана, нанятой ими для этой цели. И тут они, никем не тревожимые, могли с полным удобством сговариваться о проделках, которые они затевали, чтобы позабавиться за счет жителей города, и о подвигах, которые они готовили, чтобы провести повеселее следующий день. Но должно заметить, что их действия и поступки были обыкновенно свободны от всего дурного; их манеры были изящны, а лица благообразны. И так как они были связаны дружбой, совершенно как братья, то они соединяли свои доходы и делили их по всей справедливости все равно, были ли они значительны или незначительны. И они постоянно тратили одну половину своих доходов на покупку съестных припасов, а другую — на покупку гашиша, чтобы опьяняться им на ночь после хорошо проведенного дня. И их опьянение при зажженных свечах всегда было исполнено благородства, и никогда не спускались они до ссор и брани, даже совсем наоборот, потому что гашиш приводил в возбуждение основные их качества и оживлял их ум. И в эти минуты они делались удивительно находчивы, и каждый из них поистине мог доставить много удовольствия своим слушателям.

И вот однажды гашиш, забродив в их головах, побудил их к проделке беспримерной дерзости. И лишь только у них созрел план, они отправились ранним утром к саду, окружавшему дворец султана. И тут они принялись явно ссориться и браниться и, кидая друг другу, против своего обыкновения, самые ужасные проклятия, с сильными жестами и вытаращенными глазами угрожали убить друг друга или, по крайней мере, избить.

И вот когда султан, прогуливаясь в своем саду, услыхал их крики и поднятый ими шум, он приказал:

— Привести сюда этих людей, которые производят всю эту суматоху!

И тотчас же придворные и евнухи побежали, и схватили их, и притащили, осыпая ударами, и представили между рук султана.

И вот когда они очутились в его присутствии, султан, который был потревожен во время своей утренней прогулки их неуместными криками, спросил у них с гневом:

— Кто вы, о негодяи? И чего ради вы без всякого стыда ссоритесь у стен дворца вашего султана?

И они отвечали:

— О царь времен, мы мастера в своем искусстве; и у каждого из нас своя профессия, что же касается нашего препирательства, да простит нас господин наш, то это именно из-за нашего искусства. Потому что мы спорим о превосходстве наших профессий, и так как мы в совершенстве владеем своим искусством, то каждый из нас имеет притязание быть выше двух остальных. И слово за слово мы были охвачены гневом; и очень скоро мы дошли до брани и дерзостей. И дошли мы до того, что, забывая о присутствии господина нашего султана, начали поносить друг друга непотребными словами. Да удалится нечистый!

Гнев — дурной советчик, о господин наш, и он заставляет людей благовоспитанных терять чувство собственного достоинства. Какое бесчестье над нашими головами! И мы, конечно, заслужили, чтобы господин наш султан обошелся с нами без всякого снисхождения.

И султан спросил у них:

— Но каковы же ваши профессии?

И первый из трех друзей поцеловал землю между рук султана и, поднявшись, сказал:

— Что касается меня, о господин мой, то я занимаюсь генеалогией драгоценных камней, и многими признано, что я ученый, одаренный выдающимися дарованиями в области лапидарной генеалогии[2].

И султан, чрезвычайно удивленный, сказал ему:

— Клянусь Аллахом! Если судить по твоему косому взгляду, у тебя скорее вид мерзавца, чем ученого. И это случается в первый раз, что я вижу соединенными в одном человеке науку и беспутство. Но если это так, не можешь ли ты, по крайней мере, объяснить мне, в чем заключается лапидарная генеалогия?

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Но если это так, не можешь ли ты, по крайней мере, объяснить мне, в чем заключается лапидарная генеалогия?

И он отвечал:

— Это наука о происхождении и породах драгоценных камней и искусство отличать их с первого же взгляда от камней поддельных и распознавать их с помощью зрения и осязания.

И султан воскликнул:

— Что за удивительные вещи! Но я хотел бы испытать его познания и убедиться в его таланте.

И он повернулся ко второму потребителю гашиша и спросил у него:

— А ты? Какова твоя профессия?

И второй поцеловал землю между рук султана, поднялся и сказал:

— Что касается меня, о царь времен, я занимаюсь генеалогией лошадей. И все согласны считать меня человеком наиболее сведущим среди арабов в распознавании пород и происхождения коней, потому что я могу с первого взгляда, и никогда не ошибаясь, узнать, происходит ли конь из племени Аназза, или Мутеир, или Бани Халед, или Дафир, или Шаммар. И я сразу же могу догадаться, воспитан ли он на высоких плато Неджда[3] или среди пастбищ Нефуда[4] и из породы ли он кохейлан Аджуз, или сиглави Джидрани, или сиглави Шайфи, или хамдани Самари, или кохейлан эль-Курушан[5]. И я могу точно определить расстояние в шагах, которое может пробежать конь в данное время, галопом ли, или иноходью, или ускоренной рысью. И я могу определить скрытые болезни организма его, болезни будущие и сказать, от чего умерли его отец, его мать и все предки до пятого восходящего колена. И я могу излечивать конские болезни, считающиеся неизлечимыми, и поставить на ноги животное, находящееся в агонии. И вот, о царь времен, это только частица того, что я знаю, ибо я не смею, опасаясь преувеличить заслуги мои, перечислять тебе прочие подробности моей науки. Один лишь Аллах всеведущ!

И, сказав это, он скромно опустил глаза, склоняясь перед султаном. И султан внимательно его слушавший, воскликнул:

— Клянусь Аллахом! Быть в одно и то же время ученым и негодяем — что за дивное чудо! Но я сумею проверить твои слова и испытать твои генеалогические познания!

И потом он повернулся к третьему генеалогу и спросил у него:

— А ты, третий, какова твоя профессия?

И третий потребитель гашиша, самый тонкий из всех троих, отвечал, предварительно воздав ему дань уважения:

— О царь времен, моя профессия, бесспорно, наиболее благородная и наиболее трудная, потому что, в то время как мои компаньоны, вот эти двое ученых, сведущи в генеалогии камней и коней, я генеалог человеческого рода. И если мои компаньоны — ученые из числа наиболее знаменитых, то я, неоспоримо, могу почитаться венцом на их головах, потому что, о господин мой и венец головы моей, я могу распознавать истинное происхождение мне подобных, которое едва может знать только мать ребенка и которого, вообще говоря, не знает отец его. И действительно, знай, что, бросив только один взгляд на человека и только однажды услышав его голос, я могу без всякого колебания сказать ему, законный он сын или незаконный, и сказать, были ли его отец и мать детьми законными или же плодом незаконного сближения, и открыть ему, законно или незаконно происхождение членов его семьи, восходя до отца нашего Исмаила, сына Ибрахима, — да будет над ними милость Аллаха и наилучшее из благословений Его!

И я могу таким образом в силу моего знания, которым я обязан Воздаятелю, — да будет Он превознесен! — разочаровать немалое число высокопоставленных господ в благородстве их рождения и представить им самые неопровержимые доказательства, что они плод совокупления их матери или с погонщиком верблюдов, или с погонщиком ослов, или с поваром, или с ложным евнухом, или с черным негром, или с каким-нибудь рабом среди других рабов, или с кем-нибудь подобным. И если, о господин мой, человек, исследуемый мною, — женщина, я могу равным образом, посмотрев только на ее лицо сквозь покрывало, сказать ей, какого она племени, какого происхождения, а также и какова профессия ее родителей. И вот, о царь времен, это только частица того, что я знаю; ибо наука генеалогии человеческого рода так обширна, что мне понадобилось бы для одного только перечисления ветвей ее провести здесь целый день грубого моего присутствия перед очами нашего господина султана. Итак, о господин мой, ты хорошо видишь, что моя наука более удивительна и даже значительно более, чем наука моих компаньонов, вот этих двух ученых, ибо ни один человек на лице земле не обладает этой наукой, кроме меня и никто не обладал ею до меня. Но все науки — от Аллаха, все знания — ссуда от щедрот Его, и лучший из даров Его — добродетель смирения.

И, сказав это, третий генеалог скромно опустил глаза, и склонился вновь, и отступил назад, и стал между своими компаньонами перед султаном.

И султан, крайне изумленный, сказал себе: «Клянусь Аллахом, какая удивительная вещь! Если уверения третьего справедливы, он, без сомнения, наиболее выдающийся ученый этого времени и всех времен. И я желаю теперь удержать этих трех генеалогов у себя во дворце, пока не представится случай, который дозволит нам испытать удивительные познания их. А если их притязания выражены ими без всякого основания, то их ожидает кол!»

И, говоря таким образом сам с собою, султан повернулся к своему великому визирю и сказал ему:

— Пусть стерегут этих трех ученых и отведут им во дворце комнату; и пусть выдают им ежедневно положенное количество хлеба и мяса, а воды — по желанию.

И приказание было исполнено в тот же час и в ту же минуту. И три друга переглянулись, говоря друг другу глазами: «Какая щедрость! Мы никогда не слышали ни об одном султане, который был бы столь щедр, как этот, и столь же прозорлив! Но ради Аллаха, мы не напрасно генеалоги, и рано или поздно час наш придет!»

Что же касается султана, то случай, которого он желал, не замедлил представиться. И действительно, один соседний царь прислал ему очень редкие подарки, среди которых находился драгоценный камень необычайной красоты, белизны, прозрачности и воды более чистой, чем глаз петуха. И султан, вспомнив слова генеалога в области камней, послал за ним и, показав ему камень, приказал ему исследовать его и сказать, что он о нем думает. Но генеалог по части камней отвечал:

— Клянусь жизнью нашего господина султана, мне нет никакой нужды изучать этот камень ни в отношении его граней, ни в отношении его прозрачности, ни в отношении его игры, и мне даже незачем брать его в руки или даже просто смотреть на него. Для суждения о его ценности и его красоте мне достаточно только прикоснуться к нему кончиком мизинца моей левой руки, даже не открывая глаз.

И султан, удивленный еще более, чем в первый раз, сказал себе: «Вот наконец момент, когда мы найдем меру его притязаний!»

И он представил камень генеалогу камней, который, закрыв глаза, протянул мизинец и коснулся его. И в ту же минуту он поспешно отскочил и начал трясти свою руку, как будто она была ранена или обожжена, и сказал:

— О господин мой, этот камень не имеет никакой цены, ибо он не только не из породы драгоценных камней, но даже содержит червя в своей сердцевине!

При этих словах султан почувствовал, что ярость наполняет его нос и воскликнул:

— Что говоришь ты, о сын сводника?! Разве ты не знаешь, что этот камень дивной воды, прозрачный, как того только можно желать, и полный света, и что его мне прислал в подарок царь из царей?!

И, следуя только тому, что подсказывала ему его досада, он позвал палача — сажателя на кол — и сказал ему:

— Проткни основание этого недостойного лжеца!

И палач — сажатель на кол, — человек необыкновенный, схватил генеалога и поднял его, точно птицу, готовясь уже приступить к исполнению своего долга и проткнуть ему то, что должно было быть проткнуто, когда великий визирь, старец, исполненный благоразумия, умеренности и доброжелательства, сказал султану:

— О царь времен! Конечно, этот человек, должно быть, преувеличил свои заслуги, а каждое преувеличение заслуживает осуждения. Но быть может, то, что он утверждает, вовсе не так далеко от истины, и в таком случае смерть его не будет достаточно оправдана перед Господом вселенной. Ибо, о господин мой, жизнь человека, каков бы он ни был, более драгоценна, чем самый драгоценный камень, и весит гораздо больше на весах Воздаятеля. И поэтому было бы лучше отсрочить его казнь до доказательства, которое мы можем получить не иначе, как только разбив этот камень надвое. И вот если в сердцевине этого камня окажется червь, человек этот будет оправдан; но если этот камень нетронут и без всякой внутренней порчи, тогда кара этого человека будет продлена и усилена палачом — сажателем на кол.

И султан, сознавая всю справедливость слов своего великого визиря, сказал:

— Разделить этот камень надвое!

И камень тотчас же был переломлен пополам, султан и все присутствующие дошли до пределов изумления, увидав, как из сердцевины камня вышел какой-то белый червь. И этот червь, лишь только он очутился на свободе, загорелся сам собою и тотчас исчез, не оставив ни малейшего следа своего существования.

И когда султан пришел в себя от охватившего его волнения, он спросил у генеалога:

— Но каким образом ты мог узнать о существовании в сердцевине камня этого червя, которого никто из нас не мог видеть?

И генеалог скромно отвечал:

— Вследствие тонкости зрения глаза, находящегося на конце моего мизинца, и вследствие чувствительности этого пальца к теплу и холоду камня.

И султан, удивленный его познаниями и его тонкостью, сказал палачу — сажателю на кол:

— Оставь его! — и прибавил: — Отпускать ему с сегодняшнего дня хлеба и мяса вдвое против положенного, а воды — по желанию!

Вот и все, что случилось с генеалогом камней.

Что же касается генеалога по части коней, то с ним было вот что. Через несколько дней после этого происшествия с камнем, в котором находился червь, султан получил из Внутренней Аравии в знак верноподданничества от главы могущественного племени каракового коня дивной красоты. И, восхищенный этим подарком, он проводил целые дни в конюшне, удивляясь ему. И так как он не забыл, что во дворце у него был генеалог коней, он послал передать ему приказание предстать тотчас же перед ним. И когда тот явился между рук его, он сказал ему:

— О человек, поддерживаешь ли ты и теперь свое утверждение о знании коней, о каком ты недавно говорил нам? И готов ли ты к тому, чтобы мы испытали твои знания в науке о происхождении и породе коней?

И второй генеалог отвечал:

— Конечно, о царь времен!

И султан воскликнул:

— Клянусь справедливостью Того, Кто посадил меня повелителем над своими слугами, Которому довольно сказать тварям и вещам: «Да будет!», чтобы они возникли, что, если окажется хоть малейшая ошибка, неверность или колебание в твоем заявлении, я предам тебя самой жестокой смерти!

И человек отвечал:

— Слушаю и повинуюсь!

И султан сказал:

— Привести сюда коня и поставить перед генеалогом!

И когда благородное животное предстало перед ним, генеалог бросил на него только один взгляд, один-единственный, потом он скривил лицо свое, улыбнулся и сказал, поворачиваясь к султану:

— Я видел и знаю.

И султан спросил его:

— Что же ты видел, о человек, и что ты знаешь?

Но в эту минуту Шахерезада заметила, что приближается утро, и скромно приостановила свой рассказ.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И генеалог скривил лицо свое, улыбнулся и сказал, поворачиваясь к султану:

— Я видел и знаю.

И султан спросил его:

— Что же ты видел, о человек, и что ты знаешь? И генеалог отвечал:

— Я видел, о царь времен, что конь этот действительно редкой красоты и великолепной породы; что пропорции его гармоничны и движения его полны благородства; что сила его очень велика и что в действии он идеален; что у него совершенные плечи, гордая шея, высокая холка, что у него стальные ноги, приподнятый, образующий прекрасную дугу хвост, тяжелая грива, густая и падающая до земли; и что касается его головы, то она имеет все отличительные признаки, существенные для головы коня из страны арабов: она широка, не слишком мала и развертывается в верхних своих частях; расстояние между глазами и ушами значительно, глаза расставлены широко, уши же весьма близко одно от другого; и впереди голова выпукла; и глаза прекрасны, как глаза газели; и пространство вокруг глаз без шерсти и остается открытым, и непосредственно возле них кожа черна, тонка и блестяща; и кости щек велики и сухи, и кости челюстей выпуклы; и передняя часть головы книзу быстро суживается и на конце верхней губы сходится почти острием; и ноздри в покое остаются на уровне поверхности лица и заметны лишь в виде узких щелей; и нижняя губа рта шире, чем верхняя; и его уши широки, длинны, тонки и нежно очерчены, точно уши антилопы; наконец, это животное великолепно во всех отношениях. И его караковая масть — царица мастей.

И без всякого сомнения, это животное было бы первым конем на земле и ни в каком отношении нельзя было бы найти ему равного, если бы у него не было одного порока, который только что открыли глаза мои, о царь времен.

Когда султан услышал такое описание коня, которого он так любил, он сначала был чрезвычайно восхищен, в особенности тем, что для этого описания достаточно было только одного небрежного взгляда, брошенного генеалогом на животное. Но когда он услышал, что тот заговорил о пороке, глаза его загорелись, и грудь его стеснилась, и голосом, дрожащим от гнева, он спросил у генеалога:

— Что говоришь ты, окаянный пройдоха?! И о каком недостатке ты болтаешь, говоря об этом дивном животном, последнем отпрыске самой благородной в Аравии породы?!

И генеалог без смущения отвечал:

— Ввиду того что султана раздражают слова раба его, раб не скажет более ни слова.

И султан воскликнул:

— Говори, что хотел ты сказать!

И человек отвечал:

— Я не буду говорить, если султан не предоставит мне свободы!

И султан сказал:

— Говори же и не скрывай ничего!

Тогда он сказал:

— Знай, о царь времен, что этот конь чистой и подлинной породы по его отцу, но только по отцу. Что же касается его матери, то я не смею ничего сказать.

И султан с искаженным лицом закричал:

— Кто же его мать, говори скорее!

И генеалог сказал:

— Клянусь Аллахом, о господин мой, мать этого гордого животного принадлежит к породе совершенно иной, потому что она не кобыла, но самка морского буйвола.

При этих словах генеалога султан разгневался до пределов гнева, вдохнул, потом выдохнул воздух и не мог сначала произнести ни слова, и наконец он закричал:

— О собака генеалогов, твоя смерть предпочтительнее твоей жизни! — И он сделал знак палачу — сажателю на кол, — говоря ему: — Проткни основание вот этого генеалога!

И палач-исполин поднял генеалога на руках и, сажая его основанием на острие, уже был готов опустить его на него всей тяжестью его, как вдруг великий визирь, человек одаренный чувством справедливости, начал умолять царя повременить несколько мгновений с казнью, говоря ему:

— О верховный повелитель мой, этот генеалог выказал, конечно, недостаточный ум и слабое суждение, утверждая, что этот чистокровный конь происходит от матери — самки морского буйвола. И вот чтобы доказать ему, что казнь по заслугам, не лучше ли было бы позвать сюда человека, который привел коня от глав арабских племен. И наш господин султан расспросит его в присутствии этого генеалога и потребует, чтобы он передал нам футляр, содержащий акты о рождении этого коня, свидетельствующие о его породе и его происхождении, ибо мы знаем, что всякий конь благородной породы должен носить привязанный к своей шее футляр, в котором находятся его титулы и его генеалогия.

И султан сказал:

— В этом я не вижу никакого затруднения.

И он приказал привести хранителя футляра, о котором шла речь.

Когда же хранитель футляра предстал между рук царя и когда он услышал и понял, чего от него требуют, он отвечал:

— Слушаю и повинуюсь! Вот футляр.

И он вытащил из-за пазухи медный футляр искусной работы, покрытый инкрустацией в турецком стиле, и передал его султану, который тотчас же развязал его шнурки и вынул пергамент, к которому были приложены печати всех старейшин племени, в котором родился этот конь, и показания всех свидетелей, присутствовавших при покрытии его матери отцом его. И в этом пергаменте положительно утверждалось, что жеребенок, о котором идет речь, имел отцом жеребца чистой крови из породы сиглави Джидрани и матерью — самку морского буйвола, которую жеребец познал, проходя однажды по берегу моря, и которую он покрыл три раза, после того как ржал над ней известным образом. И далее говорилось, что эта самка морского буйвола, будучи поймана всадниками, по истечении определенного срока принесла каракового жеребенка и что она кормила его в течение одного года среди их племени. Таково вкратце было содержание этого пергамента.

Когда султан услышал это из уст великого визиря, который сам читал этот документ, и перечисление имен шейхов и свидетелей, которые скрепили его, он был крайне озадачен этим необыкновенным явлением и в то же время чрезвычайно удивлен безошибочными знаниями и предвидением генеалога во части коней. И он повернулся к палачу и сказал ему:

— Отпусти его!

И лишь только второй генеалог очутился опять между рук султана, он спросил его:

— Как мог ты с одного взгляда судить о породе, происхождении, качествах и рождении этого жеребца? Ибо твое утверждение оказалось верным, клянусь Аллахом, и доказано неопровержимым образом. Поспеши же разъяснить мне признаки, по которым ты мог открыть порок этого превосходного животного!

И генеалог отвечал:

— Это очень легко, о господин мой! Мне достаточно было взглянуть на копыто коня, и нашему господину остается только сделать это, как сделал и я сам.

И царь посмотрел на копыта животного и увидел, что они были раздвоены, широки и длинны, как у буйвола, вместо того чтобы быть цельными, легкими и круглыми, как у лошади. И султан, увидав это, воскликнул:

— Аллах всемогущ! — И он повернулся к своим служителям и сказал им: — Выдавать с сегодняшнего дня этому ученому-генеалогу мяса вдвое против положенного и по две лепешки хлеба, а воды — по желанию!

Вот и все, что было с ним.

Что же касается генеалога в области человеческого рода, то с ним случилось нечто совсем иное. И действительно, когда на глазах султана произошли эти два необыкновенных явления, обязанных своим раскрытием двум генеалогам, а именно происшествие с геммой, в сердцевине которой находился червь, и история с конем, рожденным от жеребца чистой крови и самки морского буйвола, и когда он сам проверил чудесные познания этих двоих, он сказал себе: «Клянусь Аллахом, я не знаю, но думаю, что третий негодяй, должно быть, ученый, еще более достойный удивления! И кто знает, может ли он открыть то, чего мы и сами не знаем?»

И он приказал тотчас же привести его пред лицо свое и, когда тот явился, сказал ему:

— Ты должен, о человек, хорошо помнить все, что ты утверждал в моем присутствии относительно твоих познаний в генеалогии человеческого рода, в силу которых ты можешь открывать прямое происхождение людей, которое может знать одна лишь мать ребенка и которого обыкновенно не знает отец. И ты равным образом должен помнить, что ты утверждал относительно женщин. Я желаю теперь узнать от тебя, придерживаешься ли ты еще своих утверждений и готов ли ты подтвердить их перед моими глазами?

И генеалог человеческого рода, третий потребитель гашиша, отвечал:

— Я говорил так, о царь времен, и остаюсь при своем утверждении! Аллах велик!

Тогда султан поднялся со своего трона и сказал человеку:

— Ступай за мною!

И человек пошел за султаном, который провел его в свой гарем, противно обычаю, но предупредив, однако, через евнухов своих женщин, которые закутались в покрывала и закрыли лица свои. И когда они пришли в помещение, занимаемое временной фавориткой, султан повернулся к генеалогу и сказал ему:

— Поцелуй землю в присутствии госпожи твоей и посмотри на нее, чтобы сказать мне потом, что ты увидел!

И третий потребитель гашиша сказал султану, поцеловав землю между рук фаворитки:

— Я уже исследовал ее, о царь времен.

И он только бросил на нее один взгляд, один-единственный взгляд.

И султан сказал ему:

— В таком случае ступай за мною!

И он вышел, и генеалог пошел за ним, наконец они прибыли в тронную залу. И султан, приказав всем выйти из залы, остался наедине со своим великим визирем и генеалогом и спросил у него:

— Что же ты открыл в госпоже твоей?

И он отвечал:

— О господин мой, я увидел женщину, украшенную прелестями, очарованием, изяществом, свежестью, скромностью, и всеми достоинствами, и всеми совершенствами красоты. И конечно, ей не остается ничего более желать, ибо она одарена всеми дарами, которые могут восхищать сердце и осушать глаза, и, с какой стороны ни посмотри на нее, она исполнена гармонии и пропорциональности; и конечно, если судить по ее внешности и по уму, который оживляет взор ее, она должна обладать во внутреннем своем существе всеми желательными качествами тонкости и понятливости. И это все, что я увидел в этой владычице, о господин мой, но один Аллах всеведущ!

Но султан раскричался, говоря ему:

— Дело идет вовсе не об этом, о генеалог, но я хочу, чтобы ты сказал мне, что ты открыл относительно происхождения госпожи твоей, моей фаворитки?

В эту минуту Шахерезада заметила, что восходит утренняя заря, и с присущей ей скромностью умолкла.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Однако султан раскричался, говоря ему:

— Дело идет вовсе не об этом, о генеалог, но я хочу, чтобы ты сказал мне, что ты открыл относительно происхождения госпожи твоей, моей фаворитки?

И генеалог, приняв сразу скрытный и скромный вид, отвечал:

— Это деликатный вопрос, о царь времен, и я не знаю, должен ли я говорить или молчать.

И султан воскликнул:

— Э, клянусь Аллахом, затем-то я и водил тебя к ней, чтобы ты говорил! Ну, начинай, выкладывай, что у тебя есть, и взвешивай свои слова, о негодяй!

И генеалог, не смущаясь, сказал:

— Клянусь жизнью моего господина, эта дама была бы наиболее совершенным из творений Аллаха, если бы у нее не было одного недостатка в ее происхождении, который омрачает ее совершенства!

И, услышав последние его слова, его замечание о недостатке, султан, нахмурив брови и охваченный яростью, обнажил свою саблю и подскочил к генеалогу, чтобы снести ему голову, крича:

— О собака, сын собаки, не хочешь ли ты сказать, что моя фаворитка — потомство морского буйвола, или что в глазу у нее червь, или еще что-нибудь в этом роде?! Ах ты, сын распутства тысячи рогоносцев, пусть же этот клинок вонзится в тебя во всю длину свою!

И он неизбежно заставил бы его одним глотком испить чашу смерти, если бы благоразумный и справедливый визирь не нашелся и не отвратил его руку, говоря ему:

— О господин мой, не лучше ли было бы не лишать этого человека жизни, не убедившись в его преступлении!

И султан спросил у человека, которого он уже опрокинул и которого держал под своим коленом:

— Хорошо, говори! В чем же состоит недостаток, который ты нашел в моей фаворитке?

И генеалог человеческого рода ответил все тем же спокойным тоном:

— О царь времен, госпожа моя, твоя достопочтенная фаворитка, — предмет красоты и всех совершенств, но ее мать была публичной танцовщицей, свободной женщиной бродячего племени гавази[6], дочерью проститутки.

При этих словах ярость султана дошла до такого напряжения, что крики застряли в глубине его горла. И только по истечении некоторого времени он мог объясниться и сказал своему великому визирю:

— Ступай и приведи сюда поскорее отца моей фаворитки, управителя моего дворца!

И он продолжал держать под своим коленом генеалога, третьего потребителя гашиша. И когда отец фаворитки явился, он закричал ему:

— Ты видишь этот кол, не так ли? Так вот если ты не хочешь видеть себя на его вершине, поторопись высказать мне всю истину о рождении дочери твоей, моей фаворитки!

И управитель дворца, отец фаворитки, отвечал:

— Слушаю и повинуюсь! — И он сказал: — Знай, о господин и повелитель мой, что я хочу рассказать тебе всю правду, ибо лишь в ней одной спасение.

В юности я жил свободной жизнью пустыни, и я странствовал, сопровождая караваны, которые платили мне оброк за проход по территории моего племени. И вот когда однажды мы разбили наши палатки у Ручья Зобейды[7], — да будет над ней милость и милосердие Аллаха! — мимо проходил отряд женщин бродячего племени гавази, дочери которого, достигнув возраста зрелости, занимаются проституцией с сынами пустыни, странствуя от одного племени к другому и от одной стоянки к другой и служа своими прелестями и своими познаниями в любви молодым всадникам. И этот отряд оставался среди нас несколько дней, и наконец он покинул нас, чтобы отправиться к мужам соседнего племени. И вот после их отбытия, когда они уже скрылись из виду, я заметил сидевшую, притаившись под деревом, маленькую девочку, лет пяти, мать которой, одна из племени гавази, покинула ее или забыла в оазисе у Ручья Зобейды. И поистине, о верховный повелитель мой, эта девочка, смуглая, точно спелый финик, была так мила и так хороша, что я объявил в собрании, что беру ее на свое попечение.

И, несмотря на то что она была запугана, точно молодая лань при первом своем выходе из леса, я приучил ее к себе и доверил ее матери моих детей, которая воспитывала ее, как если бы она была собственная ее дочь. И она росла среди нас и расцветала столь пышно, что с наступлением ее зрелости с ней не могла сравниться ни одна дочь пустыни, как бы ни была она прелестна. И я, о господин мой, почувствовал, что сердце мое увлечено страстью к ней, и, не желая сойтись с ней недозволенным образом, я взял ее себе в законные жены, обвенчавшись с нею, несмотря на более низкое ее происхождение. И по милости Аллаха она принесла мне дочь, которую ты удостоил избрать своей фавориткой, о царь времен. И такова правда о матери моей дочери, и о ее племени, и ее происхождении. И клянусь жизнью нашего пророка Мухаммеда, — да будет молитва и мир над ним! — что я не прибавил ни слога к истине и что я ни слога не отнял от нее. Но Аллах более правдив, и только Он один непогрешим!

Когда султан услышал это безыскусственное признание, он почувствовал себя освобожденным от гнетущей заботы и беспокойства, полного скорби. Ибо ему уже представилось, что фаворитка его была дочерью одной из проституток племени гавази, а между тем он узнал совершенно противное, так как мать ее, хотя из племени гавази, была, бесспорно, девственна до брака с управителем дворца. И, успокоившись, он отдался чувству удивления перед словами и прозорливостью генеалога. И он спросил у него:

— Как мог ты разгадать, о ученый, что моя фаворитка — дочь племени гавази, дочь танцовщицы, дочери проститутки?

И генеалог, потребитель гашиша, отвечал:

— Вот как. Прежде всего моя ученость — но один лишь Аллах всеведущ! — открыла мне все это, когда я взглянул на закутанную молодую женщину. А затем тот факт, что у всех женщин племени гавази, как и у твоей фаворитки, брови очень густы и сходятся у переносицы, а глаза самой глубокой черноты в Аравии.

И царь, удивленный тем, что ему пришлось услышать, не пожелал отпустить генеалога, не выказав ему своего благоволения. И он повернулся к служителям, которые уже вошли, и сказал им:

— Выдавать отныне этому знаменитому ученому ежедневно мяса вдвое против положенного и две лепешки хлеба, а воды — по желанию!

Вот пока и все о генеалоге человеческого рода. Но что это еще не конец.

И действительно, на другой день султан, проведя ночь в размышлении о делах трех друзей и о глубине их познаний в различных отраслях генеалогии, сказал себе: «Клянусь Аллахом! С тех пор как мне сообщил этот генеалог человеческого рода о происхождении и племени моей фаворитки, мне остается только объявить его мудрейшим из людей моего царства. Но прежде я очень хотел бы узнать, что он может сказать мне о моем происхождении — султана, несомненного потомка стольких царей».

И замысел его тотчас же был приведен в исполнение, и он приказал опять привести и представить между его рук генеалога человеческого рода, и сказал он ему:

— Теперь, о отец науки, когда я не имею никаких оснований сомневаться в истине твоих слов, я бы очень хотел услышать, что ты можешь сказать о моем происхождении и о происхождении царского рода моего!

И тот отвечал:

— Над моей головой и перед моими глазами, о султан! Но прежде ты пообещаешь мне полную безопасность, ибо пословица гласит: «Между гневом царя и твоей шеей оставь расстояние побольше, пусть лучше осудят тебя заочно». И я, о господин мой, чувствителен и деликатен, и я предпочитаю кол заочный колу действительному, который втыкают в тебя и прокалывают за один вопрос о племени.

И султан сказал ему:

— Клянусь головой моей! Обещаю тебе неприкосновенность и, что бы ты ни сказал мне, заранее прощаю тебя!

И он бросил ему платок охраны. И генеалог поднял платок охраны и сказал:

— В таком случае, о царь времен, я прошу тебя не оставлять в этой зале никого, кроме нас двоих.

И султан спросил:

— Это почему, о человек?

И он сказал:

— А вот почему, о господин мой: среди благословенных имен Аллаха Всемогущего есть одно прозвание — Сокрытый, ибо Он любит скрывать под покровом тайны вещи, разглашение которых было бы вредно.

И султан приказал всем выйти, даже своему великому визирю.

Тогда генеалог, оставшись наедине с султаном, приблизился к нему и, наклонившись к его уху, сказал ему:

— О царь времен, ты незаконный сын и низкого происхождения.

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила наступление утра и скромно умолкла.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ ТРИДЦАТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Генеалог, оставшись наедине с султаном, приблизился к нему и, наклонившись к его уху, сказал ему:

— О царь времен, ты незаконный сын и низкого происхождения.

И, услышав эти ужасные слова, смелость которых была неслыханна, султан пожелтел и переменился в лице; и члены его упали без сил; и он потерял слух и зрение; и он уподобился пьяному без вина; и он зашатался, с пеной на губах; и, наконец, лишенный сил, он упал на землю и долгое время оставался в этом положении, и генеалог даже не знал точно, умер ли он от этого удара, или только полумертв, или еще жив. Но наконец он пришел в себя, и, поднявшись и собрав свои мысли, он повернулся к генеалогу и сказал ему:

— Теперь, о человек, клянусь истиной Того, Кто посадил меня на шею слуг Своих, если твои слова действительно справедливы и если я удостоверюсь сам в их истине путем положительных доказательств, я желаю окончательно и бесповоротно отказаться от престола, которого я недостоин, и передать царскую мою власть в твое распоряжение. Ибо ты более заслуживаешь этого, и никто не будет более тебя достоин занять это положение. Но если я найду, что слова твои ложны, я обезглавлю тебя!

И генеалог отвечал:

— Слушаю и повинуюсь! В этом я не вижу никакого неудобства!

Тогда султан, встав на обе ноги, без малейшего промедления бросился с саблей в руке к покоям султанши-матери, вошел к ней и сказал:

— Клянусь Тем, Кто воздвиг небо и отделил его от воды, если ты не скажешь мне правду, о чем хочу спросить тебя, я изрублю тебя вот этой саблей в мельчайшие куски!

И он потрясал своим оружием и вращал горящими глазами, и от ярости пена струилась с губ его. И султанша-мать, сразу запуганная и пришибленная этим непривычным ей языком, воскликнула:

— Имя Аллаха над тобою и вокруг тебя! Успокойся, о дитя мое, и спрашивай меня обо всем, что ты хочешь знать, и я не иначе буду отвечать тебе, как только по предписаниям Всеправедного!

И султан сказал ей:

— Скажи тогда мне скорее, сын ли я султана, отца моего, и сын ли я царского рода предков моих? Ибо одна ты можешь мне открыть это!

И она отвечала:

— Тогда без всяких околичностей я скажу тебе, что ты несомненный сын повара. И если ты хочешь знать, как это было, то вот. Когда султан, твой предшественник, тот, которого ты до сих пор считал своим отцом, взял меня себе в супруги, он по обычаю сошелся со мной. Но Аллах не благословил его плодовитостью, и я не могла дать ему никакого потомства, которое доставило бы ему радость и закрепило бы престол за родом его. И вот когда он увидел, что у него нет детей, он погрузился в печаль и потерял и аппетит, и сон, и здоровье. И его мать побуждала его взять надо мною еще одну супругу. И он взял себе надо мною вторую супругу. Но Аллах не благословил его плодовитостью. И мать посоветовала ему взять еще третью женщину. Тогда я, видя, что я наконец буду низведена до последнего ранга и что это, впрочем, нисколько не улучшит положение султана, решилась спасти свое влияние, спасая одновременно передачу престола по наследству. И я только дожидалась благоприятного случая, чтобы осуществить этот замысел.

И вот однажды султан, который все время был лишен аппетита и худел, захотел поесть фаршированного цыпленка. И он приказал повару зарезать одну из птиц, которые находились в клетках под окнами дворца. И этот человек пошел, чтобы взять из клетки одну из птиц. Тогда я, хорошенько рассмотрев повара, нашла, что он вполне пригоден для осуществления моего намерения, потому что он был здоровый молодой человек, широкоплечий и гигантского роста. И, наклонившись из окна, я сделала ему знак войти через потайную дверь. И я ввела его в мое помещение. И то, что произошло между мною и им, продолжалось очень недолго, потому что, лишь только он закончил свое дело, я вонзила в его сердце кинжал. И он, мертвый, упал навзничь. И я приказала верным своим прислужницам убрать его и тайно закопать в яму, вырытую ими для этого в саду. И в этот день султан не ел фаршированного цыпленка, и он пришел в большой гнев по причине необъяснимого исчезновения своего повара.

Но девять месяцев спустя, день в день, я принесла тебя в мир здорового, каким ты остаешься и до настоящего времени. И рождение твое очень обрадовало султана, к которому вернулись и здоровье, и аппетит; и он осыпал милостями и подарками визирей, фаворитов и всех обитателей дворца и устроил большие празднества и общественные увеселения, которые продолжались сорок дней и сорок ночей. И такова истина о твоем рождении, твоем племени и твоем происхождении. И я клянусь пророком, — мир и молитва над ним! — что я сказала тебе все, что знаю. Аллах всемогущ!

Услышав этот рассказ, султан поднялся и ушел, плача, от своей матери. И он вошел в тронную залу и сел на пол перед третьим генеалогом, не говоря ни слова. И слезы продолжали струиться из глаз его и текли по длинной бороде его. И по истечении некоторого времени он поднял голову и сказал генеалогу:

— Аллах над тобою, о уста истины, скажи мне, как мог ты открыть, что я незаконнорожденный и низкого происхождения?

И генеалог отвечал:

— О господин мой, когда каждый из нас дал доказательство дарований, которыми он владеет, и ты был вполне доволен нами, ты распорядился назначить нам хлеба и мяса вдвое больше против положенного и воды по желанию. И я рассудил по скудости таких щедрот и по самой природе этой щедрости, что ты не чей иной сын, как сын повара, потомок повара, кровь повара. Ибо султаны, сыновья султанов, не имеют обыкновения вознаграждать заслуги назначением мяса или чего-нибудь подобного, но вознаграждают заслуживших награду великолепными подарками, почетными одеждами и несметными богатствами. И для меня это было несомненным доказательством твоего низкого и незаконного происхождения. И в этом открытии нет никакой заслуги.

Когда генеалог произнес эти слова, султан поднялся и сказал ему:

— Снимай свои одежды!

И генеалог повиновался, и султан тоже сорвал с себя одежды и знаки царского своего достоинства и надел их на него собственными руками. И он предложил ему взойти на трон и, склонившись перед ним, поцеловал землю между рук его и воздал ему почести, как подданный своему повелителю. В тот же час и в ту же минуту он приказал войти великому визирю, и другим визирям, и всем вельможам царства и представил им нового их законного владыку. И новый султан тотчас же послал за своими друзьями, двумя генеалогами, потребителями гашиша, и одного назначил стражем и усадил по правую руку свою, и другого назначил стражем и усадил по левую руку свою. И он оставил прежнего великого визиря в должности его, приняв во внимание его удивительную справедливость.

И он был поистине великим государем.

Вот и все, что случилось с тремя генеалогами.

Что же касается прежнего султана, то его история только начинается.

На этом месте своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А ее сестра, маленькая Доньязада, которая день ото дня, ночь от ночи расцветала и делалась все милее, и понятливее, и внимательнее, и молчаливее, приподнялась на ковре, на котором она лежала растянувшись и сказала ей:

— О сестра моя, как приятны, сладостны, увеселительны и свежи слова твои!

И Шахерезада улыбнулась ей, обняла ее и сказала:

— Да? Но разве можно это сравнить с тем, что я расскажу в следующую ночь, если, конечно, на это будет разрешение нашего господина царя!

И царь Шахрияр сказал:

— О Шахерезада, не сомневайся! Ты можешь, конечно, рассказать нам завтра продолжение этой истории, которую иначе ни к чему было бы и начинать. И ты можешь, если ты не устала, продолжить ее даже и в эту ночь, так хочется мне узнать, что случилось с прежним султаном, сыном прелюбодеяния! Да будут прокляты Аллахом неверные жены! Во всяком случае, я должен сознаться, что здесь жена султана, мать незаконнорожденного, сошлась с поваром по превосходному побуждению и вовсе не для удовлетворения своего любострастия. Да будет над нею милосердие Аллаха! Но что касается той проклятой, беспутной, собачьей дочери, которая сделала то, что она сделала с негром Массудом, то это вовсе не было для того, чтобы обеспечить трон за моим потомством, о проклятая! Да не смилуется над нею Аллах!

И, сказав это, царь Шахрияр угрожающе нахмурил брови и, поводя из стороны в сторону побелевшими глазами, прибавил:

— Что же касается тебя, Шахерезада, я начинаю думать, что ты, быть может, и не такая, как все эти бесстыжие, с которых я снял головы!

И Шахерезада склонилась перед суровым царем и сказала:

— Да продлит Аллах жизнь нашего повелителя и да дозволит мне прожить до завтрашней ночи, чтобы рассказать о том, что случилось с симпатичным незаконнорожденным!

И, сказав это, она умолкла.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ НОЧЬ,

А маленькая Доньязада сказала сестре:

Аллах над тобою, о сестра моя! Если тебе не хочется еще спать, пожалуйста, расскажи нам поскорее, что случилось с прежним султаном, незаконным сыном повара?

И Шахерезада сказала:

— От всего сердца и почту своим долгом относительно этого великодушного царя, нашего повелителя!

И она продолжила историю так:

— Что касается прежнего султана, то его история только начинается. Вот она.

Отказавшись от престола и передав свою власть в руки третьего генеалога, бывший султан облекся в платье дервиша-паломника и, не тратя времени на прощания, которыми теперь он совершенно пренебрегал, и ничего не взяв с собою, он пустился в путь к странам Египта, где он рассчитывал жить в уединении, забвении и в размышлениях о своей участи. И Аллах предначертал ему неприкосновенность, и после странствия, исполненного трудов и опасностей, он прибыл в великолепный город Каир, этот неизмеримый город, столь отличный от прочих городов той страны и имеющий в окружности не менее трех с половиною дней пути. И увидел он, что это действительно чудо света наряду с мостом Санджа[8], маяком Аль-Искандарии[9] и Джамия-аль-Умейи[10] в Дамаске. И он нашел, что поэт вовсе не преувеличил красот этого города и этой страны, сказав:

И прогуливаясь, и приглядываясь, и удивляясь, и не утомляя себя, бывший султан чувствовал себя счастливым под своими одеждами дервиша и тем, что он может сколько угодно дивиться, к своему удовольствию, и тем, что он может ходить по произволу и останавливаться по желанию, и тем, что он свободен от забот и тягостей власти. И он подумал: «Хвала Аллаху Воздаятелю! Одним Он дает могущество и вместе с ним тягости и заботы, другим — бедность и вместе с нею беззаботность и легкость сердца. И вот последние-то — наиболее облагодетельствованные! Да будет Он благословен!»

И он прибыл таким образом, обогащаясь впечатлениями, к дворцу самого султана Каира, которым тогда был султан Махмуд.

И подошел он к окнам дворца и, опершись на свой посох дервиша, предался размышлениям о жизни, протекавшей в этом внушительном жилище султана страны, и о множестве занятий, беспокойств и всевозможных забот, в которые постоянно была погружена эта жизнь, не говоря уже об ответственности перед Всевышним, Который видит и судит все деяния царей. И он развеселился в душе своей, подумав о том, что он освободился благодаря разоблачению своего рождения от столь тягостной и сложной жизни и променял ее на существование, полное воздуха и свободы, и вместо всего своего имущества и доходов имеет только рубаху, льняную одежду и посох. И он почувствовал в себе величайшее спокойствие, которое освежило его душу и заставило его забыть все его прошлые волнения.

И вот как раз в этот самый момент султан Махмуд, возвращаясь с охоты, вступал в свой дворец. И он заметил дервиша, опирающегося на свой посох и не замечавшего ничего окружающего. И он был поражен благородной осанкой этого дервиша, и изящной позой его, и одухотворенным видом его. И он сказал себе: «Клянусь Аллахом, вот первый дервиш, который не побирается, проходя мимо богатых господ. Без всякого сомнения, история его должна быть необыкновенной историей».

И он послал к нему одного из господ своей свиты, чтобы пригласить его войти во дворец, так как он желал побеседовать с ним. И дервиш не мог сделать ничего иного, как только повиноваться и исполнить просьбу султана. И это был для него второй поворот судьбы.

И султан Махмуд, отдохнув немного после утомительной охоты, приказал дервишу войти и предстать перед ним, и приветливо принял его, и стал ласково расспрашивать о его положении, говоря ему:

— Благодать над тобою, о почтенный дервиш Аллаха! Судя по твоей наружности, я полагаю, что ты, должно быть, сын благородных арабов Хиджаза или Йемена!

И дервиш отвечал:

— Аллах один благороден, о господин мой! Я же не больше, как бедный человек, нищий!

И султан Махмуд начал опять:

— В этом нет ничего невозможного! Но какова причина твоего прихода в эту страну и твоего присутствия под стенами этого дворца, о дервиш? Это, должно быть, поистине необыкновенная история! — И он прибавил: — Аллах над тобою, о благословенный дервиш! Расскажи мне твою историю, ничего не скрывая!

И дервиш при этих словах султана не мог сдержать слез, упавших из его глаз, и сердце его сжалось от сильного волнения. И он отвечал:

— Я не скрою от тебя ничего, о владыка, из моей истории, хотя воспоминание о ней полно для меня и горечи, и сладости. Но позволь мне не передавать ее в обществе других.

И султан Махмуд поднялся со своего трона, сошел к дервишу и, взяв его за руку, отвел в отдаленную залу, где и заперся вместе с ним. Потом он сказал ему:

— Теперь ты можешь говорить без всякого опасения, о дервиш!

Тогда прежний султан, усевшись на ковре перед лицом султана

Махмуда, сказал:

— Аллах велик! Вот моя история.

И он рассказал все, что с ним произошло, от начала и до конца, не пропуская ни одной подробности: и как он отказался от престола, и как он преобразился в дервиша, чтобы, странствуя, забыть о своих несчастьях. Но не стоит повторять это.

Когда султан Махмуд услышал о приключениях предполагаемого дервиша, он бросился к нему на шею, с открытым сердцем облобызал его и сказал ему:

— Слава Тому, Кто низводит и поднимает, Кто уничижает и возвеличивает постановлениями Своей мудрости и Своего всемогущества! — Потом он прибавил: — Поистине, о брат мой, твоя история есть великая история, и твое наставление есть великое наставление! Да возблагодарится тебе за то, что ты облагородил слух мой и обогатил разум мой! Скорбь, о брат мой, есть огонь, который очищает, и коловращение времени исцеляет очи, слепые от рождения! И теперь, когда мудрость избрала твое сердце своим жилищем и когда добродетель и смирение перед Аллахом дали тебе больше титулов благородства, чем дано сыновьям царей тысячелетнего господства, не будет ли мне дозволено выразить одно желание, о величайший?

И бывший султан сказал:

— Над моей головой и перед моими глазами, о великодушный султан!

И султан Махмуд сказал:

— Я бы желал быть твоим другом! — И, говоря это, он вновь обнял бывшего султана, ставшего дервишем, и сказал ему: — Сколь прекрасна отныне будет наша жизнь, о брат мой! Мы будем вместе выходить, вместе возвращаться, и по ночам мы будем обходить, переодетыми, различные части города для того, чтобы приобретать духовные дары, которые могут дать нам эти прогулки. И в этом дворце все будет нам принадлежать пополам в полной сердечности. Пожалуйста, не отказывай мне, потому что отказ есть один из видов скупости!

И когда султан-дервиш с растроганным сердцем принял это дружеское предложение, султан Махмуд прибавил:

— О брат мой и друг, знай в свою очередь, что и в моей жизни была одна история. И история эта столь удивительна, что, будучи записана иглою во внутреннем уголке глаза, она могла бы послужить спасительным уроком для тех, кто с уважением читал бы ее. И я хочу без промедления рассказать тебе ее, чтобы ты знал с самого же начала нашей дружбы, кто я есть и кем я был.

И султан Махмуд, собрав свои воспоминания, рассказал султану-дервишу, ставшему его другом, следующее: