О царь времен, о венец главы моей, дошло до меня, что халиф Гарун аль-Рашид — да пребудет с ним благодать Аллаха! — однажды покинул свой дворец в компании визиря своего Джафара и меченосца Масрура, которые были переодеты, как и он сам, в костюмы благородных городских купцов. И когда он подошел с ними к каменному мосту, который соединяет два берега Тигра, то увидел на земле, у самого входа на мост, слепого старика, который сидел, подогнув ноги свои, и просил у прохожих милостыню ради Аллаха. И халиф остановился перед старым калекой и положил золотой динар в его протянутую ладонь. А нищий при этом внезапно схватил халифа, который уже собирался продолжить путь свой, за руку и сказал ему:

— О щедрый податель! Пусть Аллах вознаградит тебя за этот поступок души твоей самыми избранными из благословений Своих! Но я умоляю тебя, прежде чем ты уйдешь, не отказывай мне в благодати, которую я прошу у тебя! Подними руку свою и ударь меня в щеку или дай оплеуху по уху моему!

И, сказав это, он отпустил руку халифа, чтобы незнакомый ему благодетель мог ударить его по щеке. Тем не менее, опасаясь, что он уйдет, не доставив ему должного удовлетворения на его просьбу, старик позаботился о том, чтобы схватить халифа за подол его длинного платья.

Увидев и услышав все это, халиф очень растерялся и сказал слепому:

— О дядя, пусть Аллах защитит меня от повиновения твоему повелению! Ибо тот, кто дает милостыню ради Аллаха, не должен стирать свои заслуги, плохо обращаясь с теми, кто получает выгоду от этой милостыни. И жестокое обращение, к которому ты обязываешь меня прибегнуть, — это действие, недостойное правоверного.

И, сказав это, он попытался освободиться от хватки слепого. Но он не учел бдительности старика, который, предвидя движение халифа, приложил гораздо больше усилий, со своей стороны, чтобы не отпустить его. И он сказал ему:

— О мой щедрый учитель, прости меня за мою назойливость и смелость просьбы моей. И позвольте мне снова умолять тебя дать мне эту затрещину по уху. В противном случае я предпочту, чтобы ты забрал свое подаяние, ибо я могу принять его только при этом условии, не оскорбляя себя перед Аллахом и не нарушая клятву, которую я дал перед лицом Того, Кто видит тебя и видит меня. — Затем он добавил: — И если бы ты знал, о мой господин, причину моей клятвы, ты без колебаний согласился бы, что я совершено прав.

При этом халиф сказал себе: «Я не вижу иного выхода, вероятно, у Аллаха Всемогущего есть Свои соображения по поводу доводов этого слепого старика».

И поскольку он больше не хотел привлекать к себе любопытство прохожих, поспешил сделать то, о чем его просил слепой, который, получив свою затрещину, сразу отпустил его, поблагодарив, а потом вознес обе руки к небу, чтобы призвать благословение на его голову.

И аль-Рашид, освободившись таким образом, ушел со своими двумя спутниками, и он сказал Джафару:

— Ради Аллаха! История этого слепого должна быть удивительной, а его случай — очень странным! Поэтому вернитесь к нему и скажите, что вы пришли от имени эмира правоверных, чтобы приказать ему быть завтра во дворце во время послеобеденной молитвы.

И Джафар вернулся к слепому, сообщил ему приказ своего господина, а потом вернулся к халифу. Однако не успели они сделать и нескольких шагов, как увидели на левой стороне моста, почти напротив слепого, сидевшего второго нищего — калеку с искалеченными ногами и порезанным ртом. И меченосец Масрур по знаку своего хозяина подошел к этому второму калеке с больными ногами и подал ему милостыню, которая была записана в его судьбе на тот день. И человек этот поднял голову и рассмеялся, сказав:

— Хей, валлахи, за всю свою жизнь школьного учителя я не заработал столько, сколько получил от твоей великодушной руки, о господин мой!

И аль-Рашид, которого весьма удивил этот ответ, повернулся к Джафару и сказал ему:

— Клянусь головой моей! Если это школьный учитель и он вынужден теперь просить милостыню на мосту, то его история должна быть, безусловно, очень странной. Поспеши к нему и прикажи ему явиться завтра в час, назначенный для слепого, к воротам моего дворца.

И приказ этот был выполнен, и они продолжили свою прогулку.

Но не успели они еще отойти от калеки, как услышали, как тот громко призывает благословения на голову подошедшего к нему какого-то шейха. И они решили посмотреть, чтобы понять, в чем тут дело. И они увидели, что этот шейх пытается увернуться от калеки, явно сбитый с толку благословениями и похвалами, которые он ему посылал. И они поняли, со слов калеки, что милостыня, которую только что вручил ему этот шейх, была значительнее, чем милостыня Масрура, — такая, какой этот бедняга никогда еще не получал. И Гарун выразил Джафару свое изумление, увидав, что простой человек проявил большую щедрость рук своих, чем его собственные, и он добавил:

— Я хотел бы узнать этого шейха и понять мотив его удивительной щедрости. Иди, о Джафар, и скажи ему, чтобы он явился завтра и стал между рук моих в час, назначенный для слепого и калеки.

И это приказание был тотчас же выполнено.

И они уже собирались продолжить путь свой, как вдруг увидели, что по мосту движется великолепная процессия, какую обычно могут позволить себе только цари и султаны. И впереди ехали конные глашатаи, которые кричали:

— Дорогу нашему господину, супругу дочери могущественного султана Китая и дочери могущественного султана Синда и Индии!

А во главе кортежа на скакуне, порода которого чувствовалась в каждом его движении, ехал эмир или, может быть, сын царя, облик которого был блистателен и полон благородства. А сразу за ним шли двое конюших[51], которые вели на поводу из синего шелка запряженного величественного верблюда с паланкином, в котором сидели, одна справа, а другая слева, под навесом из красной парчи и с лицами, закрытыми оранжевой шелковой вуалью, две принцессы, жены всадника. Замыкала же шествие труппа музыкантов, наигрывавших на своих инструментах необычных форм индийские и китайские мелодии.

И Гарун, изумленный и одновременно удивленный этим зрелищем, сказал своим спутникам:

— Какой удивительный незнакомец! Вероятно, он впервые в моей столице. Я принимал у себя самых могущественных царей, принцев и эмиров мира, и правители заморских неверных и из стран франков, и из областей крайнего Запада посылали ко мне свои посольства и своих представителей. Однако никто из тех, кого я видел, не был сравним с ним по красоте и изяществу.

Затем он обернулся к своему меченосцу Масруру и сказал ему:

^{Во главе кортежа на скакуне, порода которого чувствовалась в каждом его движении, ехал эмир или, может быть, сын царя, облик которого был блистателен и полон благородства.}

— Поспеши, о Масрур, проследить за этим шествием, чтобы увидеть то, что можно увидеть, и без промедления вернись ко мне во дворец, позаботившись, однако, пригласить этого знатного незнакомца явиться завтра и стать между рук моих в час, назначенный для слепого, калеки и великодушного шейха.

И когда Масрур отправился выполнять приказ, халиф и Джафар наконец перешли через мост. Однако когда они добрались до конца его, то увидели посреди открывшейся перед ними площади, служившей для состязаний и турниров, большое скопление зрителей, глазевших на молодого человека, сидевшего верхом на красивой белой кобыле, которую он пускал во всю прыть, пришпоривая и охаживая большим кнутом так, что она была вся в пене и крови, а ноги и все тело ее дрожали.

И при виде этого зрелища халиф, который был любителем лошадей и не выносил жестокого обращения с ними, был на грани негодования и спросил у зрителей:

— Почему этот молодой человек ведет себя так жестоко по отношению к этой прекрасной послушной кобыле?

И люди ему отвечали:

— Мы этого не знаем, одному Аллаху это известно. Но каждый день в одно и то же время мы видим, как этот молодой человек появляется здесь на своей кобыле, и мы становимся свидетелями его бесчеловечного с ней обращения! — И они добавили: — В конце концов, он является законным хозяином своей кобылы, и он может обращаться с ней, как ему заблагорассудится.

И Гарун обратился к Джафару и сказал ему:

— О Джафар, позаботься узнать о причине, которая толкает этого юношу на такое жестокое обращение со своей кобылой. А если он откажется раскрыть это тебе, ты скажешь ему, кто ты, и прикажешь, чтобы он явился завтра и стал между рук моих в час, назначенный для слепого, калеки, щедрого шейха и чужестранного гостя.

И Джафар ответил, что слушает и повинуется, и халиф оставил его на площади, чтобы вернуться в одиночестве во дворец свой.

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила приближение утра и скромно умолкла.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ ШЕСТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И Джафар ответил, что слушает и повинуется, и халиф оставил его на площади, чтобы вернуться в одиночестве во дворец свой.

И на следующий день после полуденной молитвы, когда халиф вошел в диван вершить суд, великий визирь Джафар немедленно представил перед ним пять человек, которых они встретили накануне на мосту и на площади Багдада, а именно: слепого, которому халиф дал оплеуху, несчастного калеку, бывшего школьного учителя, щедрого шейха, благородного всадника, которого в пути сопровождали индийские и китайские мелодии, и юношу, хозяина белой кобылы. И когда все эти пятеро поклонились трону его и поцеловали землю между рук его, халиф сделал им знак встать, и Джафар расставил их в должном порядке, рядом друг с другом, на ковре у подножия трона.

Тогда аль-Рашид первым делом обратился к юноше, который был хозяином белой кобылы, и сказал ему:

— О юноша, проявивший вчера такое бесчеловечное отношение к прекрасной и послушной белой кобыле, на которой ты ехал верхом, можешь ли ты рассказать мне свою историю, чтобы я знал причину, побудившую душу твою действовать таким варварским образом по отношению к бессловесному созданию, которое не может отвечать на оскорбления оскорблениями и на побои побоями? И не говори мне, что ты действовал таким образом, чтобы дрессировать или приручать свою кобылу, ибо в своей жизни я сам приручил и обучил великое множество жеребцов и кобыл, но никогда мне не приходилось так жестоко обращаться с теми лошадьми, которых я дрессировал. И не говори мне, что ты так изводил свою кобылу, чтобы позабавить зрителей, ибо это бесчеловечное зрелище не только не забавляло их, но возмущало до глубины души, и меня вместе с ними. И клянусь, лишь Аллах удерживает меня от того, чтобы примерно наказать тебя так, как ты того заслуживаешь, и положить конец этому отвратительному зрелищу. Поэтому говори без лжи и не скрывая от меня причины твоего поведения, ибо это единственный способ избежать моего гнева и получить мое благоволение. И я даже готов, если твой рассказ меня удовлетворит и твои слова оправдают твои действия, простить тебя и забыть все, что я видел оскорбительного в твоем поведении.

И когда юноша, владелец белой кобылы, услышал слова халифа, лицо его пожелтело, как шафран, и он опустил голову, храня молчание, охваченный великим смущением и безграничной печалью. И поскольку он продолжал стоять так, не в силах произнести ни слова, а слезы текли из его глаз и падали ему на грудь, халиф сменил гнев на милость и, возбуждаемый любопытством сверх меры, сказал ему мягко:

— О юноша, забудь, что ты находишься в присутствии эмира правоверных, и говори здесь свободно, словно ты в кругу друзей своих. И я клянусь заслугами моих славных предков, что тебе не будет причинено никакого вреда.

Тогда Джафар принялся делать юноше головой и глазами многозначительные знаки ободрения, которые явно означали: «Говори уверенно и не волнуйся».

Тогда юноша перевел дух, поднял голову, еще раз поцеловал землю между рук халифа и сказал: