И Синдбад-мореход сказал:

— Ни радости, ни веселье багдадской жизни, о друзья мои, не в силах были заставить меня отказаться от путешествий. Об усталости же и испытанных мною опасностях я совершенно забыл. И коварная душа моя не замедлила указать мне на все преимущества новых странствований. Не мог я противиться искушению, и однажды, оставив дом и богатства свои, я взял с собою множество ценных товаров, гораздо больше, чем в прежние путешествия, и из Багдада направился в Басру, где сел на корабль вместе с несколькими именитыми купцами, пользовавшимися хорошей славой в тех местах.

Морской путь наш благословением Аллаха был сначала вполне благополучен. Мы переходили от острова к острову и от одного края к другому, продавая, покупая и собирая значительные барыши до того дня, когда капитан, находясь в открытом море, велел бросить якорь и закричал нам:

— Мы пропали, нет нам спасения!

И вдруг страшный порыв ветра поднял на дыбы море, которое бросилось на корабль, изломало его во всех направлениях и унесло всех пассажиров, капитана, матросов и меня самого. Все исчезли в волнах, и я тоже.

По милосердию Аллаха мне попалась под руку корабельная доска, за которую я ухватился руками и ногами и которая носила меня по морю полдня, меня и нескольких других купцов, которым удалось уцепиться за ту же доску.

Мы работали руками и ногами, и в конце концов ветер и течение выбросили нас, полумертвых от холода и страха, на берег острова.

Всю ночь лежали мы в изнеможении неподвижно на берегу. Но на другой день мы уже были в состоянии встать и отправиться вглубь острова, где приметили жилище; мы направились к нему.

Когда же подошли к нему, из двери этого жилища вышла толпа совершенно нагих черных людей, которые, не говоря ни слова, ввели нас в большую залу, где на высоком сиденье сидел царь.

Он приказал нам сесть, и мы сели. Тогда поставили перед нами подносы с яствами, которых мы ни разу в жизни нигде не видали.

Вид этих яств не возбудил во мне аппетита, напротив того, товарищи мои ели с жадностью, чтобы утолить голод, мучивший их со времени нашего кораблекрушения. Воздержность моя спасла мне жизнь.

С первых же проглоченных кусков товарищами моими овладела непомерная алчность, целые часы проходили, а они продолжали поглощать все, что им подавали, причем хрипели и махали руками как безумные.

В то время как они находились в таком состоянии, голые люди принесли сосуд, наполненный какою-то мазью, и принялись натирать ею их тела, что имело необыкновенное действие на их желудки. Я увидел, что желудки моих товарищей постепенно растягивались во все стороны, как бурдюки; и по мере того как они растягивались, постоянно увеличивался их аппетит; я же с ужасом смотрел на них и видел, что им все было мало.

Заметив же это, я продолжал отказываться от этих яств и не позволил натирать себя мазью. Это-то и спасло меня. Дело в том, что голые люди были людоедами и употребляли все эти средства для того, чтобы откормить тех, кто попадался к ним в руки, и придать их мясу нежность и сочность. Царь же был старшим из людоедов. Ему каждый день подавали на жаркое человека, откормленного таким способом; голые же люди не любили жареного и ели человеческое мясо сырым и без всякой приправы.

Сделав это открытие, я беспредельно встревожился по поводу участи моих товарищей и моей собственной, да к тому же заметил, что, по мере того как разрастался их живот, ум у них тяжелел и переставал действовать. В конце концов они совершенно оскотинились от чрезмерного поглощения пищи, уподобились животным, ведомым на бойню, и поручены были пастуху, который и водил их ежедневно пастись на луг.

Что касается меня, то от голода, а также и от страха я превратился в тень, и иссохшее тело мое прилипло к костям. Поэтому жители острова, видя меня таким худым и изможденным, перестали обращать на меня какое бы то ни было внимание, найдя меня, вероятно, недостойным быть поданным царю на жаркое.

Такое отсутствие надзора со стороны черных островитян позволило мне однажды отдалиться от их жилища и направиться в противоположную сторону. По дороге я встретил пастуха, пасшего стадо, состоявшее из моих несчастных товарищей, оглупевших от обжорства. Я поспешил скрыться в высокой траве и бежать от них как можно дальше, до такой степени мучительно и грустно было мне смотреть на них.

Солнце уже село, а я все продолжал идти. Всю ночь шел я не смыкая глаз из страха снова попасть в руки черных людоедов. И весь следующий день шел я, и еще шесть дней подряд, останавливаясь лишь для того, чтобы съесть что-нибудь и быть в состоянии продолжать мой неведомый путь. Ел же я одни травы, и ел ровно столько, сколько нужно, чтобы не умереть с голоду.

На восьмой день утром…

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

Но когда наступила

ТРИСТА ТРЕТЬЯ НОЧЬ,

она сказала:

А утром на восьмой день я добрался до противоположного берега острова и увидел людей, подобных мне самому, белых и в одежде. Они собирали зерна перца с деревьев, которыми изобиловал этот край. Заметив меня, они окружили меня и заговорили со мной на арабском языке, которого уже я давно не слыхал. Они спросили, кто я и откуда.

Я же ответил:

— О добрые люди, я чужестранец и бедный человек.

И рассказал я им, каким подвергался несчастьям и опасностям. Рассказ мой удивил их до крайности, и, поздравив меня с избавлением от людоедов, они предложили мне пищу и питье, оставили меня отдохнуть с часок, а потом увели на свою лодку, чтобы отвезти меня к царю своему, резиденция которого была на другом, соседнем, острове.

На острове, где правил этот царь, был многолюдный город, столица царства, где всего было вдосталь: много базаров и купцов, лавки которых были наполнены ценными товарами, прекрасные улицы, по которым ездили всадники на превосходных лошадях, но без седел и стремян. Поэтому, когда меня представили царю и я исполнил все, что требовалось учтивостью, я выразил ему удивление по поводу того, что здесь ездят без седла. И сказал я ему:

— По какой причине, о господин наш и повелитель, не употребляют здесь седел? Этот предмет так удобен для верховой езды! И кроме того, ездоку удобнее управлять лошадью, сидя на седле!

Царь был очень удивлен моим вопросом и спросил:

— Да что же это за вещь — седло? Мы никогда ничего подобного не видали!

Я же сказал:

— Не позволишь ли мне изготовить тебе седло, чтобы ты сам мог убедиться в его удобстве и приятности?

Он же сказал мне:

— Разумеется!

Он призвал искусного плотника, и я заставил его сделать деревянный остов седла по моим указаниям. И оставался я при нем до тех пор, пока он не закончил. Потом я уже сам обил седло шерстью и кожей и украсил его золотыми вышивками и разноцветными кистями.

Затем я позвал кузнеца и научил его, как изготовить удила и стремена; и он все это прекрасно исполнил, так как я не отходил от него ни на минуту.

Когда все было сделано, я выбрал лучшего коня в царских конюшнях, оседлал, взнуздал, надел сбрую, не забыв и о различных украшениях, золотых шелковых кистях, холке и голубой уздечке.

И тотчас же повел я коня к царю, который ждал его с нетерпением уже несколько дней.

Царь тут же сел на лошадь и сразу нашел все очень удобным; он был очень доволен таким нововведением и выразил мне свое удовольствие роскошными подарками и большими милостями.

Когда великий визирь увидел седло и убедился, что езда на нем удобнее прежнего способа, он попросил меня и для него приготовить такое же. И я согласился.

Затем все вельможи царства и важные должностные лица также захотели иметь седла и заказали их мне. И они так щедро наделили меня подарками, что в короткое время я сделался самым богатым и самым уважаемым человеком в городе.

Я стал другом царя, и однажды, когда, по обыкновению, я пришел к нему, он повернулся ко мне и сказал:

— Ты хорошо знаешь, Синдбад, что я тебя очень люблю. Ты стал мне в моем дворце родным, я не могу без тебя обходиться и не могу перенести мысли, что настанет день, когда ты покинешь нас. И потому я желаю попросить тебя об одной вещи, но с тем чтобы не было отказа с твоей стороны.

Я ответил ему:

— О царь, приказывай! Твоя власть надо мной скреплена твоими благодеяниями и благодарностью, которую я обязан питать к тебе за все, что ты сделал для меня со времени прибытия моего в это царство.

Он ответил:

— Я хочу женить тебя на красивой, привлекательной женщине, богатой деньгами и добрыми качествами, и я желаю этого для того, чтобы она привязала тебя к нашему городу и чтобы ты остался в моем дворце. Прошу тебя, не отвергай моего предложения и слов моих!

Услышав это, я очень смутился, опустил голову и не мог ничего сказать, до такой степени овладела мною робость. Поэтому царь спросил меня:

— Почему не отвечаешь ты, дитя мое?

Тогда я сказал:

— О царь времен, дело это — твое дело, я же раб твой!

И тотчас же послал он за кади и за свидетелями и дал мне в супруги женщину благородную, знатную, очень богатую, владевшую имуществом, домами, землями и прекрасную собой. В то же время подарил он мне дворец со всею обстановкой, слуг — невольников и невольниц — поистине целый придворный штат.

И жил я в полном спокойствии и достиг пределов радости и процветания. И заранее радовался я тому, что когда-нибудь вырвусь из чужого города и возвращусь в Багдад, увезя с собою супругу свою; я очень любил ее, и жили мы в полном согласии. Но когда что-нибудь определено судьбою, никакая человеческая власть не может тому помешать. И какое земное существо может знать свое будущее? Увы, мне пришлось еще раз испытать, что все наши планы — детские игры пред лицом судьбы.

Случилось, что умерла супруга моего соседа. Так как сосед этот был мне другом, то я пошел к нему и пытался утешить его, говоря:

— Не печалься чрезмерно, сосед, Аллах вознаградит тебя вскоре и даст еще более благословенную супругу! Да продлит Аллах дни твои!

Но остолбеневший от удивления сосед поднял голову и сказал:

— Как можешь ты желать мне долгой жизни, когда знаешь, что мне остается жить какой-нибудь час!

Тогда я, в свою очередь, остолбенел от удивления и сказал ему:

— Зачем так говорить, сосед, и к чему предаваться таким предчувствиям? Ты, слава Аллаху, здоров, и ничто не угрожает тебе. Или хочешь ты наложить на себя руки?

Он ответил:

— Ах, вижу теперь, что тебе незнакомы обычаи нашей страны. Знай же, что у нас каждый муж, переживающий жену, должен быть зарыт живым в землю вместе с умершей женой и что каждая жена, пережившая мужа, должна быть похоронена в одной могиле с умершим мужем. Это нерушимо. И вот сейчас меня зароют живым с моей умершей женой. У нас все, не исключая царя, должны подчиняться этому установленному предками закону.

Услышав такие слова, я воскликнул:

— Клянусь Аллахом, этот обычай никуда не годится! И никогда не мог бы я ему подчиниться!

В то время как мы разговаривали, вошли родные и друзья моего соседа и принялись утешать его действительно не только по случаю смерти жены, но и по случаю его собственной. Потом приступили к похоронам. Тело женщины положили в открытый гроб, после того как надели на нее самые лучшие одежды и украсили ее самыми драгоценными вещами; и все, в том числе и я, направились к месту погребения.

Мы вышли за город и подошли к горе на берегу моря. В одном месте я заметил глубокий колодец; поспешно сняли с него каменную крышку и опустили в него гроб, в котором лежала украшенная драгоценностями женщина; потом схватили моего соседа, который не оказал никакого сопротивления; его спустили в колодец на веревке и вместе с ним кувшин с водой и семь хлебов. После этого снова закрыли колодец камнями, служившими ему крышкой, и вернулись домой.

Я же присутствовал при всем этом с ужасом в душе и думал про себя: «Это хуже всего того, что видел я до сих пор». Как только я вернулся во дворец, тотчас же поспешил к царю и сказал ему:

— О господин мой, я посетил много стран, но нигде не видел такого жестокого обычая, как погребение живого мужа вместе с умершей женой! А потому, о царь времен, я желал бы знать, должен ли и чужестранец подчиняться этому закону, если умрет у него жена?

Он же ответил:

— Да, разумеется! Его похоронят вместе с ней.

Услыхав это, я почувствовал, что в печени моей лопается желчный пузырь, и вышел, обезумев от страха, и пошел домой, начиная уже бояться, что жена моя умерла в отсутствие меня и что меня ждет та самая страшная пытка, при которой я только что присутствовал. Напрасно старался я утешить себя, говоря: «Синдбад, успокойся! Ты, наверное, умрешь первым и, таким образом, тебе не придется быть заживо похороненным».

Все это ни к чему не послужило мне, так как вскоре после этого жена моя заболела, пролежала несколько дней в постели и умерла, несмотря на то что я денно и нощно ходил за ней.

Тогда предался я безграничному отчаянию; поистине, не находил я, что быть заживо погребенным менее печально, нежели быть съеденным любителями человеческого мяса. Когда же сам царь явился утешать меня по случаю предстоящих собственных моих похорон, я убедился, что не избежать мне гибели. Он пожелал даже оказать мне честь, присутствовать на моих похоронах, в сопровождении всех своих придворных идти рядом со мною во главе погребального шествия за гробом, в который положили мою супругу в лучшем ее наряде и покрытую драгоценностями.

Когда мы подошли к подошве горы, где находился упомянутый колодец, в него опустили гроб моей супруги; затем все присутствующие подошли ко мне, стали утешать и прощаться. Тогда, желая подействовать на царя и на присутствующих, чтобы они избавили меня от этого испытания, я со слезами воскликнул:

— Я чужестранец, и несправедливо подчинять меня вашему закону! На родине у меня есть жена и дети, которым я необходим!

Но напрасно кричал и рыдал я; не желая ничего слушать, они схватили меня, обвязали меня веревкой, привязали ко мне кувшин с водой и семь хлебов по обычаю и спустили на дно колодца. Когда я был уже на дне, они закричали мне:

— Развяжи веревки, чтобы мы могли их вытащить!

Но я не хотел развязывать и надеялся, что они вытащат меня. Тогда они бросили на меня веревки, заложили отверстие колодца камнями и ушли, не слушая моих жалобных воплей.

На этом месте своего рассказа Шахерезада увидала, что наступает утро, и скромно умолкла.

Но когда наступила

ТРИСТА ЧЕТВЕРТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Тогда они заложили отверстие колодца камнями и ушли, не слушая моих жалобных воплей.

И скоро зловоние этого подземного места заставило меня зажать нос. Однако это не помешало мне, благодаря слабому свету падавшему сверху, осмотреться в этой могиле, наполненной трупами, старыми и новыми. Она была очень обширна и простиралась так далеко, что глаз мой не мог обнять ее. Тогда я бросился на землю и, рыдая, воскликнул:

— Ты заслужил свою участь, Синдбад, ненасытная душа! И зачем взял ты жену в этом городе?! Ах, зачем не погиб ты в Алмазной долине?! Зачем не съели тебя людоеды?! Пусть бы волею Аллаха погиб ты в море, во время одного из испытанных тобою кораблекрушений! Все лучше этой ужасающей смерти!

И стал я бить себя по голове, по желудку и по всему телу. Тем не менее, изнемогая от голода и жажды, я не решался умирать голодной смертью, отвязал кувшин и хлебы, поел, попил, но как можно меньше, чтобы сберечь еду и питье на другие дни.

И жил я так несколько дней, понемногу привыкая к нестерпимому запаху этой пещеры, и спал я на земле в одном месте, которое очистил от покрывавших его костей. Но приближалась минута, когда не останется у меня ни воды, ни хлеба. И вот эта минута наступила. Тогда в полном отчаянии я произнес свидетельство веры и собирался уже закрыть глаза и ждать смерти, как вдруг отверстие колодца над головой моей открылось, и сверху спустили гроб с мертвецом, а за ним его жену вместе с кувшином воды и семью хлебами.

Тогда я дождался, чтобы люди там, наверху, снова закрыли отверстие, и, схватив большую человеческую кость, я одним прыжком очутился около женщины и ударил ее по голове; и чтобы убедиться, что она умерла, я ударил второй и третий раз изо всех сил. Тогда завладел я семью хлебами и водой и таким образом добыл съестных припасов еще на несколько дней.

По прошествии этого времени снова открылось отверстие, и на этот раз спустили мертвую женщину и живого мужчину. Я дорожил своей жизнью, поэтому убил и этого человека и взял его воду и его хлеб. И продолжал я жить таким образом долгое время, каждый раз убивая того, кого хоронили заживо, и завладевая его хлебом и его водой.

Однажды я спал на обычном месте, как вдруг странный шум разбудил меня. Казалось, что дышит человек и раздаются его шаги. Я встал и взял кость, которою убивал заживо погребаемых, чтобы идти в ту сторону, откуда слышался шум. Пройдя несколько шагов, я увидел какую-то бегущую тень и услышал громкое дыхание. Тогда, продолжая держать в руке кость, я долго следил за этою тенью и продолжал бежать за нею, натыкаясь на каждом шагу на кости мертвецов, как вдруг мне показалось, что в глубине пещеры я вижу как будто звездочку, то сияющую, то угасающую. Я пошел дальше по тому же направлению, и, по мере того как я подвигался, свет увеличивался и расширялся. Но я не смел думать, что это отверстие, чрез которое могу убежать отсюда, и говорил себе: «Это, вероятно, другое отверстие колодца, через которое спускают трупы». Но каково же было мое волнение, когда я увидел, что тень, которая была просто каким-то животным, прыгнула в это отверстие и исчезла! Тогда я понял, что это дыра, вырытая зверями для того, чтобы приходить в пещеру и пожирать трупы. И я прыгнул вслед за тем животным и очутился на свежем воздухе, под небесным сводом.

Убедившись, что я наверху, я упал на колени и от всего сердца возблагодарил Всевышнего за свое избавление; и успокоилась душа моя, и улеглось ее волнение. Осмотревшись, я увидел, что нахожусь у подошвы горы, на берегу моря; и заметил я, что эта гора не имела никакого сообщения с городом, до такой степени была она крута и неприступна. Я попытался взобраться на нее, но напрасно. Тогда, чтобы не умереть с голоду, я вернулся в пещеру через ту же дыру, взял оттуда хлеб и воду и вышел опять на свет божий, и я ел и пил здесь с большим удовольствием, чем во время пребывания моего среди мертвецов. И каждый день ходил я в пещеру за хлебом и водой, которые отбирал у заживо погребаемых, а их самих убивал. Потом мне пришло в голову собирать с мертвых драгоценности: браслеты, жемчуг, рубины, металлические украшения, дорогие ткани и все золотые и серебряные предметы. И каждый раз я относил свою добычу на морской берег в надежде, что когда-нибудь мне удастся спастись со всем этим богатством. И чтобы все было готово к тому времени, я связал все в тюки, свернутые из одежд и тканей тех мужчин и женщин, что были в пещере.

Как-то раз сидел я и размышлял о своих приключениях и о моем настоящем положении, когда увидел судно, проходившее на довольно близком расстоянии от моей горы. Я поспешно встал, размотал полотно своего тюрбана и принялся широко размахивать им и кричать, бегая взад и вперед по берегу. По милости Аллаха на судне заметили мои сигналы и отвязали лодку, чтобы взять меня к себе на палубу. И увезли они меня и тюки мои.

Когда мы взошли на палубу, капитан подошел ко мне и сказал:

— Кто ты и каким образом очутился на той горе, где, с тех пор как плаваю в этих краях, никогда не видел я человека, а всегда только диких зверей и хищных птиц?

Я отвечал:

— О господин мой, я бедный купец и чужестранец. Я плыл на большом корабле, который погиб у этих берегов; один я благодаря мужеству и выносливости успел спастись и спасти также свои товары, которые поставил на большую доску, попавшуюся мне под руку в то время, когда корабль был уже разбит. Судьба бросила меня на этот берег, и Аллаху не угодно было дать мне погибнуть от голода и жажды.

Вот что сказал я капитану, умолчав и о браке моем и о погребении из опасения, что на палубе судна находится кто-нибудь из жителей города, в котором придерживаются ужасного обычая, едва не стоившего мне жизни.

Объяснившись с капитаном, я вынул из одного из моих тюков прекрасную ценную вещь и предложил ему в подарок, для того чтобы он хорошо относился ко мне во время плавания. Но к великому моему удивлению, он выказал редкое бескорыстие, не захотел принять моего подарка и сказал доброжелательным голосом:

— Я не имею привычки брать плату за доброе дело. Не тебя первого спасаем мы на море. Мы и других потерпевших кораблекрушение спасали и отвозили на их родину ради Аллаха; и не только не брали за это платы, но, так как они были лишены всего, мы кормили, поили и одевали их; и всегда ради Аллаха мы давали им средства на путевые издержки. И это потому, что люди должны помогать друг другу ради Аллаха.

Услышав такие слова, я поблагодарил капитана и пожелал ему всего хорошего и долголетней жизни, а он между тем приказал развернуть паруса и продолжать путь.

Мы благополучно плыли долгие дни от острова к острову, из моря в море, я же наслаждался покоем и целыми днями лежал, размышляя о своих странных приключениях и спрашивая себя, не во сне ли видел я все муки и бедствия свои? Иногда же, думая о пребывании моем в подземной пещере вместе с умершею супругою моею, я чувствовал, что от ужаса готов сойти с ума.

Наконец волею Аллаха Всевышнего мы в добром здравии прибыли в Басру, где остановились на несколько дней, а потом направились в Багдад.

Тогда, нагруженный бесчисленными богатствами, я пошел на свою улицу и в дом свой, где нашел родных и друзей; они праздновали мое возвращение, и радовались до крайности, и поздравляли меня с избавлением. Я тщательно спрятал все свои сокровища в шкафы, не забывая, однако же, раздавать щедрую милостыню бедным вдовам и сиротам и щедро наделять друзей и знакомых. И с тех пор я не переставал предаваться всякого рода развлечениям и удовольствиям в обществе приятных людей.

Но все, что рассказано мною, о господа мои, — ничто в сравнении с тем, что расскажу вам завтра, если то будет угодно Аллаху.

Так говорил в тот день Синдбад-мореход. И не забыл он и на этот раз велеть отпустить носильщику сто золотых и пригласить его на обед вместе с присутствующими именитыми людьми. Затем все вернулись домой, изумляясь всему услышанному.

Что же касается Синдбада-носильщика…

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и с присущей ей скромностью умолкла.

Когда же наступила

ТРИСТА ШЕСТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Но что касается Синдбада-носильщика, то он, вернувшись к себе, всю ночь продумал об этом удивительном рассказе. И на другой еще день, когда он снова пришел в дом Синдбада-морехода, он был сильно взволнован погребением своего хозяина. Но так как скатерть была уже накрыта, он сел рядом с остальными гостями, пил, ел и благословлял Всеблагого. Потом среди всеобщего молчания стал слушать