Знайте, о друзья мои, — но Аллаху известно все лучше, нежели Его созданиям, — что среди пленительной жизни, которую я вел после своего возвращения из второго странствия, среди роскоши и веселья я совершенно забыл обо всех испытанных мною раньше муках и опасностях и стал томиться однообразием моего существования в Багдаде. Душа моя пламенно стремилась к переменам и ко всему, что дает путешествие. Меня прельщала также и торговля с выгодами и барышами. Но ведь известно, что честолюбие всегда бывает источником наших несчастий. И скоро мне пришлось убедиться в том самым ужасным образом.
И вот я привел свое намерение в исполнение, и, запасшись богатыми местными товарами, я выехал из Багдада в Басру. Здесь я нашел большой корабль, уже переполненный пассажирами и купцами, которые все были хорошие люди — честные, добросердечные, совестливые, готовые оказать услугу и способные жить друг с другом в наилучших отношениях. Поэтому и я решился ехать с ними, и не успели мы вступить на корабль, как он уже развернул паруса, и мы пустились в путь, призывая благословение Аллаха на нас и на наше путешествие.
Плавание наше действительно началось при счастливых предзнаменованиях. Везде, куда мы только ни приставали, дела наши шли превосходно, и, сверх того, мы совершали прогулки, научаясь всему, что встречали нового. И в самом деле, мы были вполне счастливы и дошли до пределов радости и веселья.
Однажды мы находились в открытом море, далеко от мусульманских земель, как вдруг увидели, что капитан наш, долго всматривавшийся вдаль, стал бить себя изо всех сил по лицу, вырывать волосы из бороды своей, рвать на себе одежды и швырнул на пол свой тюрбан. Потом он застонал, стал жаловаться на что-то и кричать от отчаяния.
Увидав все это, мы окружили капитана и сказали ему:
— Что случилось, о капитан?
Он же отвечал:
— Знайте, о мирные путешественники, что противный ветер одолел нас, сбил с пути и бросил нас в это зловещее море. И в довершение нашего несчастья судьба послала нас к острову, который вы видите перед собою и с которого еще никто не возвращался живым. Это Остров обезьян. Я чувствую до глубины души моей, что мы все безвозвратно погибли.
И не успел еще капитан закончить свои объяснения, как мы увидели, что корабль наш окружен бесчисленным множеством мохнатых, как обезьяны, существ, словно тучей саранчи, между тем как на берегу острова другие обезьяны, и тоже в несметном количестве, завывали и рычали такими страшными голосами, что мы оледенели от ужаса. Мы же не смели бить, нападать или хотя бы гнать ни одной из них из боязни, что все они бросятся на нас и благодаря своему большому числу перебьют нас всех до единого, ведь известно, что численность всегда побеждает храбрость. Поэтому-то мы и не хотели ничего предпринимать, а между тем со всех сторон напирали на нас эти обезьяны, уже начинавшие забирать все, что нам принадлежало. Они были очень безобразны. Они были безобразнее всего самого безобразного, когда-либо виденного мною. Они были мохнаты, глаза у них были желтые, лица — черные; росту они были небольшого, не более четырех пядей, а ужимки их и крики были ужаснее всего, что только можно выдумать. Что же касается их речи, то, что ни говорили они, как ни ругались, щелкая челюстями, мы, несмотря на все наше внимание, не могли ничего понять. Поэтому они скоро приступили к исполнению самого пагубного из намерений: взобрались на мачты, распустили паруса, стали грызть зубами своими все снасти и, наконец, завладели рулем.
Тогда корабль, гонимый ветром, пошел к берегу и врезался в песок. Маленькие обезьяны овладели всеми нами, заставили нас одного за другим высадиться на берег, оставили нас здесь и затем, не обращая на нас уже никакого внимания, вернулись на корабль, который им удалось направить в открытое море, и исчезли вместе с нашим кораблем.
Поставленные в такое беспредельно затруднительное положение, мы нашли, что нечего нам оставаться на берегу и смотреть на море, и пошли вглубь острова, где нашли наконец несколько плодовых деревьев и ключевую воду; это позволило нам восстановить силы и оттянуть насколько возможно смерть, казавшуюся нам неизбежной.
В то время как мы находились в таком положении, мы заметили между деревьями большое и, как нам показалось, заброшенное здание.
Нам захотелось подойти поближе; и когда мы подошли, то увидели, что это дворец…
На этом месте своего рассказа, Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.
Но когда наступила
она сказала:
И мы увидели, что это высокий дворец, квадратный, окруженный крепкими стенами и имевший большую двустворчатую дверь из черного дерева. Так как дверь была отворена и при ней не было никакого сторожа, мы вошли и очутились в обширнейшей, как двор, зале. В этой зале среди всякой мебели стояла кухонная утварь и чрезмерно длинные вертела; пол был усеян костями, из них некоторые побелели, другие были еще свежи. Поэтому здесь стоял неприятный запах, чрезвычайно раздражавший наши ноздри. Но так как мы изнемогали от усталости и от страха, то растянулись на полу и заснули глубоким сном.
Солнце уже село, когда нас заставил вскочить какой-то грохот, точно удар грома; мы увидели перед собою спускавшееся с потолка существо с человеческим лицом, черное, с пальму вышиной и более отвратительное, чем все обезьяны, вместе взятые. Глаза у него горели, как раскаленные угли, передние зубы были длинны и выступали, как клыки кабана, рот огромный, точно отверстие колодца, губы висели до самой груди, уши напоминали уши слона и спускались до самых плеч, а когти были крючковаты, как у льва.
При виде этого зверя мы затряслись от ужаса, а потом окоченели, как мертвецы. А он сел на высокую скамью, прислоненную к стене, и спокойно стал глядеть на нас во все глаза. Потом он подошел прямо ко мне, протянул руку и схватил меня за шиворот, как берут какой-нибудь узелок с тряпьем; затем стал вертеть меня во все стороны, щупая, как мясник баранью голову. Но по всей вероятности, я ему не понравился, так как оцепенел от страха, а жир давно исчез из-под моей кожи вследствие усталости и огорчений; он швырнул меня на пол и схватил моего ближайшего соседа, помял его, как мял меня самого, но также бросил прочь и завладел следующим. И перебрал он таким образом всех купцов одного за другим и дошел наконец до капитана корабля.
Капитан же был жирный и мясистый человек, к тому же он был здоровее и крепче всех остальных людей на нашем корабле. Поэтому выбор страшного великана и пал на него: он схватил его, как ягненка, бросил на пол, поставил ногу ему на шею и одним ударом раздробил череп. Затем он взял один из огромнейших вертелов, о которых уже упоминалось, и проткнул его насквозь. И он развел большой огонь в глиняной печи, находившейся тут же, в зале, всунул в огонь вертел с капитаном и принялся медленно поворачивать его.
Потом он вынул его из огня и ногтями разъял его на части, как раздирают цыпленка. Проделав это, он в мгновение ока сожрал все.
После этого он обглодал кости, высосал из них мозг и бросил их в одну из куч отбросов, возвышавшихся в зале.
Пообедав, страшный великан растянулся на скамье и скоро заснул и захрапел, как буйвол, которого режут, или осел, который ржет, когда его дразнят. И так спал он до утра. Тогда он встал и удалился, как пришел, оставив нас полумертвыми от страха.
Когда мы убедились, что он ушел, мы вышли из оцепенения, в котором оставались всю ночь, чтобы наконец обменяться мыслями, зарыдать и застонать при мысли об ожидавшей нас судьбе.
И говорили мы друг другу с горестью:
— Зачем не утонули мы в море, зачем не съели нас обезьяны, это все же было бы лучше, нежели быть изжаренными на огне. Клянусь Аллахом! Это отвратительная смерть! Но что же делать?! Чего хочет Аллах, то должно свершиться! В одном Всемогущем Аллахе помощь и спасение!
Мы вышли из здания и целый день пробродили по острову, разыскивая какое-нибудь убежище, но все наши поиски были напрасны; на острове не было пещер и никакого другого места, где можно было бы укрыться. Поэтому, когда наступил вечер, мы нашли, что безопаснее всего вернуться во дворец. Но не успели мы войти, как ужасный черный великан снова явился с шумом и грохотом, ощупал и повертел в руках одного из товарищей моих, купцов, насадил его на вертел, изжарил, проглотил, а затем растянулся на скамье, захрапел, как скотина, которую режут, и проспал до утра. Тогда он проснулся, потягиваясь и зверски рыча, а потом ушел, не обращая на нас никакого внимания, точно нас и вовсе здесь не было.
Когда он ушел и мы могли поразмыслить о своем положении, все воскликнули в один голос:
— Идем бросимся в море, лучше утонуть, нежели быть изжаренными и проглоченными. Это была бы слишком ужасная смерть.
В ту минуту, как мы уже собирались привести в исполнение наше намерение, один из нас встал и сказал:
— Выслушайте меня, товарищи! Не находите ли вы, что лучше убить черного человека, чем быть съеденными им?
Тогда я, в свою очередь, поднял палец и сказал:
— Выслушайте меня, товарищи! Если вы действительно решили убить черного человека, следует прежде всего воспользоваться бревнами, которыми усеян берег, и построить плот, на котором мы могли бы уйти с этого проклятого острова, после того как избавим мир от этого гнусного пожирателя мусульман. Мы могли бы пристать к какому-нибудь другому острову и ждать там милости судьбы, которая, быть может, пошлет нам на помощь какое-нибудь судно, чтобы возвратиться на родину.
Во всяком случае, если плот наш и погибнет, а мы утонем, все-таки мы не попадем на жаркое и не совершим дурного, самовольно утопившись. Наша смерть была бы самоубийством, и оно было бы нам зачтено в Судный день.
На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.
Но когда наступила
она сказала:
Наша смерть была бы самоубийством, и оно было бы нам зачтено в день Страшного суда.
Тогда все купцы воскликнули:
— Клянемся Аллахом! Это превосходная мысль и разумное дело!
Не медля более, пошли мы на берег и построили плот, на который мы сложили кое-какие припасы, то есть годные для еды плоды, и стали ждать появления черного человека. Он явился сопровождаемый ударом грома; нам показалось, что это громадная бешеная собака. Нам пришлось примириться с тем, что он изжарил, ощупав и помяв в руках, еще одного из наших спутников, которого выбрал по причине его полноты и жирности. Но когда этот ужасный скот заснул и захрапел, подобно раскатам грома, мы решились воспользоваться его сном, чтобы сделать его навеки безвредным.
Взяли два длиннейших железных вертела, накалили их докрасна на огне, потом крепко ухватились за холодный конец, а так как вертела были очень тяжелы, то несколько человек несло каждый из них. Мы осторожно подошли, все разом воткнули оба вертела в глаза спавшего отвратительного черного человека и изо всех сил налегли на вертела, так что он был окончательно ослеплен.
Вероятно, он почувствовал чрезвычайно сильную боль, потому что так страшно крикнул, что мы все попадали на пол и откатились на значительное расстояние.
Он бросился ощупью ловить нас, протягивал руки в пустое пространство, рычал и бросался во все стороны. Но мы успели увернуться от него и бросились наземь направо и налево, так что ему не удалось никого схватить. Видя, что все усилия напрасны, он ощупью добрался до двери и вышел, страшно завывая.
Мы же, убедившись, что слепой великан в конце концов умрет от этой пытки, начали успокаиваться и медленным шагом направились к морю.
Мы получше устроили плот, взошли на него, отвязали его от берега и уже собирались отплыть, как вдруг увидели, что ужасный слепой великан бежит прямо на нас в сопровождении великанши, еще более ужасной и отвратительной. Добежав до берега, они увидели, что мы отплываем, и принялись кричать ужасающим голосом; потом схватили огромные камни, целые куски скал, и стали бросать их в наш плот. Им удалось потопить всех моих спутников, за исключением двух. Мы же трое смогли наконец уплыть и спастись от града камней.
Скоро мы очутились в открытом море, где ветер подхватил нас и прибил к острову, находившемуся в двух днях расстояния от того, на котором нас чуть было не изжарили на вертеле. На острове мы нашли плоды, которые и спасли нас от голодной смерти; а так как уже была ночь, мы влезли на большое дерево, на котором и заснули.
Утром, когда мы проснулись, первым представшим перед нашими испуганными глазами предметом была ужасающая змея, такой же толщины, как дерево, на котором мы сидели. Она смотрела на нас горящими глазами, открывая пасть, широкую, как устье печи. И вдруг она растянулась, и голова ее очутилась над нами. Она схватила одного из моих товарищей и проглотила его до самых плеч, а потом вторым глотательным движением проглотила и с головой. И тотчас же услышали мы, как затрещали кости несчастного в желудке змеи, которая спустилась с дерева и оставила нас объятыми ужасом и горем. И мы подумали: «О Аллах, каждый новый род смерти гнуснее предыдущего! Радость по случаю избавления от вертела черного человека превращается теперь в предчувствие чего-то еще более ужасного! Одно прибежище — Аллах!»
Тем не менее у нас хватило сил спуститься с дерева, сорвать несколько плодов, которые и были нами тут же съедены, и утолить жажду водой из ручьев. После этого мы бродили по острову, разыскивая убежище, более безопасное, нежели то, которым мы пользовались в прошедшую ночь, и нашли наконец дерево необычайной высоты, показавшееся нам достаточно верным убежищем. С наступлением ночи мы взобрались на него и устроились насколько можно лучше; мы уже засыпали, когда нас разбудил какой-то свист и треск ломавшихся ветвей, и, прежде чем мы успели сделать попытку к спасению, змея схватила моего товарища, сидевшего на дереве ниже меня, и в один глоток проглотила три четверти его тела. Потом я увидел, как она обвилась вокруг дерева, и услышал, как затрещали кости моего последнего товарища, которого она поглотила до конца. Я же оставался неподвижным на дереве до самого утра и только тогда решился спуститься с него. Первым движением моим было идти и броситься в море, чтобы покончить с несчастной жизнью, преисполненною таких ужасающих тревог, но я остановился на этом пути, так как душа моя не соглашалась, понимая всю драгоценность жизни; и душа внушила мне мысль, которой я и был обязан своим спасением.
Я принялся искать что-нибудь деревянное и скоро нашел; потом лег на землю и, взяв большую доску, привязал ее во всю длину к подошвам; потом взял другую доску и привязал ее к левому боку; потом еще доску — к правому боку, четвертую — к животу, а пятую, еще более длинную и широкую, — к голове. Таким образом, я окружил себя дощатой стеной, которая ограждала меня со всех сторон от пасти змеи. Устроив все это, я продолжал лежать на земле и ждал, что пошлет мне судьба.
Когда наступила ночь, змея не замедлила явиться. Как только она заметила меня, так сейчас же бросилась на меня и хотела проглотить, но ей помешали доски. Тогда она стала ползать вокруг меня, стараясь найти удобное место, за которое могла бы ухватиться, но это не удалось, несмотря на все ее усилия и на то, что она трепала меня во все стороны. И всю ночь мучила она меня, и я уже думал, что не миновать мне смерти, и чувствовал на лице своем ее зловонное дыхание. Но к рассвету она наконец оставила меня в покое и уползла, взбешенная до последней степени.
Убедившись, что ее действительно нет около меня…
На этом месте своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.
Но когда наступила
она продолжила:
Потом, убедившись, что ее действительно нет около меня, я просунул руку и освободился от привязей, прикреплявших меня к доскам. Но тело мое так онемело, что я не мог двигаться и в течение нескольких часов отчаивался в возможности когда-либо двинуться. Но в конце концов мне все же удалось встать, и затем я стал понемногу ходить и бродить по острову. Я направился к морю, и не успел дойти до берега, как увидел вдали корабль, шедший на всех парусах.
Увидев корабль, я стал махать руками и кричать как безумный; потом я размотал полотно моего тюрбана и привязал его к ветви дерева, поднял высоко над головою и махал, стараясь быть замеченным.
Судьбе было угодно, чтобы старания мои не остались напрасными.
Скоро я увидел, что корабль меняет галс и направляется к берегу; и вскоре я был взят на корабль капитаном и его людьми.
На корабле прежде всего выдали мне одежду, так как моя собственная износилась, потом накормили меня, и я ел с удовольствием, потому что за последнее время терпел много лишений; но особенно восхитился я прекрасною свежей водой, которой и напился вдоволь. Сердце мое утихло, душа успокоилась, и я почувствовал наконец, что покой и благость овладевают изнуренным телом моим.
Я начинал жить снова, после того как смерть уже стояла передо мною, благословил Аллаха за Его милосердие и за прекращение моих страданий. Скоро я совершенно оправился от своих волнений и утомления, так что мне уже стало казаться, что все свои бедствия я видел только во сне.
Плавание наше было удачно, и по воле Аллаха мы благополучно прибыли к острову под названием Сулуада[36], где должны были остановиться и в гавани которого капитан велел бросить якорь, чтобы купцы могли высадиться и заняться своими делами.
Когда они вышли на берег и один я за неимением товаров оставался на палубе, капитан подошел ко мне и сказал:
— Выслушай меня. Ты человек бедный и чужестранец, и ты рассказал нам, как много испытаний претерпел в жизни. Поэтому я хочу быть тебе полезным и помочь тебе вернуться на родину, для того чтобы ты вспоминал обо мне с удовольствием и призывал на меня благословение Всевышнего.
Я же ответил:
— Разумеется, капитан. Я не забуду тебя в своих добрых пожеланиях.
А он сказал:
— Знай же, что несколько лет тому назад у нас на корабле был путешественник, который заблудился на одном из островов, где у нас была стоянка. С тех пор мы ничего не слышали о нем и не знаем, жив он или умер. Так как у нас на корабле до сих пор хранятся товары, оставленные этим пассажиром, то мне пришло в голову поручить их тебе, с тем чтобы ты продавал их на этом острове, получил куртаж с прибылей и отдал мне остальные деньги, которые по возвращении в Багдад я и передам его родным или ему самому, если ему удалось вернуться в родной город.
И я ответил ему:
— Слушаю и повинуюсь, о господин мой! И я действительно буду очень благодарен тебе за то, что ты хочешь предоставить мне честный заработок!
Тогда капитан приказал достать товары из трюма и перевезти их для меня на берег. Потом он позвал корабельного писца и велел ему пересчитать и записать каждый тюк.
А писец спросил:
— Кому принадлежат эти тюки и на чье имя должен я записывать?
Капитан отвечал:
— Владельца этих тюков звали Синдбадом-мореходом. Теперь же запиши их на имя этого бедного пассажира и спроси, как зовут его.
Эти слова капитана изумили меня до крайности, и я воскликнул:
— Да ведь это я Синдбад-мореход!
И, вглядевшись в капитана, я узнал в нем того, которым был забыт во время второго путешествия моего на том острове, где я заснул.
Беспредельно взволновало меня это неожиданное открытие, и я продолжал:
— О капитан, разве ты не узнаешь меня? Это ведь я, Синдбад-мореход, родом из Багдада! Выслушай мою историю! Вспомни, о капитан, что именно я высадился на острове столько-то лет назад и уже более не возвращался. Я заснул у прелестного источника, у которого закусывал, и, когда проснулся, корабль был уже далеко. Впрочем, меня видели многие купцы с алмазной горы, и они могут удостоверить, что я действительно Синдбад-мореход.
Не успел я закончить свои объяснения, как один из купцов, вернувшихся на корабль за товарами, подошел ко мне, внимательно посмотрел на меня и, как только я перестал говорить, всплеснул руками и воскликнул:
— Клянусь именем Аллаха! О вы все, не верившие мне, когда я рассказывал о странном приключении, случившемся со мною на алмазной горе, где, как я говорил вам, я нашел человека с привязанной к нему четвертью бараньей туши, перенесенного из долины на гору птицей, называемой Рух. Ну так вот этот человек! Вот же он! Это и есть Синдбад-мореход, великодушный человек, подаривший мне такие прекрасные алмазы!
И, сказав это, купец обнял меня, как брата, найденного после долгого отсутствия.
Тогда и капитан корабля, вглядевшись в меня, также признал меня за Синдбада-морехода. И обнял он меня как родного сына, поздравил меня со спасением моим и сказал мне:
— Клянусь Аллахом, о господин мой, жизнь твоя необыкновенна, и приключения твои изумительны! Но будь благословен Аллах, дозволивший нам встретиться, а тебе — найти свои товары и имущество!
Затем он приказал отвезти мои товары на берег, для того чтобы я продавал их теперь в свою пользу. Я выручил огромный барыш, вознаградивший меня сверх всякого ожидания за все утраченное мной до сей поры.
И после этого мы покинули остров Сулуада и прибыли в сторону Синд[37], где также продавали и покупали.
В тех далеких морях я видел удивительные вещи и чудеса, которых не могу рассказать во всех подробностях. Между прочими видел я рыбу, похожую на корову, и другую, напоминавшую осла. Видел я также птицу, рождавшуюся из морской пены, и птицу, птенцы которой жили на поверхности моря, никогда не прилетая на землю.
Затем мы продолжали наше плавание и по воле Аллаха прибыли наконец в Басру, где пробыли лишь немного дней, и вернулись в Багдад.
Тогда я отправился на свою улицу, вступил в дом свой, приветствовал родных, друзей, старых товарищей и щедро оделил вдов и сирот. Действительно, я вернулся на родину, более чем когда-либо обогащенный моими последними торговыми делами.
Но завтра, о друзья мои, если на то будет воля Аллаха, я расскажу вам о моем четвертом путешествии, которое еще любопытнее первых трех.
Затем Синдбад-мореход велел отпустить Синдбаду-носильщику сто золотых, как и в предыдущие дни, и пригласил его к себе и на следующий день.
Носильщик не преминул воспользоваться приглашением и на другой день явился слушать то, что начал рассказывать Синдбад-мореход по окончании трапезы.
На этом месте своего рассказа Шахерезада увидела, что наступает утро, и скромно умолкла.
Но когда наступила
она продолжила:
— Носильщик явился слушать