Знай, молодой господин мой, что ни один рассказ не пленил так мой слух, как эта история, которую я узнала от любителя из любителей гашиша!

Жил-был человек, имевший большое пристрастие к телу молодых девственниц…

Но в эту минуту Шахерезада заметила наступление утра и скромно умолкла.

А когда наступила

СТО СОРОК ВТОРАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Жил-был человек, имевший большое пристрастие к телу молодых девственниц, и ни о чем другом он не заботился. А так как этот товар в цене, в особенности когда он отборный и заказной, и так как никакое богатство не будет достаточно, если у его обладателя такие разорительные вкусы, а человек, о котором мы говорим, не знал никакой меры и никакого удержу в своих желаниях, — известно же, что во всем предосудителен именно излишек, — то в конце концов он и разорился.

И вот как-то раз, когда шел он босой и в грязной одежде по базару, выпрашивая себе хлеб насущный, наткнулся он подошвой на гвоздь, и кровь полила ручьем у него из ноги. Он сел на землю, попробовал остановить кровь и наконец обвязал себе ногу тряпкой. А так как кровь не переставала лить, то он сказал себе: «Пойду в хаммам, обмою ногу и опущу ее в воду — это поможет мне». И пошел он в хаммам и вошел в общую залу, в которую ходят бедняки, но которая все-таки была безукоризненно опрятна и сияла чистотой, и присел он у края бассейна посредине залы и стал обмывать себе ногу.

Случилось, что рядом с ним сидел человек, только что выспавшийся и что-то жевавший. Нашему раненому бросилось это в глаза, и сильно захотелось ему самому пожевать. И спросил он у того:

— Что ты жуешь, сосед?

А тот ответил ему шепотом, чтобы никто не услышал:

— Молчи, это гашиш! Если хочешь, я дам тебе кусочек.

Тот сказал:

— Хочу попробовать.

Тогда жевавший вынул кусочек изо рта и подал его раненому, говоря:

— Пусть облегчит это твои заботы!

И он взял кусочек, пожевал и проглотил целиком. А так как он не привык к гашишу, то зелье и подействовало быстро, и стал он смеяться во все горло и на всю залу. Потом он скоро опустился на мраморный пол, и овладели им разные видения, из которых пленительнейшим было следующее.

Привиделось ему сперва, что он лежит нагой и что растиральщик и двое дюжих негров овладели им; и перекидывают они его, как игрушку; поворачивают, мнут, впиваются крепкими пальцами в его тело, но с необыкновенным уменьем; и стонал он, когда они прижимали коленями его живот, чтобы растереть с великим искусством. После этого они обильно поливали его водой из медных тазов и терли мочалками. Затем растиральщик захотел обмыть некоторые деликатные части его тела, но, так как ему стало щекотно, он сказал:

— Я сделаю это сам!

Когда же все это было закончено, растиральщик обвил ему голову, плечи и бедра тремя шелковыми белыми, как жасмин, тканями и сказал:

— Теперь, господин, время идти к ожидающей тебя супруге.

Но он воскликнул:

— Какая же супруга, о растиральщик? Я холостой! Не покурил ли ты гашиша, а потому и завираешься?

Но растиральщик сказал:

— Не шути! Идем к твоей супруге, ожидающей тебя с нетерпением!

И накинул он ему на плечи длинное черное шелковое покрывало и пошел сам впереди, между тем как двое негров поддерживали его за плечи, щекоча ему по временам спину ради шутки. А он смеялся чрезвычайно.

И вот пришли они с ним в полутемную залу, где было тепло и пахло ладаном; на самой середине залы стоял большой поднос с фруктами, печеньями, шербетом и вазами, украшенными цветами; и, посадив его на скамеечку из черного дерева, растиральщик и двое негров попросили позволения удалиться и исчезли.

Тогда вошел молодой мальчик и стал перед ним, ожидая приказаний, и сказал:

— О царь времен, я раб твой!

Но, не обратив никакого внимания на миловидность отрока[113], он расхохотался на всю залу и воскликнул:

— Клянусь Аллахом! Здесь все объелись гашиша! И вот теперь они зовут меня царем!

Потом, обратившись к мальчику, он сказал:

— Подойди сюда и отрежь мне половину арбуза, самого красного и сочного! Это я больше всего люблю. Ничто так не освежает, как арбуз.

И мальчик подал ему искуснейшим образом нарезанные ломти арбуза.

Потом он сказал мальчику:

— Ступай прочь! Ты мне не нужен! Беги скорей и доставь сюда то, чем я всего более люблю закусывать хороший арбуз, — девичью плоть первого сорта!

И мальчик исчез. И скоро в зале появилась отроковица, подходившая к нему, покачивая едва обрисовавшимися и еще детскими бедрами. А он при виде ее засопел от радости; и взял он девочку в свои объятия, прижал ее к себе между бедер и стал горячо целовать ее, и взял свой зебб рукой и начал делать, что полагается, но тут вдруг почувствовал сильный холод и проснулся.

И в ту самую минуту, как он поразмыслил, что все это только действие гашиша на его мозг, его окружили все бывшие в хаммаме купальщики, они со смехом указывали друг другу на его наготу, разевая рты, и они толкали друг друга, указывая на его обнаженный зебб, который застыл на пределе своей твердости и казался огромным, как у слона или осла. И они лили на него холодную воду целыми ведрами и обменивались шутками, как это водится в хаммамах.

Тогда он очень смутился, прикрылся и жалобно спросил у насмешников:

— Зачем же вы отняли у меня девушку?

При этих словах они задрожали от смеха, и били в ладоши, и кричали ему:

— Не стыдно ли тебе, о поедатель гашиша, говорить так после того, как ты насладился всем, наевшись этого зелья?

Выслушав это, Канмакан не мог удержаться от смеха и смеялся до упаду. А потом сказал негритянке:

— Какой прелестный рассказ! И продолжение его, наверное, будет чаровать слух и пленять ум, и потому прошу тебя, продолжай!

А негритянка сказала:

— Без сомнения, о господин мой, продолжение так дивно, что ты забудешь все, что до сих пор слышал; и оно так удивительно и так увлекательно, что даже глухой задрожал бы от радости!

А Канмакан сказал:

— Так продолжай же! Я восхищен до крайности!

Но в ту самую минуту, как негритянка собиралась продолжить свой рассказ, Канмакан заметил, что у его палатки остановился какой-то всадник, который спешился и пожелал ему мира. Канмакан же ответил ему тем же. Тогда всадник сказал ему:

— Господин, я один из ста посланных визирем Данданом гонцов, которым приказано найти след молодого принца Канмакана, уже три года тому назад уехавшего из Багдада. Великий визирь Дандан успел возмутить все войско и весь народ против узурпатора престола Омара аль-Немана и заключил этого изменника в самую глубокую из подземных темниц. Теперь голод, жажда и стыд уже наверняка замучили его! Но скажи мне, о господин, не встретил ли ты случайно принца Канмакана, которому по праву должен принадлежать престол отца его?

Когда принц Канмакан…

На этом месте своего повествования Шахерезада заметила, что приближается утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

СТО СОРОК ТРЕТЬЯ НОЧЬ,

она сказала:

Когда принц Канмакан услышал это столь неожиданное известие, он обратился к своему верному Сабаху и совершенно спокойно сказал ему:

— Ты видишь, о Сабах, что все случается в назначенное время. Вставай же! И идем в Багдад!

При этих словах гонец понял, что находится пред лицом своего нового царя, и тотчас же распростерся и поцеловал землю между рук его; то же сделали Сабах и негритянка. А Канмакан сказал негритянке:

— Ты также последуешь за мною в Багдад, где и доскажешь мне эту сказку пустыни!

А Сабах сказал:

— Так позволь мне, о царь, бежать вперед и известить о твоем приезде визиря Дандана и жителей Багдада!

И Канмакан позволил ему это. Потом, чтобы вознаградить гонца за счастливую весть, он отдал ему в качестве подарка все палатки, весь скот и всех невольников, которых брал в боях в течение трех лет. А затем, предшествуемый бедуином Сабахом и в сопровождении сидевшей на верблюде негритянки, отправился в Багдад крупною рысью на коне своем Катуле.

Поскольку по приказанию принца Канмакана верный Сабах прибыл в Багдад на целый день ранее своего господина, то в несколько часов взволновал он весь город. И все жители, и все войско с визирем Данданом во главе и с тремя военачальниками, Рустемом, Тюркашем и Вахраманом, вышли за городские ворота в ожидании Канмакана, которого любили и которого еще недавно не надеялись когда-либо увидеть; и все выражали пожелания славы и благоденствия роду Омара аль-Немана.

Поэтому, как только показался принц Канмакан, скакавший во всю прыть на коне своем Катуле, радостные крики и благословения раздались отовсюду, и тысячи мужчин и женщин приветствовали его как своего царя. И визирь Дандан, несмотря на преклонные лета свои, бойко соскочил с коня, и приветствовал, и клялся в верности потомку стольких царей. Потом все вместе вошли в Багдад, а негритянка, сидя на верблюде, окруженном значительною толпою, рассказывала удивительнейшие вещи.

По приезде во дворец Канмакан прежде всего обнял великого визиря Дандана, вернейшего памяти царей своих, а затем и военачальников, Рустема, Тюркаша и Вахрамана; потом он пошел поцеловать руки у своей матери, которая рыдала от радости; после этого он спросил у матери:

— О мать моя, скажи, здорова ли двоюродная сестра моя Кудая Фаркан?

А мать отвечала:

— О дитя мое, ничего не могу сказать тебе об этом, ведь с той поры, как потеряла тебя, я ни о чем другом не думала, как только о твоем отсутствии!

А Канмакан сказал ей:

— Умоляю тебя, мать моя, узнай сама о ней и о тетке моей Нозхату!

Тогда мать пошла в покои, где жили теперь Нозхату и дочь ее Кудая Фаркан, и вместе с ними вернулась в залу, где ждал их Канмакан. Тогда-то и засияла истинная радость и произнесены были прекраснейшие стихи, и вот одни из тысячи:

И поскольку блаженство их было безгранично, то милостью Аллаха ничего больше нельзя сказать о нем. С тех пор несчастье бежало дома, в котором жило потомство Омара аль-Немана, и навеки обрушилось на всех, кто был ему врагом.

Действительно, после того как Канмакан провел долгие счастливые месяцы в объятиях молодой Кудаи Фаркан, сделавшейся его супругою, он созвал однажды к себе великого визиря Дандана, всех своих эмиров, военачальников и именитых людей своего царства и сказал им:

— Кровь предков моих еще не отомщена, и это время настало! Я узнал, что Афридоний умер, умер и Гардобий, царь Кайсарии. Но старуха Зат ад-Давахи еще жива, и, по рассказам наших гонцов, она-то и правит делами во всех Румских землях. А нового кайсарийского царя зовут Румзаном, и там не знают ни отца его, ни матери. Поэтому с завтрашнего же дня, о воины мои, начнется война против неверных. И клянусь жизнью Мухаммеда (да будет с ним мир и молитва!), что в город наш Багдад возвращусь только после гибели зловещей старухи и после отмщения братьев наших, погибших в боях!

И все присутствующие выразили одобрение. И на другой же день пошло войско на Кайсарию.

Когда же подступили они к стенам и собирались взять город приступом и огнем и мечом уничтожить все в этом нечестивом гнезде, они увидели вдруг, что к палатке царя подходит молодой человек такой прекрасной наружности, что он мог быть только царским сыном, а позади него шла почтенного вида женщина с непокрытым лицом. В это время в палатке царя находились визирь Дандан и тетка Канмакана, Нозхату, пожелавшая сопровождать войско правоверных, так как не боялась дорожной усталости.

Молодой человек и женщина попросили аудиенции, которую им тотчас же и разрешили. Но не успели они войти, как Нозхату громко вскрикнула и лишилась чувств, а женщина тоже вскрикнула и тоже лишилась чувств, а когда они пришли в себя, то бросились друг к другу в объятия и стали целоваться; и женщина эта была не кто иная, как бывшая невольница царицы Абризы, верная Марджана!

Потом Марджана обратилась к царю Канмакану и сказала ему:

— О царь, я вижу, что ты носишь на шее драгоценный камень, белый и округлый; а у принцессы Нозхату такой же. Тебе же известно, что третий камень был у царицы Абризы. И вот этот третий камень! — И верная Марджана обратилась к молодому человеку, вошедшему вместе с ней, и показала у него на шее третий самоцветный камень; потом с засиявшим от радости глазами она воскликнула: — О царь, и ты, госпожа моя Нозхату, этот молодой человек — сын моей бедной госпожи Абризы! И я сама воспитывала его с самого его рождения! И о вы все, меня слушающие, знайте, что он в настоящее время царь Кайсарии — Румзан, сын Омара аль-Немана. Итак, это брат твой, о госпожа моя Нозхату, и он дядя тебе, о царь Канмакан!

При этих словах Марджаны царь Канмакан и Нозхату встали и обняли молодого царя Румзана, плача от радости; и визирь Дандан также обнял сына своего господина, царя Омара аль-Немана (да будет милостив к нему Аллах!). Потом царь Канмакан спросил царя Румзана, властителя Кайсарии:

— Скажи мне, о брат отца моего, ты царь христианской страны и живешь среди христиан! Неужели и ты назарянин?

На это царь Румзан простер руку и, подняв указательный палец, воскликнул:

— Ля иляха илля Ллах уа Мухаммеду расулю Ллах![114]

Тогда радость Канмакана, Нозхату и визиря Дандана была беспредельна, и они воскликнули:

— Слава Аллаху, избирающему Своих и соединяющему их!

Потом Нозхату спросила:

— Но каким же образом мог ты быть направлен на истинный путь, о брат мой, живя среди всех этих неверных, не знающих Аллаха и не ведающих его пророка?

Он же ответил:

— Это добрая Марджана внушила мне простые и дивные основы нашей веры! Потому что она сама стала мусульманкой одновременно с матерью моею Абризой, в то время как обе они находились в Багдаде, во дворце отца моего Омара аль-Немана. Марджана не только воспитывала меня от самого рождения моего, заменяла мне отца и мать во всем, но она же и сделала меня правоверным, судьба которого в руках Аллаха, Царя царей!

При этих словах Нозхату усадила Марджану рядом с собою на ковер и отныне пожелала считать ее своею сестрою.

Канмакан же сказал дяде своему Румзану:

— О дядя мой, тебе принадлежит по праву старшинства престол мусульманского царства. И с этой минуты я смотрю на себя как на твоего верноподданного.

Но царь Кайсарии сказал:

— О племянник мой, что сделано Аллахом, то сделано хорошо! Могу ли я расстраивать порядок, установленный Устроителем!

В эту минуту вмешался великий визирь Дандан и сказал им:

— О царь, справедливее всего будет, если вы будете царствовать по очереди, оставаясь оба царями!

И они ответили:

— Мысль твоя превосходна, о почтенный визирь нашего отца!

В это время Шахерезада увидела, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

СТО СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И ответили они:

— Твоя мысль превосходна, о почтенный визирь нашего отца!

И они согласились между собою. Тогда, чтобы отпраздновать такое счастливое событие, царь Румзан вернулся в город и велел отворить ворота мусульманскому войску. Потом он велел глашатаям кричать, что отныне ислам будет верой жителей, но что христиане, если желают, могут оставаться при своем заблуждении. Впрочем, никто из жителей не пожелал оставаться неверным; в один день исповедание веры было произнесено тысячами тысяч новых правоверных! Да будет так! Да будет навеки прославлен Тот, Кто послал пророка своего для того, чтобы он был символом мира среди всех людей Востока и Запада!

По этому случаю оба царя задавали большие празднества и царствовали поочередно, каждый в свой день. И так оставались они некоторое время в Кайсарии среди беспредельного счастья и радости.

Тогда же задумали они отомстить Зат ад-Давахи. С этою целью царь Румзан по соглашению с царем Канмаканом поспешил отправить в Константинию гонца с письмом к Зат ад-Давахи, ничего не знавшей о новом порядке вещей и полагавшей, что царь Кайсарии — христианин, подобно деду своему с материнской стороны, покойному Гардобию, отцу Абризы. И в письме этом было следующее: «Славной и почтенной госпоже Шауахи Зат ад-Давахи, опасной, ужасной, бичу тяжких бедствий над вражескими головами; глазу, бдящему над христианским государством, благоухающей добродетелями и мудростью, источающей высшее благоухание святого и истинного ладана великого патриарха, столпу церкви Христа среди Константинии.

От властителя Кайсарии Румзана из рода Гардобия Великого, слава которого распространяется на всю вселенную.

Извещаем тебя, мать наша, что Царь земли и неба даровал нам победу над мусульманами, и мы уничтожили их войско, и взяли в плен их царя в Кайсарии, и взяли также в плен визиря Дандана и принцессу Нозхату, дочь Омара аль-Немана и царицы Сафии, дочери покойного царя Константинии, Афридония.

Поэтому мы ждем твоего прибытия среди нас, чтобы вместе отпраздновать победу и на глазах у тебя отрубить голову царю Канмакану, визирю Дандану и всем мусульманским военачальникам. Ты можешь прибыть в Кайсарию без многочисленного конвоя, так как отныне все дороги и все области умиротворены: от Ирана до Судана и от Мосула и Дамаска до крайних пределов Востока и Запада.

И не забудь привезти с собою из Константинии царицу Сафию, мать Нозхату, для доставления ей радости свидания с дочерью, которая пользуется всеми доступными женщине почестями в нашем дворце. И да хранит тебя Христос, сын Мариам, и да сохранит тебя, как чистое драгоценное благовоние в золотом сосуде!»

Потом Румзан подписал свое имя, запечатал письмо своею царскою печатью и отдал гонцу, который немедленно поскакал в Константинию.

До прибытия зловещей старухи, которую ждала неминуемая гибель, оставалось несколько дней, в течение которых оба царя имели удовольствие свести старые счеты с кем следовало.

Однажды, когда оба царя, визирь Дандан и кроткая Нозхату, никогда не закрывавшая лица в присутствии визиря Дандана, на которого смотрела как на отца, сидели все вместе и беседовали о вероятностях прибытия зловещей старухи и о предназначавшейся ей участи, вошел один из придворных и доложил царям, что на дворе стоит старый купец, на которого напали разбойники, и что тут же находятся и разбойники, закованные в цепи. И придворный сказал:

— О цари, этот купец просит, чтобы его милостиво допустили на аудиенцию, так как у него два письма, которые он должен вручить вам.

И оба царя сказали:

— Вели ему войти.

Тогда вошел старик, лицо которого носило отпечаток благости; он плакал, и, поцеловав землю между рук царей, он сказал:

— О цари времен, возможно ли, что мусульманин уважаем у неверных и что его грабят и дурно обращаются с ним у правоверных, в краях, где царит согласие и правосудие?

А цари спросили его:

— Но что же случилось с тобою, уважаемый купец?

Он ответил:

— О господа мои, знайте, что при мне два письма, благодаря которым я всегда пользовался уважением в мусульманских странах; эти письма служат мне пропуском и освобождают от пошлин мои товары. А одно из этих писем, сверх того, служит мне утешением в одиночестве и товарищем во время путешествий; и это потому, что оно написано такими прекрасными, дивными стихами, что я предпочел бы лишиться жизни, чем расстаться с ним!

Тогда оба царя сказали ему:

— Но, о купец, ты бы мог, по крайней мере, показать нам это письмо или хоть прочитать его содержание?

И старый купец, дрожа всем телом, подал оба письма царям, а они передали их Нозхату, говоря:

— Ты, которая умеешь читать самые сложные писания и так хорошо читаешь стихи, просим тебя, дай насладиться ими, и не медля ни минуты!

Но не успела Нозхату развернуть свиток и взглянуть на письма, как из груди ее вырвался громкий крик, она пожелтела, как шафран, и упала в обморок. Тотчас же стали опрыскивать ее розовою водою, а когда она пришла в себя, то быстро встала и с глазами, полными слез, подбежала к купцу, взяла его руку и поцеловала ее. Все присутствующие изумились до крайности, остолбенели при виде поступка, столь противного всем обычаям царей и мусульман; а старый купец был так взволнован, что зашатался и едва не упал навзничь. Но Нозхату поддержала его и сама подвела к ковру, к тому самому, на котором сама сидела, и сказала ему:

— Неужели ты не узнаешь меня, отец мой? Или я уже так постарела с той поры?

При этих словах старому купцу показалось, что он грезит, и он воскликнул:

— Я узнаю голос! Но, о госпожа моя, глаза мои стары и ничего уже не могут различить!

А царица сказала:

— О отец мой, я та, которая написала тебе письмо в стихах, я Нозхату Заман!

На этот раз старый купец совершенно лишился чувств. Тогда, между тем как визирь Дандан опрыскивал лицо старого купца, Нозхату обратилась к брату своему Румзану и племяннику Канмакану и сказала им:

— Этот тот самый добрый купец, что спас меня, когда я была невольницей грубого бедуина, похитившего меня на улице святого города!

Узнав об этом, оба царя встали в честь купца и обняли его; а он, в свою очередь, поцеловал руки у царицы Нозхату и у старого визиря Дандана; и все радовались этому событию и благодарили Аллаха, всех их соединившего; купец же поднял руки к небу и воскликнул:

— Да будет благословен и прославлен Тот, Кто создал незабывчивые сердца и овевает их дивным фимиамом благодарности!

После этого оба царя назначили старого купца шейхом всех ханов и базаров в Кайсарии и Багдаде и дали ему свободный пропуск во дворец и днем и ночью. Потом они спросили:

— Но каким же образом подвергся нападению твой караван?

Он же ответил:

— Это случилось в пустыне. Разбойники, арабы самого плохого разбора, внезапно напали на меня. Их было более ста человек. А начальников у них было трое: один — страшного вида негр, другой — ужасный курд, а третий — необыкновенно сильный бедуин! Они привязали меня к верблюду и тащили за собою, когда по воле Аллаха сами подверглись нападению воинов, взявших их плен и меня вместе с ними.

Услышав это, цари сказали одному из придворных:

— Введи сюда прежде всего негра!

И негр вошел. И был он безобразнее обезьяны, и глаза у него были злее тигровых глаз. Визирь Дандан спросил у него:

— Как тебя зовут и почему ты сделался разбойником?

Но не успел негр ответить, как бывшая служанка царицы Абризы, Марджана, вошла, чтобы позвать свою госпожу Нозхату; глаза ее случайно встретились с глазами негра, и тотчас же ужасающий крик вырвался из груди ее, и, как львица, бросилась она на негра и впилась пальцами в его глаза и разом вырвала их у него, закричав при этом:

— Это тот ужасный Гадбан, который убил мою бедную госпожу Абризу! — При этом она бросила на землю два окровавленных глаза, которые только что вырвала у него, словно ядра из скорлупы ореха, и добавила: — Хвала Всевышнему, Который наконец-то позволяет мне собственноручно отомстить за свою хозяйку!

Затем по знаку короля Румзана к негру подошел меченосец и одним ударом разрубил его надвое. А потом евнухи поволокли его тело за ноги и отнесли за город, где бросили на свалке отбросов собакам на съедение.

После чего цари сказали:

— Теперь приведите курда!

И вошел курд, и был он желтее лимона, и паршивее мельничного осла, и более отвратительным, чем буйвол, который целый год не погружался в воду.

И визирь Дандан спросил его:

— Как твое имя и как ты стал разбойником?

И курд ответил:

— Я был погонщиком верблюда в священном городе. И однажды мне поручили перевезти одного больного молодого человека в больницу в Дамаске…

При этих словах царь Канмакан и Нозхату, а также визирь Дандан, не давая ему времени продолжить, воскликнули:

— Это был тот самый коварный погонщик верблюда, который оставил царя Даул Макана в куче отбросов у дверей хаммама!

И вдруг царь Канмакан встал и сказал:

— Мы должны отплатить за это зло сторицей, иначе число преступников и безбожников, попирающих законы, увеличится! И пусть не будет жалости у мстящих нечестивым, потому что жалость, как ее понимают христиане, является добродетелью лишь евнухов, немощных и бессильных!

И своей собственной рукой царь Канмакан одним ударом своего меча сделал двух погонщиков верблюдов из одного! Но затем он приказал рабам похоронить его тело согласно религиозным обрядам.

И после этого оба царя приказали:

— Теперь приведите бедуина!

В это время Шахерезада увидела, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

СТО СОРОК ПЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И после этого оба царя приказали привести бедуина.

И бедуин предстал пред ними. Но едва голова этого разбойника появилась в проеме двери, как Нозхату воскликнула:

— Именно этот бедуин и продал меня тому добропорядочному торговцу!

При этих словах бедуин сказал:

— Меня зовут Хамад! И я тебя не знаю!

Тогда Нозхату засмеялась в ответ и воскликнула:

— Это именно он! Потому что другого такого безумца нет на свете! Посмотри на меня, бедуин Хамад! Я та, кого ты похитил с улицы священного города и с кем ты так плохо обращался!

Услыхав эти слова, бедуин воскликнул:

— О Аллах! Это действительно она! Пришло, видно, время моей голове навсегда расстаться с телом!

А Нозхату повернулась при этом к торговцу, который сидел рядом, и спросила его:

— Ты узнаешь его, мой добрый отец?

И купец ответил:

— Это именно он, проклятый! И он более безумен, чем все безумцы на свете!

Тогда Нозхату сказала:

— Но этот бедуин, несмотря на всю свою жестокость, обладал одним хорошим качеством: ему нравились красивые стихи и красивые истории.

Тогда бедуин воскликнул:

— О Аллах! Это правда, о моя госпожа! И я также знаю совершенно удивительную историю, которая произошла со мной. И теперь, если я расскажу вам ее и она доставит удовольствие всем здесь присутствующим, вы помилуете меня и не станете проливать мою кровь?

На это Нозхату мягко улыбнулась и сказала:

— Да будет так! Расскажи нам свою историю, бедуин!

И тогда бедуин Хамад начал так: