Знай, о эмир правоверных, что меня знают в моем квартале под именем Сиди Неман. А моя история, которую я собираюсь рассказать тебе по твоему приказу, — это тайна мусульманской веры. И она столь удивительна, что, будучи записана иглою во внутреннем уголке глаза, могла бы послужить спасительным уроком для тех, кто с уважением читал бы ее.

И молодой человек замолчал на мгновение, чтобы освежить в уме все свои воспоминания, и продолжил так:

— Когда умер отец мой, он оставил мне то, что во славу Аллаха перешло мне по наследству. И я увидел, что эти свалившиеся на мою голову по воле Аллаха блага больше и изысканнее, чем могла бы пожелать душа моя. И я увидел, помимо прочего, что в одночасье стал самым богатым и уважаемым человеком в своем квартале. Но моя новая жизнь, которая была далека от самодовольства и гордыни, только развила во мне мое горячее стремление к спокойствию и одиночеству. И я продолжал вести холостяцкую жизнь, поздравляя себя и всех мудрых в Аллахе с тем, что у меня нет семейных забот и обязанностей. И каждый вечер я думал: «Йа Сиди Неман, как скромна и спокойна жизнь твоя! И как восхитительно одиночество безбрачия!»

Но однажды, о мой повелитель, я проснулся с сильным и непостижимым желанием внезапно изменить жизнь свою. И это желание вошло в мою душу в виде идеи брака. И я в одночасье поднялся, побуждаемый внутренними движениями сердца своего, говоря себе: «Не стыдно ли тебе, Сиди Неман, жить вот так, одному в этой обители, как шакал в своей норе, без какого-либо нежного существа подле тебя, без всегда приятного женского тела, которое способно осушить глаза твои и заставить тебя почувствовать, что ты живой, и ощутить дыхание Создателя твоего? Стоит ли ждать и не познавать все прелести молодых девушек ради того, чтобы годы лишили тебя сил и сделали ни на что не способным?»

Обдумав эти совершенно разумные мысли, впервые пришедшие мне в голову, я уже не колеблясь следовал велениям души моей, ибо все ее желания заслуживают удовлетворения. Но поскольку я не был знаком ни с одной свахой, которая могла бы найти мне невесту среди дочерей знатных жителей моего квартала или богатых торговцев на базаре, я был полон решимости жениться самостоятельно, то есть оценив своими глазами прелести и качества жены моей и не следуя обычаю, согласно которому лицо невесты должно быть открыто только после заключения брачного договора и свадебных церемоний. И я решил выбрать себе невесту из числа красивых рабынь, которых продают и покупают. И я тотчас же вышел из своего дома и направился на рынок рабов, сказав себе: «Йа Сиди Неман, твое решение взять в жены рабыню, вместо того чтобы искать союза со знатными девушками, весьма разумно. Ибо таким образом ты избегаешь многих неприятностей и хлопот: не взваливаешь на свою спину всю семью жены своей; лишаешься неприятности испытывать на себе постоянно враждебные взгляды матери супруги твоей, которая, несомненно, будет старой ведьмой, а также братьев ее, взрослых и еще малых; избегаешь занудства отца жены твоей; и отвергаешь от себя будущие упреки супруги, которая не упустит ни единого случая, чтобы не попрекнуть тебя, выказывая свое высокое происхождение и доказывая, что у тебя нет над нею ни прав, ни власти и что у тебя есть перед нею только одни обязанности. Ибо тогда ты наверняка пожалеешь о своей прежней холостяцкой жизни и будешь кусать себе пальцы до крови. А выбирая себе невесту, которую ты сможешь оценить глазами своими и пальцами своими и которая не будет обременена родственными связями и будет обладать лишь одной красотой своей, ты упрощаешь свое существование, избегаешь все осложнения и недостатки брака и будешь пользоваться одними его преимуществами».

И, переполненный этими новыми для себя мыслями, о эмир правоверных, я пришел на невольничий рынок, чтобы выбрать себе подходящую жену, с которой можно было бы благословенно жить со всевозможной усладой и во взаимной любви. И поскольку по своей природе я был склонен к привязанности, я всеми силами желал найти в этой юнице, выбранной по собственному желанию, те качества души и тела, которые позволили бы мне излить на нее те накопленные запасы нежности, ни малейшего намека из которых я еще не изливал ни на одно живое существо.

Так вот, этот день был как раз рыночным днем, и в Багдад недавно привезли новых девушек из Черкесии, Ионии, островов Крайнего Севера, Эфиопии, Ирана, Хорасана, Аравии, страны румов, анатолийского берега, Серендипа[52], Индии и Китая. И когда я добрался до центра рынка, посредники и зазывалы уже собрали там различные группы невольниц, чтобы избежать беспорядков, которые могли бы вызвать смешение их различных рас. И в каждой из этих групп каждая девушка могла быть хорошо оценена, ибо ее можно было рассмотреть со всех сторон, дабы каждая сделка совершалась с умом и без обмана.

И судьбе было угодно — ведь никто не избежит своей участи! — направить первые стопы мои к группе юниц, прибывших с островов Крайнего Севера. И к тому же если бы стопы мои как будто сами собою не были направлены в ту стороны, то туда сразу обратились бы глаза мои, потому что эта группа выделялась на остальном окружавшем ее смуглом фоне своей белизною и тяжестью рассыпанных волос, желтеющих, как золото, на фоне белых тел девственного серебра. И все стоящие юницы, составлявшие эту группу, были странно похожи друг на друга, как похожи сестры, когда они от одного отца и от одной матери. И глаза у всех были голубые, как иранская бирюза[53], когда она еще сохраняет свою каменную влагу[54].

Но на этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что приближается утро, и, преисполненная скромности, не проговорила больше ни слова.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ ШЕСТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И глаза у всех были голубые, как иранская бирюза, когда она еще сохраняет свою каменную влагу. А мне, о господин мой, в жизни еще не доводилось видеть девушек столь странной красоты, и я пребывал в изумлении и чувствовал, как душа моя вырывается из груди при этом трогательном зрелище. И по прошествии часа, не сумев определиться с выбором ни одной из них, поскольку они были одинаково красивы, я взял за руку ту, которая показалась мне самой молодой, и быстро приобрел ее, не торгуясь и не скупясь. Ибо она была истинной грацией, и она была как серебро в шахте и как миндаль в скорлупе, ясная и бледная, с желтыми шелковистыми волосами, с огромными голубыми, волшебными глазами, похожими по цвету на морскую гладь, которые разили из-под загнутых темных ресниц, как клинки скимитаров[55]. И при виде ее я вспомнил следующие стихи поэта:

И я, о мой повелитель, взял эту юницу за руку и, защитив плащом ее наготу, повел в свою обитель. И она понравилась мне своей кротостью, молчаливостью и скромностью. И я почувствовал, как сильно она притягивает меня своей чужой красотою, бледностью, желтыми, как расплавленное золото, волосами и вечно опущенными голубыми глазами, которые, несомненно, из робости всегда избегали моих. И поскольку она не говорила на нашем языке, а я не говорил на ее, я избегал утомлять ее вопросами, которые должны были остаться без ответа. И я поблагодарил Дарителя, Который привел в мою обитель женщину, вид которой был для меня очарованием.

Но в тот же вечер, когда она вошла в дом мой, я заметил, как необычно было ее поведение. Ибо, как только наступила ночь, ее голубые глаза сделались темнее, и взгляд их, столь сладкий и мягкий днем, стал сверкающим, как от внутреннего огня. И ее охватило какое-то необычное волнение, которое отразилось на чертах ее, вызвав еще большую бледность и легкое дрожание губ. И время от времени она поглядывала в сторону двери, словно хотела выйти подышать свежим воздухом. Но поскольку ночное время вряд ли благоприятствовало прогулке, и к тому же пора было принимать нашу вечернюю трапезу, я сел и усадил ее рядом с собою.

И, ожидая, когда нам подадут еду, я хотел насладиться нашим уединением, чтобы дать ей понять, каким благословением стало для меня ее появление и какие нежные чувства возникают в моем сердце при виде ее. И я нежно погладил ее, попытался обнять и укротить душу чужеземки. И я нежно взял ее руку и поднес к губам и сердцу. И я сделал это с такой осторожностью, как если бы я прикасался к какой-то чрезвычайно старой ткани, готовой рассыпаться при малейшем прикосновении, и я легонько провел пальцами по соблазнительному шелку ее волос. И то, что я испытал при этом прикосновении, о мой повелитель, я никогда не забуду. Вместо того чтобы почувствовать теплоту живых волос, мне показалось, будто желтые плетенки кос ее вытянуты из какого-то холодного металла или будто рука моя прошлась по руну или по шелку, пропитанному тающим снегом. И я уже почти не сомневался, что ее волосы были нитями золотой филиграни. И я подумал в душе своей о безграничной могуществе Повелителя всех созданий, Который под нашим небом одаривает юниц черными и теплыми, как крылья ночи, волосами, и увенчивает чело светловолосых девушек Севера подобной короной из ледяного пламени.

И я не мог, о мой повелитель, не испытать одновременно испуг и восторг, сознавая себя мужем создания столь редкого и столь непохожего на женщин нашего края. И у меня даже возникло ощущение, что она не из человеческой плоти и крови. И я был близок к тому, чтобы начать внезапно приписывать ей неземные качества и неведомые добродетели. И я смотрел на нее с восхищением и изумлением.

Однако вскоре вошли рабы с нагруженными яствами подносами на головах, и они поставили их перед нами. И я заметил, что при виде этих блюд возбуждение супруги моей усилилось, и ее матовые атласным щеки кидало то в краску, то в необычайную бледность; она смотрела на окружавшие ее предметы, словно не видя их, а ее зрачки расширились.

Я же, приписывая все это ее застенчивости и незнанию наших обычаев, хотел побудить ее прикоснуться к поданным яствам, и я начал с блюда из риса, сваренного на масле, которое я начал есть по нашему обычаю, захватывая его пальцами. Однако это зрелище, вместо того чтобы пробудить в душе супруги моей аппетит, без сомнения, вызвало у нее противоположное чувство — отвращение, если не тошноту. И, не последовав моему примеру, она отвернулась и огляделась, словно ища чего-то. Затем, после долгих колебаний, когда она увидела, что я взглядом умоляю ее прикоснуться к блюдам, она вытащила из маленького костяного футляра, висевшего у нее на груди, нечто вроде тоненькой соломинки, похожей на стебелек, которыми мы пользуемся для чистки ушей. И она осторожно захватила эту маленькую заостренную палочку между двумя пальцами и принялась медленно ковырять ею рис и еще медленнее, по зернышку, подносить его к губам. И между каждым из этих проглоченных ею крошечных зернышек проходил довольно длинный промежуток времени. Таким образом, я уже закончил свою трапезу, а она еще не съела и дюжины рисинок. И это было все, что она съела в тот вечер. И я смог по ее невнятному жесту понять, что она насытилась. И я не хотел увеличивать ее смущение или пугать ее, настаивая на том, чтобы она приняла какую-то другую пищу.

Все это только укрепило меня в убеждении, что моя жена-иноземка — создание, непохожее на жителей наших краев. И я подумал про себя: «Как отличается от здешних женщин эта юница, которой для пропитания нужен корм, как маленькой птичке! И если столько необходимо для нужд его тела, то что же необходимо для души ее?!» И я решил целиком посвятить свое время попыткам разгадать ее душу, которая казалась мне непостижимой.

И я подумал в тот вечер, пытаясь дать правдоподобное объяснение такому ее поведению, что она не привыкла есть с мужчинами, тем более с мужем, перед которым, как, возможно, ее учили, она должна была проявлять сдержанность. И я сказал себе: «Да, наверняка это именно так. Однако вскоре она оставит свою сдержанность, потому что она простодушна и наивна. Не может быть, чтобы она уже поужинала! Скорее всего, она еще не насытилась и сделает это, когда останется на свободе в одиночестве».

И тогда я встал, взял ее с бесконечными предосторожностями за руку и отвел в приготовленную спальню. И там я оставил ее в покое, чтобы она могла действовать по своему усмотрению, а сам незаметно удалился.

И в ту ночь я не хотел ее беспокоить или казаться ей назойливыми и входить в спальню жены своей, как это обычно делают мужчины в брачную ночь, напротив, я думал, что своим благоразумным поведением добьюсь благосклонности жены моей и тем самым докажу ей, что мужчины в наших краях далеко не жестоки и не лишены хороших манер и что они умеют, когда это необходимо, проявлять деликатность и сдержанность. Но клянусь жизнью твоей, о эмир правоверных, у меня было желание в ту ночь войти в мою белокурую жену, дочь Севера, которая была необычайно мила и которая смогла очаровать мое сердце своей необычной грацией и таинственностью, с которой она двигалась. Но мое удовольствие от вида ее было слишком ценным, чтобы рисковать им, переломив ситуацию, и я мог бы только выиграть, подготовив нужную почву и позволив плоду потерять кислоту свою и обрести полную зрелость и благоприятную свежесть. И эта ночь была для меня бессонной, и я думал о белокурой красавице, своей юной незнакомке, которая привнесла благоухание в жилище мое и чье роскошное тело казалось мне аппетитным, как свежий абрикос, покрытый легким пушком, и столь же желанным.

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила приближение утра и скромно умолкла.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ ШЕСТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ НОЧЬ,

она продолжила:

Золото волос ее ослепляло, и роскошное тело ее казалось мне аппетитным, как свежий абрикос, покрытый легким пушком, и столь же желанным.

А на следующий день, когда мы встретились за столом за трапезой, я поприветствовал ее с улыбающимся лицом и низко поклонился ей, как делал это, когда к нам с Запада прибывали эмиры, посланные королем франков. И я заставил ее сесть рядом с собою перед подносами с яствами, среди которых, как и накануне, стояло блюдо с рассыпчатым рисом, чудесно сваренным на масле и присыпанным молотой корицей. Но моя супруга стала вести себя точно так же, как и накануне: она прикасалась только к единственному блюду с рисом, исключая все остальные кушанья, и она накалывала рисинки одну за другой на палочку, похожую на ухочистку, и не спеша подносила их к своему рту.

И я, еще более удивленный, чем накануне, таким способом вкушения пищи, подумал про себя: «Клянусь Аллахом! Где она так научилась есть рис? Может быть, это в обычае страны, откуда она родом? Или она так поступает, потому что малоежка? Или она пересчитывает зерна риса, чтобы не съесть больше положенного? Но быть может, она поступает так из экономии, чтобы научить меня быть бережливым и не быть расточительным? Клянусь Аллахом! Она ошибается, потому что нам нечего бояться, что мои запасы иссякнут и что я смогу когда-нибудь разориться. Ибо у нас благодаря Воздаятелю есть на что жить, и мы не обязаны лишать себя необходимого».

Однако жена моя вряд ли понимала эти мои соображения и мое недоумение, поскольку она продолжала есть в своей непостижимой манере. И даже, как если бы она хотела причинить мне еще больше боли, она время от времени отбрасывала некоторые рисовые зернышки и заканчивала тем, что вытирала, не говоря ни единого слова или не глядя на меня, свою маленькую заостренную палочку и прятала ее в костяной футляр. И это все, насколько я видел, что она сделала этим утром. И вечером она ела точно так же, как и утром, и так повторялось всякий раз, когда мы садились вместе перед расстеленной скатертью за общей трапезой.

Когда же я в результате наблюдений убедился, что любая женщина просто не может жить, принимая столь малое количество пищи, я уже больше не сомневался, что в самом существовании моей супруги скрывается какая-то необычайная тайна. И это соображение заставляло меня продлевать свое ожидание в надежде, что со временем она привыкнет жить со мною так, как мне бы хотелось. Однако мне не потребовалось много времени, чтобы понять, что эта моя надежда была совершенно напрасной и что мне надо решиться и попытаться любой ценой найти объяснение ее образа жизни, столь отличного от нашего. И такая возможность представилась мне, когда я этого совсем не ожидал.

После пятнадцати дней воздержания и осмотрительности с моей стороны я наконец решился и впервые попытался посетить ее в спальне для новобрачных. И вот однажды ночью, когда я думал, что моя жена крепко спит, я медленно подошел к комнате, которую она занимала на противоположной от моей стороне дома, и приблизился к ее двери, стараясь ступать неслышно, дабы не побеспокоить ее во сне. Ибо я не хотел разбудить ее внезапно, и мне хотелось полюбоваться на нее спящую, и я представлял ее закрытые глаза с длинными загнутыми ресницами такими же красивыми, как у райских гурий.

И вот, дойдя до этой двери, я услышал за нею шаги супруги моей. И поскольку я не мог понять причину, которая не давала ей уснуть в столь поздний час ночи, я решил спрятаться за дверной портьерой, чтобы попытаться понять, в чем тут дело.

И вскоре дверь открылась — и на пороге появилась моя жена, полностью одетая, и она пошла, заскользив по мраморным плитам, не издавая ни малейшего шума. И когда она проходила мимо меня в темноте, я взглянул на нее — и от изумления кровь застыла у меня в жилах. Ее лицо в темноте было словно освещено двумя горящими угольками, и то были ее глаза, подобные глазам тигров, которые, как говорят, горят в темноте и на свету, когда те встают на путь охоты и убийства. И она была похожа на тех ужасных призраков, которые нам посылают злые джинны во время сна, когда хотят, чтобы мы предвидели замышляемые против нас коварства и бедствия. И сама она уже казалась мне каким-то призраком с бледным лицом, горящими глазами и огненно-желтыми волосами, развевающимися на голове ее.

И я, о господин мой, почувствовал, как мои челюсти застучали и моя слюна пересохла во рту, и у меня сперло дыхание. И хотя я сохранил способность двигаться, я позаботился о том, чтобы стоять не шелохнувшись за занавесом и не выдавать ничем своего присутствия. И я подождал, пока она уйдет, а потом вышел из своего укрытия и перевел дыхание. И я подошел к окну, выходившему во двор дома, и выглянул наружу. И я успел заметить через это окно, выходящее во двор, что она открыла дверь на улицу и вышла, едва переступая ногами по земле.

И я выждал еще немного, а потом подбежал к двери, которую она оставила приоткрытой, и последовал за нею, держась на некотором расстоянии и неся свои сандалии в руках.

Снаружи сияла убывающая луна, и небо казалось необычайно высоким в ее трепетном свете. И, несмотря на свои чувства, я устремил душу свою к Создателю всех существ и мысленно сказал Ему: «О Всемогущий Господь возвышения и истины, будь свидетелем того, что я действовал осмотрительно и честно в отношении супруги своей, этой дочери иноземцев, хотя я ее не знаю и она, скорее всего, принадлежит к неверным и тем оскорбляет лик Твой, о Создатель! И я не знаю, что она будет делать в эту ночь под доброжелательным светом неба Твоего. Но что бы это ни было, я не являюсь соучастником ее действий, ибо я заранее осуждаю их, если они противоречат Божественному закону и учению Твоего посланника, — мир и молитва да пребудет с ним!»

Успокоив таким образом свои сомнения, я больше уже не колебался следовать за женой своей, куда бы она ни пошла. А она в это время пересекла все улицы нашего города, двигаясь с удивительной уверенностью, как будто она родилась среди нас и выросла в нашем квартале. И я следовал за ней, высматривая издалека ее мерцающие и как будто светящиеся в ночи волосы. И она пришла к последним домам города, прошла через городские ворота города и вышла на необитаемые поля, которые в течение сотен лет служили последним пристанищем для покойников. И она оставила позади первое кладбище, могилы которого были чрезвычайно старыми, и поспешила к тому, на котором продолжали ежедневно хоронить мертвецов. И я подумал: «Конечно, у нее здесь должен быть захоронен друг или сестра из тех людей, которых привезли с ней из чужеземной страны, и ей нравится выполнять по отношению к нему или к ней свои родственные обязанности ночью благодаря царящей в это время тишине и без свидетелей». Однако тут я вдруг вспомнил ее ужасный взгляд и ее пламенные глаза, и кровь моя снова заледенела в жилах.

И вот среди гробниц возникла некая фигура, и я сначала не мог догадаться, кто это вышел встречать жену мою. Однако спустя мгновение по ужасному лику и по хищной голове гиены я узнал, что этот могильный призрак — гуль[56].

И я, не чуя под собой ног, упал на землю, схоронившись за могильной плитой. И вот благодаря этому обстоятельству, несмотря на ужасающее удивление от всего происходящего, я смог рассмотреть, как гуль, не замечая меня, подошел к моей супруге и взял ее за руку, чтобы отвести к краю вырытой ямы. И они уселись на краю этой ямы друг напротив друга. Гуль опустился в яму, а затем вылез обратно, держа в руках круглый предмет, который он молча передал супруге моей. И я узнал в этом предмете отрубленную человеческую голову, которая еще совсем недавно принадлежала какому-то безжизненному телу. И моя супруга, издав дикий звериный вопль, вонзила зубы в эту мертвую плоть и принялась в нее свирепо вгрызаться.

^{Однако тут я вдруг вспомнил ее ужасный взгляд и ее пламенные глаза, и кровь моя снова заледенела в жилах.}

И, увидав все это, о мой повелитель, я почувствовал, что небо обрушивается всей своей тяжестью на мою голову. И я в ужасе испустил вопль, выдавший мое присутствие. Ибо я вдруг увидел супругу свою стоящей на могиле, за которой я прятался. И она смотрела на меня глазами голодной тигрицы, когда та собирается возить клыки в свою добычу. И я уже не сомневался в своей безвозвратной гибели, но, прежде чем я успел сделать хоть малейшее движение, чтобы защититься или произнести словесную формулу, защищающую от зла, я увидел, как она вытянула перед собой руку и выкрикнула несколько слогов на незнакомом языке, звучание которых было похоже на рев, слышимый в пустынях. И едва она изрыгнула эти дьявольские слоги, как я вдруг понял, что превратился в собаку.

В этот момент своего повествования Шахерезада увидала свет зарождающегося утра и скромно умолкла.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И едва она изрыгнула эти дьявольские слоги, как я вдруг понял, что превратился в собаку. И супруга моя бросилась на меня, а за ней последовал ужасный гуль. И вместе они набросились на меня с такой яростью, что и не знаю, как я остался жив. Однако крайнее опасное положение, в котором я очутился, и привязанность души к жизни придали мне такие силы и такое мужество, что я мгновенно вскочил на все свои четыре лапы и дунул прочь, поджав хвост, меня же яростно преследовали жена моя и проклятый гуль. И только когда я отбежал довольно далеко от кладбища, они прекратили гнаться за мной, я же от ужаса и боли жалобно взлаивал и оступался через каждые десять шагов. И тогда я увидел, как они повернули назад к кладбищу. Я же поспешил к городским воротам, имея вид потерявшегося и разнесчастного пса.

А на следующий день после ночи, которую я провел, бродя по городу, постоянно хромая и стараясь избегать укусов окрестных собак, которые, видя во мне незваного гостя, жестоко меня преследовали, мне пришла в голову мысль, что я смог бы избежать их жестоких нападений, если бы нашел для себя какое-нибудь укрытие. И я решительно бросился в первую же лавку, которая открылась в этот утренний час. И я забился в угол и скрылся там от их взглядов.

А в лавке той продавали овечьи головы и копыта. И ее хозяин сначала решил отогнать от нее собак, которые хотели проникнуть внутрь, преследуя меня. И ему удалось это сделать и прогнать их, но только для того, чтобы вернуться ко мне и дать мне понять, что я здесь нежеланный гость. И действительно, я понял, что не должен рассчитывать на убежище и защиту, на которые я надеялся. Потому что этот лавочник был одним из тех напыщенных, суеверных и фанатичных людей, которые считают собак грязными тварями и которым всегда не хватает воды или мыла, чтобы отстирать свою одежду, когда ее случайно коснется пробегающая мимо собака. Поэтому он подошел ко мне и повелел мне жестом и голосом, чтобы я как можно быстрее убирался из его лавки. Но я стал крутиться, жалобно поскуливать и смотреть на него снизу вверх глазами, которые просили пощады. Поэтому, наверное пожалев меня, он опустил палку, которой мне до этого угрожал, однако продолжал настаивать на том, чтобы я избавил его лавку от своего присутствия. И он взял один из тех замечательных ароматных кусочков мяса, что делают из бараньих ног, и, держа его кончиками пальцев, чтобы я хорошо его видел, вышел на улицу. И я, о мой повелитель, привлеченный ароматом этого славного кусочка, встал, вышел из угла и с волнением последовал за ним. Однако, как только хозяин лавки увидел, что я вышел, он бросил этот кусочек мне, а сам пошел обратно. А я, как только проглотил это отличное мясо, хотел поспешить обратно в свой угол. Но я не принял во внимание хозяина лавки, который был в ней одновременно и продавцом, а он, предвидя мои действия, уже сурово стоял на пороге со своей ужасной палкой в руке. И я принял просящую позу и стал смотреть на него, виляя хвостом, чтобы пояснить ему, что я умоляю предоставить мне это убежище. Но он оставался непреклонным и даже начал размахивать своей палкой и кричать на меня голосом, который не оставлял более сомнений относительно его намерений:

— Пошел прочь, сукин сын!

Тогда я, покорно смирившись с судьбой и опасаясь нападения окрестных собак, которые угрожали мне чуть ли не в каждом закоулке рынка, дунул на всех парах к открытой лавке пекаря, которая находилась рядом с лавкой рубщика мяса.

И на первый взгляд этот пекарь показался мне полной противоположностью продавцу овечьих голов, пожираемому скаредностью и подверженному суевериям; он был вполне веселым и добродушным человеком. И действительно, он таким и был. И когда я подошла к его лавке, он обедал, сидя на циновке. И тут же его сострадательная душа подтолкнула его, хотя я не выказывал ни малейшего признака своей потребности в пище, бросить мне большой кусок хлеба, смоченного в томатном соусе, при этом он сказал мне очень ласковым голосом:

— Держи, о бедняга! Ешь с наслаждением!

Но я отнюдь не с жадностью и не быстро набросился на посланное мне Аллахом, как это обычно делают другие собаки, а сначала посмотрел на щедрого пекаря, кивнув ему головой и помахав хвостом, чтобы выразить ему свою благодарность. И он, должно быть, был тронут моей вежливостью и каким-то образом понял меня, потому что я увидел, как он добродушно улыбнулся мне. И я, хотя голод меня уже не мучил и я не нуждался в еде, подобрал этот кусок хлеба, только чтобы доставить ему удовольствие, и я съел его достаточно медленно, чтобы дать ему понять, что делаю это из уважения к нему и из благородства. И он заметил это, позвал меня и пожелал, чтобы я сел рядом с его лавкой. И я сел, издавая тихие стоны удовольствия, и повернулся в сторону улицы, чтобы дать ему понять, что в настоящее время я не прошу у него ничего, кроме защиты. И благодаря Аллаху, одарившему его умом, он понял все мои намерения и приласкал меня, и это меня ободрило и вселило некоторую уверенность, и поэтому я осмелился войти в его лавку.

И я сделал это достаточно деликатно, чтобы заставить его почувствовать, что делаю это только с его разрешения. А он, не возражая против моего присутствия, был полон приветливости и показал мне место, где я мог бы обосноваться, не причиняя ему неудобств. И я завладел этим местом, которое я сохранил за собой на протяжении всего времени пребывания в его лавке. И мой хозяин с этого момента был ко мне очень привязан и относился ко мне с крайней доброжелательностью. И он не принимался ни обедать, ни ужинать, пока я не садился рядом с ним, получая свою долю, и не ел до полного насыщения. Я же, со своей стороны, выказывал ему всю свою верность и преданность, на какую только была способна самая прекрасная собачья душа. И в благодарность за его заботу я постоянно устремлял на него глаза, и я не позволял ему сделать ни шагу в лавке или на улице, чтобы не бежать преданно за ним, тем более что я замечал, мое внимание ему нравится. И если он внезапно намеревался выйти, не предупредив меня заранее каким-либо знаком, он обязательно подзывал меня по-дружески свистом. И я тотчас же вскакивал со своего места, стремясь выбежать на улицу, и я прыгал, и резвился, делая тысячу движений в одно мгновение и тысячу проходов перед дверью, и прекращал все эти игры только тогда, когда он уже оказывался на улице. И тогда я демонстративно сопровождал его, то следуя за ним, то забегая вперед и время от времени поглядывая на него, чтобы выказать ему свою радость и удовольствие.

И таким образом я пробыл в доме моего хозяина-пекаря уже некоторое время, когда однажды в лавку вошла старуха, которая купила хлеб, только что вынутый из разогретой печи. И старуха эта, расплатившись с хозяином, взяла хлеб и направилась к двери. Но мой хозяин, поняв, что монета, которую он только что получил, фальшивая, подозвал старуху и сказал ей:

— О мать моя, да продлит Аллах жизнь твою! Если ты не обижаешься, я бы предпочел другую монету этой!

И с этими словами мой хозяин протянул ей ее монету. Однако зловредная старуха решительно отказалась принять ее обратно, делая вид, что она хороша, и сказала:

— Я тут совершенно ни при чем, и в монетах я разбираюсь меньше, чем в арбузах и огурцах!

Однако моего хозяина совершенно не убедили доводы этой старухи, и он ответил ей тихим голосом и не без некоторого презрения:

— Твоя монета точно фальшивая, и даже находящаяся здесь моя собака, хотя она и бессловесное существо, наверняка поняла бы это.

И просто для того, чтобы подшутить над старухой и совершенно не веря в исход дела, которое он собирался совершить, мой хозяин подозвал меня, называя по имени:

— Бахт! Бахт! Иди сюда! Ко мне!

И я подбежал к нему, виляя хвостом. Тогда он взял деревянный ящичек, ссыпал в него монеты, а потом опрокинул его на пол, разбросав их передо мной, и сказал:

— Сюда! Сюда! Посмотри на эти деньги! Посмотри хорошенько на все эти монеты и покажи, нет ли среди них фальшивой!

А я внимательно осмотрел все серебряные монеты одну за другой, слегка отодвигая их кончиком лапы, и не замедлил наткнуться на фальшивую монету. И я отодвинул ее в сторону, отделив от общей кучи, и положил на нее лапу так, чтобы мой хозяин понял, что я ее нашел. Я взглянул на него, повизгивая и виляя хвостом.

При виде этого мой хозяин, который совершенно не ожидал такого проявления прозорливости от существа вроде меня, дошел до предела изумления и воскликнул:

— О Аллах! Всемогущество только в Аллахе!

А старуха, не в силах на этот раз оспорить увиденное собственными глазами, да к тому же испуганная увиденным, поспешила забрать свою фальшивую монету и дала взамен хорошую. И она, спотыкаясь, заковыляла прочь.

Что же касается моего хозяина, все еще пораженного моей проницательностью, то он позвал своих соседей и всех лавочников базара…

На этом месте своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Что же касается моего хозяина, все еще пораженного моей проницательностью, то он позвал своих соседей и всех лавочников базара, и он с восхищением поведал им о случившемся, явно преувеличивая мою заслугу, которая была весьма удивительна сама по себе.

Услышав этот рассказ моего хозяина, все купцы и соседи были поражены моей сообразительностью и сказали, что никогда не встречали такой замечательной собаки. И чтобы самим убедиться в этом, а вовсе не заподозрив моего хозяина в недобросовестности, а также для того, чтобы еще больше похвалить меня, они захотели увидеть лично мою проницательность. И они пошли и собрали все фальшивые монеты, которые у них были в лавках, и показали мне их, смешав с другими, настоящими. И я, увидав это, подумал: «Йа Аллах! Удивительно, сколько фальшивых монет у всех этих людей!»

Тем не менее, не желая своим отказом очернить своего хозяина перед его соседями, я внимательно стал осматривать все монеты, которые они выложили перед моими глазами. И я не пропустил ни одной из фальшивых, и я накладывал на каждую из них лапу и отделял ее от прочих.

И слава обо мне распространилась по всем базарам города и даже по гаремам благодаря ловкости жены моего хозяина. И с утра до вечера пекарню осаждала толпа любопытных, желавших испытать мое умение различать фальшивые деньги. И я не испытывал недостатка в занятиях, и весь день развлекался с гостями, которые приходили к моему хозяину из самых отдаленных районов города, и с каждым днем их становилось все больше. И таким образом моя репутация обеспечила моему хозяину больше покупателей, чем имели все пекари, имевшиеся в городе. И мой хозяин не переставал благословлять мое появление, которое стало для него столь же драгоценным, как истинное сокровище. И, глядя на его благосостояние, торговец овечьими головами переполнялся чувством зависти и от огорчения кусал себе пальцы. И в своей ревности он не преминул бы прибить меня, или похитить, или причинить мне какие-либо другие неудобства, например натравив на меня окрестных собак. Однако мне уже нечего было этого бояться, ибо, с одной стороны, меня хорошо охранял мой хозяин, а с другой — меня хорошо защищали торговцы, почитатели моих скромных умений.

И я уже некоторое время прожил так, окруженный общим вниманием, и я был бы по-настоящему счастлив своей жизнью, если бы в моей памяти не всплывало воспоминание о моем прежнем образе — человека. И меня мучило не столько то, что я был собакой среди собак, сколько то, что я был лишен дара речи и мог выражаться только взглядами, движением лап или невнятными звуками. И порой, когда я вспоминал ту страшную ночь на кладбище, у меня на спине щетинилась шерсть и я вздрагивал.

И вот в один из дней в лавку пришла благообразная старушка, как и всех, покупавших хлеб в булочной, ее привлекла к ней моя слава. И как и все, она не преминула, как только взяла хлеб и собиралась заплатить за него, бросить передо мной несколько монет, среди которых она нарочно положила одну фальшивую, для того чтобы меня испытать. А я тут же отодвинул поддельную монету и положил на нее лапу, поглядывая на старушку, словно приглашая ее проверить мой выбор. И она взяла монету, сказав:

— Ты преуспел! Это подделка!

И она посмотрела на меня с восхищением, заплатила хозяину за купленный ею хлеб и, отступив, сделала мне незаметный знак, который явно означал: «Следуй за мной».

И я, о эмир правоверных, догадался, что эта старушка проявляет ко мне особый интерес, ибо внимание, с которым она рассматривала меня, сильно отличалось от того, как на меня смотрели другие. Однако в силу благоразумия я, лишь взглянув на нее, позволил ей выйти. Но она, сделав несколько шагов, повернулась в мою сторону и, увидев, что я лишь смотрю на нее, не двигаясь с места, сделала мне второй знак, более настойчивый, чем первый. Тогда я, движимый любопытством, более сильным, чем моя осторожность, воспользовался тем, что мой хозяин был занят выпечкой хлеба в глубине лавки, выскочил на улицу и последовал за этой старушкой. И я шел за нею, время от времени останавливаясь, застывая в нерешительности и виляя хвостом. Но, ободряемый ею, я в конце концов преодолел свою неуверенность и пришел с ней к дому ее.

И она отворила дверь своего дома, вошла первой и громко, но ласково пригласила меня поступить так же, как она, сказав мне:

— Заходи, заходи, о бедняга! Ты не пожалеешь!

И я вошел вслед за ней.

Тогда, закрыв дверь, она провела меня во внутренние помещения и открыла комнату, куда меня и ввела. И я увидел сидящую на диване за рукоделием и прекрасную, как луна, девушку. И она при виде меня закрыла свое лицо вуалью, а и старуха сказала ей:

— О дочь моя, я привела к тебе знаменитого пса пекаря, того самого, который так хорошо умеет отличать настоящие монеты от фальшивых. И ты знаешь, что у меня сразу возникли подозрения на его счет, как только я о нем услышала. И я пошла сегодня покупать хлеб у пекаря, его хозяина, и стала свидетельницей истинности рассказов об этом псе, и эта редкая собака, которая так изумляет весь Багдад, последовала за мною. Так выскажи мне свое суждение, о дочь моя, чтобы я знала, не ошиблась ли я в своих догадках!

И девушка тотчас же ответила:

— Клянусь Аллахом! О мать моя, ты не ошиблась. И я сейчас же представлю тебе доказательства.

И девушка тотчас же встала, взяла таз из красной меди, полный воды, пробормотала над ним несколько слов, которых я не разобрал, и, окропив меня несколькими каплями этой воды, воскликнула:

— Если ты родился собакой, оставайся собакой, если ты родился человеком, встряхнись и верни себе человеческий облик благодаря силе этой воды!

И я мгновенно встряхнулся — злые чары были разрушены, и я утратил вид собаки, чтобы снова стать человеком согласно своему прирожденному облику.

Тогда, преисполненный благодарности, я бросился к ногам моей освободительницы, чтобы поблагодарить ее за столь великое благодеяние, и, поцеловав нижнюю часть платья ее, сказал ей:

— О благословенная девушка, да воздаст тебе Аллах лучшими из даров Своих за несравненное благодеяние, которым я обязан тебе и которое ты не постеснялась оказать человеку, незнакомому с тобой и чужому в твоем доме! Где найти слова, чтобы отблагодарить и благословить тебя, как ты того заслуживаешь?! По крайней мере, знай, что я больше не принадлежу себе и что ты приобрела меня за цену, во много раз превышающую мою ценность. И чтобы ты хорошо узнала раба твоего, который теперь твоя собственность, я, не перегружая ушей твоих и не напрягая слуха, расскажу тебе в нескольких словах свою историю.

И тогда я рассказал ей, кто я и как, будучи холостяком, вдруг решил взять себе жену и выбрать ее не из знатных дочерей Багдада, нашего города, а из чужестранных рабынь, которых продают и покупают. И пока моя освободительница и ее мать внимательно слушали меня, я также рассказал им, как меня прельстила странная красота юной северянки, и про мой брак с нею, и мое довольство, и уважительное отношение к ней, и деликатность в любовных делах, и терпение выносить ее странные манеры. И я рассказал им об ужасном ночном открытии и обо всем, что последовало за ним, от начала и до конца, не скрывая от них ни одной детали. Но нет смысла повторять все это.

И когда моя освободительница и мать ее услышали мой рассказ, они были на пределе возмущения, негодуя против моей супруги, юницы с Севера. И мать моей освободительницы сказала мне:

— О сын мой, какое странное приключение! Как могла душа твоя склониться к дочери чужеземцев, когда наш город так богат девушками всех мастей и когда блага Аллаха, посылаемые Им на головы наших девушек, так изысканны и так многочисленны?! И ты, без сомнения, был околдован, сделав свой выбор без разбора и вверив свою судьбу в руки человека, который отличался от тебя кровью, расой, языком и происхождением. И все это было, как я вижу, благодаря подстрекательству шайтана, лукавого, да будет он побит камнями! Но воздадим благодарение Аллаху, Который через мою дочь избавил тебя от чужеземных злобных чар и вернул тебе твой прежний облик человека!

А я, поцеловав ей руки, ответил:

— О благословенная мать моя! Я раскаиваюсь перед Аллахом и перед твоим почтенным лицом в своем необдуманном поступке! И я не желаю ничего, кроме как войти в твою семью, как я вошел в милость твою. Так что, если ты хочешь принять меня в законные мужья своей дочери с благородной душой, тебе остается только произнести слово принятия.

И она ответила:

— Со своей стороны, я не нахожу никаких препятствий! А ты, дочка, что думаешь? Этот превосходный юноша, которого сам Аллах поставил на нашем пути, тебе подходит?

И моя юная освободительница ответила:

— Да, клянусь Аллахом! Он мне подходит, о мать моя. Но это еще не все. Во-первых, мы должны отныне избавить его от дурного обращения и от подлости его бывшей жены. Ведь недостаточно разрушить чары, с помощью которых она вывела его из ряда человеческих созданий; мы должны навсегда лишить ее возможности причинить ему вред.

И, сказав так, она вышла из комнаты, где мы стояли, чтобы через несколько минут вернуться с флягой в руке. И она вручила мне эту наполненную водой флягу и сказала:

— Сиди Неман, мои древние книги, которые я только что пролистала, сказали мне, что коварная чужеземка в данный момент не в твоем доме, но она скоро туда вернется. И еще они сказали мне, что, притворяясь перед твоими слугами, одна делает вид, что ее очень беспокоит твое отсутствие. Поэтому поспеши, пока ее нет, вернуться в свой дом с флягой, которую я только что тебе вручила, и жди ее во дворе, так чтобы по возвращении она неожиданно встретилась с тобой лицом к лицу.

И когда она снова увидит тебя, то, против своего ожидания, оцепенеет, а потом повернется, чтобы скрыться. И ты тотчас же окропишь его водой из этой фляги, крича ей: «Оставь свой человеческий облик и стань кобылой!» И тотчас же она станет кобылой среди кобыл. И ты запрыгнешь к ней на спину, схватишь ее за гриву и, несмотря на ее сопротивление, засунешь ей в рот удила. И чтобы наказать ее так, как она того заслуживает, ты будешь бить ее длинным кнутом, покуда усталость не заставит тебя остановиться. И во все дни Аллаха ты будешь подвергать ее такому обращению. И таким образом ты будешь властвовать над нею. Иначе ее коварство в конце концов возьмет над тобой верх, и ты пострадаешь от этого.

И я, о эмир правоверных, ответил, что слушаю и повинуюсь, и поспешил в свой дом дожидаться прихода моей бывшей супруги. И я спрятался так, чтобы увидеть ее приближающуюся издалека и иметь возможность внезапно предстать перед ней лицом к лицу. И она вскоре объявилась. И я, несмотря на охватившее меня волнение при виде ее и ее трогательной красоты, не преминул сделать то, зачем пришел. И мне удалось превратить ее в кобылу.

И с тех пор, соединившись узами законного брака с моей освободительницей, которая была моей крови и моего рода, я не оставляю подвергать кобылу, которую ты видел на мейдане, о эмир правоверных, жестокому обращению, которое, без сомнения, оскорбило тебя видом, но имеющему свое оправдание, памятуя о пагубной злобе чужестранки.

Такова моя история.

Когда халиф услышал этот рассказ Сиди Немана, он сильно удивился в душе своей и сказал юноше:

— Поистине, твоя история неподражаема, и ты заслуженно обращаешься с этой белой кобылой. Однако мне хотелось бы, чтобы ты поговорил со своей супругой, быть может, она согласится найти способ, держа в узде эту кобылу, не наказывать ее ежедневно так строго. Но если это невозможно, то Аллах превыше всего!

И, сказав это, аль-Рашид повернулся ко второму человеку — красивому всаднику, встреченному им во главе процессии гарцующим на коне, в котором была сразу видна порода, и за этим всадником несли паланкин, в котором сидели две султанские дочки, а за ними следовали музыканты, игравшие индийские и китайские мелодии, и аль-Рашид сказал ему…

Однако в эту минуту Шахерезада заметила приближение утра и скромно умолкла.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ ШЕСТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ НОЧЬ,

маленькая Доньязада воскликнула:

Так хочется поскорее услышать продолжение рассказа твоего, о сестра моя! Сделай милость, поспеши рассказать нам, что произошло, когда халиф повернулся к молодому всаднику, за спиной которого играли индийские и китайские мелодии!

И Шахерезада ответила:

— От всей души и от всего сердца!

И она продолжила так:

— Когда халиф повернулся к юноше, встреченному им во главе процессии гарцующим на коне, в котором была сразу видна порода, он сказал ему:

— О юноша, я рассудил по лицу твоему, что ты должен быть знатным чужеземцем, и я предоставил тебе доступ во дворец мой, я позволил предстать передо мною, чтобы наш слух и зрение радовались тебе. И если у тебя есть о чем нас попросить или что рассказать, достойное восхищения, не медли более.

И юноша, поцеловав землю между рук халифа, поклонился ему и ответил:

— О эмир правоверных, причина моего приезда в Багдад — не праздное любопытство, и я не посланник и не чье-то доверенное лицо. Мне просто хотелось вновь увидеть край, в котором я родился, и прожить в нем до самой своей смерти. Однако моя история настолько удивительна, что я не постесняюсь рассказать ее моему господину, эмиру правоверных.

И он сказал: