По правде говоря, я великий разбойник, венец всех разбойников на свете! Но, по правде говоря, самое удивительное приключение в моей жизни, проведенной в городах и в пустыне, было следующим.

Однажды ночью, когда я в одиночестве лежал на песке возле моей лошади, я почувствовал, что душе моей тесно от тяжести злых заклинаний моих врагов. И это была ужаснейшая ночь из всех моих ночей, ибо порой во сне я лаял, словно шакал, а иногда ревел, как лев, а иногда стенал и пускал слюни, словно верблюд! О какая это была ночь! С каким трепетом я ожидал ее окончания и рассвета! И вот наконец небо осветилось, и душа моя успокоилась; а затем, чтобы изгнать последние воспоминания о преследовавших меня ночных кошмарах, я быстро встал, прицепил меч, схватил копье и вскочил на своего коня, которого бросил в галоп, и конь мой помчался вперед быстрее, чем газель.

И вот в то время как я несся вскачь, я вдруг увидел прямо перед собой страуса, который стоял и смотрел на меня. И он стоял очень близко и все же, казалось, не замечал меня. И я решил проверить, не фантом ли он. Однако в тот самый момент, когда я собирался дотронуться до страуса своим копьем, он резко вздрогнул, повернулся ко мне спиной, расправил свои большие пушистые крылья и пронесся стрелой через пустыню. Я же начал его преследовать и мчался за ним безостановочно до тех пор, пока не очутился в пустынной, жуткой местности, где ощущалось только присутствие Аллаха и где были одни голые камни. И я слышал только шипение змей, завывание духов воздуха и земли да вой гулей[115], рыскающих в поисках добычи! Страус же исчез, словно сквозь землю провалился, или пропал в каком-то месте, незримом для моих глаз. И дрожь пронзила все мое тело, а моя лошадь вставала на дыбы и ржала, отказываясь идти вперед.

Так что я был в растерянности и в ужасе, и я хотел повернуть назад по своим следам. Но далеко ли я мог зайти теперь, когда пот стекал с боков моей лошади, а полуденная жара была неумолима? Кроме того, мучительная жажда терзала мое горло, и она же заставляла мою лошадь задыхаться; живот ее ходил, как мехи кузнеца. И я подумал в душе своей: «О Хамад! Это место, где ты умрешь! И плоть твоя станет кормом молодых гулей! Смерть здесь тебе, о бедуин!»

И вот когда я уже готовился произнести слова веры и умереть, я увидел вдалеке полоску живой зелени с возвышающимися там и сям пальмами; и лошадь моя воспрянула, тряхнула головой и, потянув уздечку, вскочила и двинулась вперед. И я пустил ее в галоп, спасаясь от голого и жгучего ужаса каменистой пустыни. И вскоре моему взору открылся источник, вода которого текла под пальмами, а рядом была установлена великолепная палатка, возле которой на влажной и дивной траве паслись две великолепные стреноженные кобылы.

Тогда я поспешил сойти и напоить свою лошадь, чьи ноздри, казалось, изрыгали пламя, и она избавилась от смерти, напившись прозрачной и сладкой родниковой воды. Затем я достал из переметной сумы длинную веревку и привязал к ней лошадь, чтобы она могла свободно отдохнуть на зеленом лугу. После чего любопытство заставило меня направиться к палатке, чтобы посмотреть, что в ней находится. И вот что я увидел.

На прелестном ковре спокойно сидел отрок, чьи щеки еще не покрыл пушок волос; и лицо его было так же прекрасно, как полумесяц новой луны; а справа от него покойно лежала во всем великолепии своей красоты восхитительная молодая девушка с тонкой талией, нежной и гибкой, словно молодая веточка ивы.

И в тот же миг меня охватила до границ страсти влюбленность, хотя я и не мог точно сказать, в него или в нее, ибо что прекраснее: полная луна или полумесяц?

И, находясь в состоянии некоего оцепенения, я услышал свой голос:

— Мир вам!

И тут же девушка закрыла свое лицо, а молодой человек повернулся ко мне, встал и ответил:

— Мир тебе!

Я же сказал:

— Я Хамад бен-Фезари из главного племени Евфрата! И я прославленный знаменитый воин, грозный всадник, тот, кто своим мужеством и безрассудством равен среди арабов пятистам всадникам! Когда я гонялся за страусом, судьбе было угодно привести меня сюда; и я хочу попросить у тебя глоток воды!

При этих словах молодой человек повернулся к девушке и сказал ей:

— Принеси ему воды и еды.

И девушка встала. И она пошла. И каждый ее шаг был отмечен гармоничным звуком золотых колокольчиков на ее лодыжках; и ее распущенные волосы, закрывавшие всю ее спину, покачивались в такт ее движениям. А я, несмотря на присутствие молодого человека, уставился на нее и не в силах был оторвать от нее глаз. И она вернулась, неся в правой руке кувшин с пресной водой, а на ладони левой руки — поднос с финиками, творогом и кусочками приготовленного мяса газели.

Однако страсть так сильно охватила меня, что я не мог ни к чему притронуться из того, что она принесла. И я лишь мог взирать в изумлении на эту юную девушку и отрока и прочесть стихи, которые в тот самый момент пришли мне в голову:

Когда молодой человек услышал эти строки и заметил огонь в моих глазах, он рассмеялся так сильно, что чуть не потерял сознание. Затем он сказал мне:

— И впрямь, теперь я вижу, что ты доблестный воин и необыкновенный наездник!

Я же ответил:

— Таковой я и есть! Но кто же ты?

И я при этом возвысил свой голос, чтобы напугать его и заставить отнестись ко мне с уважением.

И молодой человек сказал мне:

— Я Эбад бен-Тамим бен-Талаба из племени Бану Талаба, а эта девушка — моя сестра.

Тогда я немедля воскликнул:

— Поспеши же отдать мне твою сестру в жены, потому что я страстно влюблен в нее и я благородного рода!

Но он ответил:

— Знай же, что ни моя сестра, ни я никогда не наденем на себя узы брака. Потому-то мы и выбрали эту плодородную землю посреди пустыни, чтобы мирно жить вдали от всех забот!

На это я ответил ему:

— Мне необходимо взять твою сестру в жены, в противном случае в одно мгновение благодаря лезвию моего меча ты окажешься среди мертвых!

При этих словах молодой человек прыгнул в центр своего шатра и воскликнул:

— Прочь, о негодяй, для которого нет законов гостеприимства! Пусть поединок между нами решит нашу судьбу!

При этих словах он схватил свой меч и щит, висевший на центральном шесте шатра, а я бросился туда, где паслась моя лошадь, и я вскочил в седло и приготовился к битве. А молодой человек, вооружившись, вышел из шатра и также и сел на своего коня, и он уже собирался пустить его вскачь, когда молодая девушка, сестра его, выбежала из шатра с глазами, полными слез, она приникла к его коленям, поцеловала их и произнесла следующие строки:

Когда молодой человек услышал эти печальные строки, произнесенные его сестрой, его глаза наполнились слезами, он наклонился над девушкой и слегка приподнял вуаль, которая скрывала ее лицо, и поцеловал ее между глаз; и это позволило мне впервые увидеть черты ее. И она была так же прекрасна, как солнце, которое внезапно появляется из облаков! Затем молодой человек ненадолго наклонился к голове лошади, на ту сторону, где стояла девушка, и произнес такие стихи:

Затем он повернулся ко мне и крикнул:

— О ты, так страстно желающий блаженства после битвы, знай, что благодаря твоей смерти о моем ратном подвиге будет записано в книге судеб! Ибо я, сложивший эти стихи, заберу твою душу прежде, чем ты усомнишься в такой возможности!

И с этими словами он бросился на меня на своем коне и взмахнул своим мечом; и, не давая мне времени ответить ударом и ускакать в пустыню, схватил меня за руку и сбросил с седла, как сбрасывают пустой мешок; и он подбросил меня, как мяч, в воздух, и схватил меня еще в полете левой рукой и так поддерживал меня, вытянув руку, словно держал на кулаке прирученную птиц.

Что же касается меня, то я уже не знал, было ли все это кошмарным сном, или этот молодой человек с шелковистыми розоватыми щеками был джинном, обитавшим в этом шатре с гурией. И кстати, то, что произошло после, заставило меня предположить, что так оно и было. Ведь когда девушка увидела триумф своего брата, она подбежала к нему, поцеловала его в лоб и радостно повисла на шее его коня, которого повела за узду к шатру. Там юноша спешился, по-прежнему держа меня в руке, словно сверток, затем он поставил меня на землю и, взяв меня за руку, заставил войти в шатер и, вместо того чтобы попрать мою голову своей ногой, сказал своей сестре:

— Теперь он находится под нашей защитой, поэтому давай отнесемся к нему с должной благосклонностью.

И он усадил меня на циновку, а девушка положила мне под спину подушку, чтобы я смог лучше отдохнуть, а потом она занялась тем, что повесила обратно оружие брата, принесла ему душистую воду и омыла ему лицо и руки; потом она надела на него белые одежды и сказала:

— О брат мой! Пусть Аллах доведет твою честь до крайнего предела совершенства и пусть Он вознесет тебя как зерно красоты на славный лик наших племен!

И юноша ответил ей такими строчками:

Она же ответила:

А он продолжил:

Она на это ответила:

И тогда, увидав все это и услышав эти строки, я был в большом недоумении; и я посмотрел на себя внутренним взором и увидел, насколько маленьким я стал в своих глазах и как велико мое безобразие по сравнению с красотой этих двух молодых людей. Но вскоре я увидел, как молодая девушка принесла своему брату поднос, уставленный едой и фруктами. При этом она не бросила на меня ни единого, даже презрительного, взгляда, словно я был какой-то собакой, присутствие которой для всех должно оставаться незамеченным. И все же, несмотря на это, я продолжал находить ее еще более замечательной, особенно когда она начала предлагать еду своему брату, стараясь угодить ему и совершенно не думая о себе, словно бы и не хотела ничего. Однако в конце концов молодой человек повернулся ко мне и пригласил меня разделить с ним трапезу, и я вздохнул с облегчением, поскольку теперь я был уверен, что моя жизнь будет спасена. И он предложил мне творог на фарфоровом блюде и в чаше — финики в ароматизированной воде. И я ел и пил с опущенной головой и дал ему тысячу пятьсот клятв, что отныне я буду самым верным из его рабов и самым преданным его слугой. Но он улыбнулся и сделал знак своей сестре, которая немедленно встала, открыла большой сундук и вытащила одно за другим десять замечательных платьев, при этом каждое последующее было красивее, чем предыдущее; и она упаковала девять из них и заставила меня принять их; а затем она заставила меня нарядится в десятое. И именно это десятое платье, такое роскошное, вы и видите на мне в данный момент. После этого молодой человек сделал второй знак — и девушка вышла на мгновение, чтобы немедленно вернуться; и я был приглашен пойти за ними двумя и принять в подарок верблюда, нагруженного всевозможными съестными припасами, а также дарами, которые я хранил как драгоценность до сегодняшнего дня.

И они предложили мне пользоваться их гостеприимством столько времени, сколько мне будет угодно. Однако я, не желая больше ничем злоупотреблять, отказался, семь раз поцеловав землю между рук их и оседлав своего скакуна, взял верблюда за недоуздок и поспешил обратно пустынной дорогой, которой пришел.

И вот тогда, став самым богатым человеком своего племени, я и сделался предводителем шайки грабителей, разбойничающих на дорогах. И случилось то, что случилось.

Такова история, которую я вам обещал рассказать и которая, несомненно, заслуживает отпущения всех моих грехов, которые, по правде говоря, не такие уж и тяжкие.

И когда бедуин Хамад закончил свой рассказ, Нозхату сказал обоим царям и визирю Дандану:

— Надо с уважением относиться к безумцам, но не допускать, чтобы они причиняли вред. Так вот у этого бедуина безвозвратно съехала голова, поэтому следует простить его проступки, учитывая его склонность к прекрасным стихам и способность в точности их запоминать.

При этих словах бедуин почувствовал такое облегчение, что опустился на ковер. И тогда пришли евнухи и увели его.

Но едва бедуин скрылся из вида, как вбежал гонец; задыхаясь, он поцеловал землю между рук царей и сказал:

— Мать Бедствий у ворот города, и от нее отдаляет нас только один парасанг!

При этих долгожданных новостях оба царя и визирь содрогнулись от радости и повелели гонцу рассказать все подробности; и он сказал им:

— Когда старуха получила письмо от царя нашего Румзана, она прочитала его и, узнав почерк царя Румзана, сильно обрадовалась, и в тот же час и в ту же минуту она отправилась в путь вместе с царицей Сафией, матерью Нозхату, и теми, кто им сопутствовал, и так они ехали, пока не достигли Багдада. И она теперь послала меня выехать вперед и сообщить об их прибытии.

И, узнав о скором прибытии Зат ад-Давахи, Румзан сказал:

— Наше дело требует, чтобы мы нарядились в одежды христиан и так встретили старуху; тогда мы будем в безопасности от ее хитростей и обманов.

И все ответили:

— Слушаем и повинуемся!

И они надели платье, которое носят христиане Кайсарии. И когда Кудая Фаркан увидела это, она воскликнула:

— Клянусь Создателем, Которому я поклоняюсь, не знай я вас, я бы наверное приняла вас за неверных!

А потом они вышли навстречу старухе вместе с тысячей всадников, и, когда они увидели ее, Румзан быстро спешился, а старуха, узнав его, тоже спустилась на землю и бросилась к нему на шею. Тогда царь Румзан взял ее за руки, заглянул ей в глаза и очень крепко сжал ее, а старуха при этом так громко пукнула, что все лошади взвились на дыбы и посбрасывали своих всадников на дорогу.

И в тот же миг тысяча воинов на полном скаку сомкнули круг и крикнули сотне христиан, чтобы они сложили оружие; и в мгновение ока они захватили их всех до последнего человека, а визирь Дандан подошел к царице Сафие и, поцеловав землю между рук ее, в нескольких словах рассказал ей о случившемся, в то время как старая Мать Бедствий была надежно связана, и, поняв наконец свою гибель, она обмочила свою одежду от страха.

Затем все вернулись в Кайсарию, а оттуда немедленно отправились в Багдад, куда прибыли без происшествий и со всей поспешностью. И городские глашатаи пригласил всех жителей собраться перед дворцом. И когда площадь и все улицы были заполнены толпой народа — мужчин, женщин и детей, — из большой двери вышел орущий осел, а на его спине задом наперед была привязана Мать Бедствий; а на голове у не была красная тиара[116], измазанная навозом. И перед ней медленно шел главный глашатай, который громогласно рассказывал о главных проступках проклятой старой клячи, которые стали главной причиной стольких бедствий на Востоке и на Западе. И тогда все женщины и все дети плевали ей в глаза, и ее повесили за ноги у главных ворот Багдада.

Вот так и погибла, отдавая Иблису свою грязную черную душу через зад, ужасная пердунья, злокозненная старуха, интриганка с извращенными вкусами Шауахи Зат ад-Давахи. К такой судьбе привели ее предательства, и ее гибель стала предзнаменованием взятия Константинии правоверными и окончательной победы мирного ислама на Востоке, на всей распростертой во все концы земле Аллаха. И когда неверные увидели, что случилось с Матерью Бедствий, они все приняли ислам. А сто христианских воинов больше не захотели возвращаться в свою страну и тоже предпочли принять истинную веру мусульман.

И Канмакан, его дядя Румзан, Нозхату и визирь Дандан удивились этой диковинной истории и велели писцам занести ее в книги, дабы ее смогли прочесть те, кто будут после них, и провели они остаток дней своей сладчайшей и приятнейшей жизни, пока не пришла к ним разрушительница судеб.

И это конец дошедшей до нас истории о превратностях судьбы, постигшей царя Омара аль-Немана, его сыновей, Шаркана и Даул Макана, и сына его Канмакана, и дочь его Нозхату, и ее дочь Кудаю Фаркан.

При этих словах Шахерезада замолкла, а царь Шахрияр впервые с нежностью посмотрел на нее и сказал:

— О Шахерезада! Клянусь Аллахом, твоя сестра, эта юная слушательница твоих историй, права, говоря, что твои слова восхитительны на вкус и исполнены необыкновенной свежести! По правде говоря, ты начинаешь заставлять меня сожалеть о стольких убитых юных девушках, и, возможно, в конце концов ты заставишь меня совсем позабыть о своем обещании казнить тебя, как прочих!

А маленькая Доньязада поднялась с ковра, на котором лежала, и воскликнула:

— О сестра моя! Как восхитительна эта история! И я так полюбила Нозхату и слово, которое она произносила, и слово молодых девушек! И как я рада смерти Матери Бедствий! Как же все это удивительно!

Тогда Шахерезада посмотрел на свою сестру с улыбкой и сказала ей:

— Интересно, что бы ты сказала, услышав истории о животных и птицах?

И Доньязада воскликнул:

— Ах! Сестрица моя, расскажи, пожалуйста, несколько историй о животных и птицах! Они должны быть восхитительны, особенно в твоем повествовании!

Но Шахерезада ответила:

— С удовольствием, мой дружок, но, конечно, не раньше, чем мой повелитель разрешит мне это, если он все еще страдает от бессонницы!

И царь Шахрияр был крайне озадачен и сказал:

— А разве кто-либо слышал, что животные и птицы умеют говорить? И на каком языке они говорят?

А Шахерезада ответила:

— В прозе и в стихах, и на чистейшем арабском!

Тогда царь Шахрияр воскликнул:

— Воистину, о Шахерезада, я не хочу решать твою судьбу, пока не услышу то, что мне неизвестно! До сих пор я слышал только человеческие речи, и я не успокоюсь, пока не узнаю, что говорят прочие, речь которых большинству людей непонятна.

И тогда Шахерезада, увидав, как проходит эта ночь, попросила царя подождать до следующей ночи. И Шахрияр, несмотря на охватившее его нетерпение, согласился с этим. И он заключил прекрасную Шахерезаду в свои объятия, и они обнимали друг друга до утра.