Действительно, что касается молодого Канмакана и двоюродной сестры его Кудаи Фаркан, то как стали они прекрасны! По мере того как они подрастали, гармоничность их черт становилась утонченнее, а совершенства их развернулись во всей своей полноте; и поистине, их можно было сравнить с двумя ветвями, отягченными плодами, или с двумя великолепными лунами. А если говорить о каждом из них в отдельности, то следует сказать, что Кудая Фаркан обладала всем, что может свести с ума: в своем царственном уединении, вдали от всех взоров она приобрела изумительную белизну, стан ее сделался настолько тонок, насколько следовало, а держалась она так же прямо, как буква «алеф»; бедра ее были божественны своею пышностью; а вкус слюны… О молоко! О вина! О сладости! Что вы в сравнении с нею?! А чтобы сказать слово о ее губках цвета гранатов, о вы, прелести спелых плодов, заговорите! Но что касается щек ее, — сами розы признали их превосходство.

А потому так справедливы слова о ней поэта:

Такова была молодая принцесса Кудая Фаркан, дочь Нозхату. Что же касается ее двоюродного брата, молодого Канмакана, то это было совсем другое дело. Телесные упражнения, охота, верховая езда, бой на копьях и дротиках, метание стрел и скачки придали гибкость его телу и закалили его душу; и он сделался лучшим всадником мусульманских стран и самым храбрым из воинов городов и племен. И вместе с тем цвет кожи его остался таким же свежим, как у девушки, а лицо его было прекраснее роз и нарциссов; и как сказал о нем поэт:

Но следует сказать, что уже в течение некоторого времени старший придворный, опекун Канмакана, несмотря на все наставления супруги своей Нозхату и все благодеяния, которыми он был осыпан отцом Канмакана, закончил тем, что захватил всю власть в свои руки и даже велел части народа и войска провозгласить себя преемником Даул Макана. Что же касается другой части народа и войска, то она осталась верна потомку Омара аль-Немана и руководилась в том старым визирем Данданом. Но под угрозами старшего придворного визирь Дандан удалился наконец из Багдада и поселился в соседнем городе в ожидании поворота судьбы в пользу сироты, права которого были нарушены.

Поэтому старший придворный, не боясь уже никого, заставил Канмакана и его мать запереться в их покоях и запретил даже дочери своей Кудае Фаркан видеться отныне с сыном Даул Макана. И таким образом, мать и сын жили вдали от людей в ожидании того времени, когда Аллаху будет угодно возвратить кому следует законные права.

Однако, несмотря на бдительность старшего придворного, Канмакану удавалось порой видеть двоюродную сестру свою Ку-даю Фаркан и говорить с нею, но только украдкой. И вот однажды, когда видеться с нею было невозможно, а любовь терзала его сердце сильнее, чем обыкновенно, он взял лист бумаги и написал своей подруге такие страстные стихи:

^{Телесные упражнения, охота, верховая езда, бой на копьях и дротиках, метание стрел и скачки придали гибкость его телу и закалили его душу.}

И, запечатав письмо, он передал его дежурному евнуху, который тотчас же вручил его старшему придворному. При чтении этого объяснения в любви старший придворный пришел в бешенство и поклялся наказать молодого человека за такую дерзость. Однако вскоре он решил, что лучше всего не давать делу огласки и сообщить о нем одной только супруге своей Нозхату. Поэтому он отправился в ее покои и, отослав молодую девушку Кудаю Фаркан в сад подышать свежим воздухом, сказал своей супруге…

Но в эту минуту Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

Когда же наступила

СТО ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Старший придворный сказал супруге своей Нозхату: — Тебе известно, что молодой Канмакан давно уже достиг зрелости и имеет влечение к дочери твоей Кудае Фаркан. Поэтому следует навеки разлучить их, так как весьма опасно приближать огонь к дереву. Отныне дочь твоя не должна выходить из женского отделения и открывать лицо свое, потому что она уже не в том возрасте, когда девушка может выходить с открытым лицом. А главное, не допускай никакого общения между ними, так как я намерен при малейшем поводе лишить навсегда этого молодого человека возможности следовать внушениям похоти.

При этих словах Нозхату не могла сдержать слез и, как только супруг ее вышел, поспешила предупредить племянника своего Канмакана о гневе старшего придворного. А потом сказала:

— Знай, однако, о сын брата моего, что я сумею устроить тебе тайные свидания с Кудаей Фаркан, но только из-за двери! Имей же терпение до той поры, когда Аллах сжалится над тобою!

Но Канмакан почувствовал, как вся душа его возмущается при таком известии, и воскликнул:

— Я не останусь ни одной минуты в этом дворце, где один я должен бы властвовать! Отныне я не потерплю, чтобы его камни были свидетелями моего унижения!

Потом он немедленно сбросил с себя одежду, надел на голову головной убор бедняков, накинул на плечи старый плащ, какой носят кочевники, и, не прощаясь с матерью и теткой, поспешно направился к городским воротам, имея в мешке вместо всяких дорогих запасов один только хлеб, испеченный три дня назад. И как только отворились городские ворота, он первым вышел из города; и пошел он большими шагами и стал читать стихи, в которых прощался со всем, что покидал:

И в то время как молодой Канмакан бежал из города и от родных, мать его, не видевшая его в течение целого дня, повсюду напрасно искала его. А потом села и заплакала и стала ждать его возвращения, предаваясь самым мучительным мыслям. Но прошел второй, третий, четвертый день, а между тем никто ничего не слышал о Канмакане. Тогда мать его заперлась в своем покое, плакала, жаловалась и говорила с глубокою скорбью:

— О дитя мое, где искать тебя? В какой край бежать за тобою? И что могут сделать слезы, которые проливаю над тобою, дитя мое? Где ты? Где ты, Канмакан?

Потом бедная мать отказалась от пищи и питья; и весь город узнал о ее печали, и все жители разделяли эту печаль, так как все любили молодого человека и его покойного отца. И все восклицали:

— Где ты, бедный Даул Макан, о царь, который был так добр и справедлив к твоему народу? Теперь пропал и сын твой, и никто из осыпанных твоими благодеяниями не умеет найти его следа! Ах, несчастное потомство Омара аль-Немана, что сталось с тобой?

Что же касается Канмакана, то он шел целый день и отдохнул лишь с наступлением глубокой ночи. И на другой день, и в следующие дни он продолжал свое странствие, питаясь корнями растений и запивая водою источников и ручьев. И через четыре дня он пришел в долину, поросшую лесом, по которой протекали ручьи и в которой пели птицы.

Тогда он остановился, совершил омовение по обычаю, а потом и молитву и, совершив предписанные обязанности, с наступлением вечера лег под большим деревом и заснул. И спал он до полуночи. Тогда среди безмолвия долины из соседних скал раздался голос, который и разбудил его. Голос пел:

При звуках этого дивного пения, раздававшегося среди ночной тишины, Канмакан поднялся в восхищении и пытался разглядеть что-нибудь в темноте с той стороны, с которой слышался голос;

но там ничего не было видно, кроме смутных очертаний стволов деревьев за рекой, протекавшей в глубине долины. Тогда он сделал несколько шагов в том же направлении и дошел до самого берега реки. Голос послышался отчетливее, и пел он среди ночи:

Когда Канмакан вторично услышал эту песнь невидимого певца, он еще раз попытался разглядеть что-нибудь в темноте; но так как и на этот раз он ничего не увидел, то взобрался на верхушку одной из скал и закричал всеми силами своего голоса…

Но тут Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

СТО СОРОКОВАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Вторично услышав эту песнь невидимого певца, Канмакан еще раз попытался разглядеть что-нибудь в темноте; но так как и на этот раз он ничего не увидел, то взобрался на верхушку одной из скал и закричал всеми силами своего голоса:

— О прохожий, поющий во тьме ночи! Подойди ко мне, сделай милость, расскажи мне о себе, твоя судьба, наверное, похожа на мою! И мы попытаемся развлечь друг друга!

Потом он умолк.

Несколько секунд спустя голос певшего ответил:

— О ты, зовущий меня, кто же ты такой? Человек ли ты или дух подземный? Если ты дух, иди своим путем! Но если ты человек, жди здесь рассвета! Потому что ночь полна ловушек и предательства!

Услышав такие слова, Канмакан сказал себе: «Наверное, это человеческий голос, и судьба этого человека по какой-то непонятной случайности должна быть сходна с моею».

И продолжал он стоять неподвижно до наступления утра. И тогда увидел он между деревьями человека в одежде бедуина пустынь, высокого ростом и вооруженного мечом и щитом; он встал и поклонился ему; бедуин ответил поклоном на его поклон и после обычного обмена приветствиями спросил, удивляясь его молодым летам:

— О незнакомец, кто же ты? Какому племени принадлежишь ты? И кто из арабов твои родственники? Поистине, ты так молод, что в этом возрасте не странствуют без провожатых ночью и в таком крае, где кишат вооруженные шайки. Расскажи же мне о себе.

Канмакан сказал на это:

— Моим дедом был царь Омар аль-Неман, отцом — царь Даул Макан, сам же я Канмакан, сгорающий любовью к благородной сестре своей Кудае Фаркан.

Тогда бедуин сказал ему:

— Но почему же, будучи царем и сыном царей, ты одет как бедняк и путешествуешь без достойного твоего звания конвоя?

Он же ответил:

— Отныне я сам служу себе конвоем и начну с того, что тебя первого попрошу присоединиться к нему!

При этих словах бедуин рассмеялся и сказал ему:

— Ты говоришь, о юноша, как будто ты уже настоящий воин или герой, прославившийся в двадцати битвах. Но чтобы доказать тебе, как недостаточны твои силы, я сейчас же схвачу тебя и обращу в своего слугу и раба. И тогда, если действительно родные твои — цари, у них хватит богатства, для того чтобы тебя выкупить.

При этих словах Канмакан преисполнился гнева и сказал бедуину:

— Клянусь Аллахом, никто, кроме меня, не будет платить за меня выкупа! Берегись, о бедуин! Слыша твои стихи, я думал, что ты человек благовоспитанный.

И Канмакан бросился на бедуина, который стоял улыбаясь и полагал, что ему ничего не будет стоить справиться с этим ребенком.

Но как он ошибался! В схватке с бедуином Канмакан уперся в землю ногами, которые были более тверды, чем горы, и более прямы, чем минареты. Потом, утвердившись, он сжал бедуина руками так, что у того затрещали кости и сжались внутренности. И вдруг поднял его и большими шагами пошел к реке. Тогда бедуин, еще не оправившийся от изумления при виде такой силы у этого ребенка, закричал:

— Что же ты хочешь сделать, неся меня к воде потока?

А Канмакан отвечал:

— Я брошу тебя в реку, и она унесет тебя в Тигр, Тигр унесет тебя до Нахр-Исы[111], Нахр-Иса понесет тебя до Евфрата, а Евфрат донесет тебя до твоего племени! И тогда твои соплеменники будут судить о твой доблести и о твоем геройстве, о бедуин!

Тогда ввиду неминуемой опасности в ту минуту, как Канмакан поднял его повыше в воздухе, чтобы швырнуть в реку, бедуин воскликнул:

— О юный герой, заклинаю тебя глазами возлюбленной твоей Кудаи Фаркан, пощади мою жизнь! И отныне я буду покорнейшим из твоих рабов!

И тотчас же Канмакан быстро отступил и осторожно положил его на землю, говоря:

— Ты обезоружил меня этим заклинанием!

И сели они оба рядом на берегу реки, и бедуин вынул из своего мешка ячменный хлеб, который разломил, и отдал половину Канмакану, прибавив немного соли; и с той минуты закрепилась между ними искренняя дружба.

Тогда Канмакан спросил его:

— Товарищ, теперь, когда тебе известно, кто я такой, не скажешь ли ты мне и сам твое имя и имя твоих родных?

А бедуин отвечал:

— Я Сабах ибн Ремах бен-Гемам из племени Бану Тамим в пустыне Шам. И вот в кратких словах моя история.

Я был еще маленьким ребенком, когда умер мой отец. Меня взял к себе дядя и воспитал вместе с дочерью своею Нехмой. Я полюбил Нехму, а она полюбила меня. И когда я достиг брачного возраста, я пожелал взять ее себе в жены; но отец ее, зная, что я беден и не имею никаких средств, не соглашался на наш брак. Однако вследствие увещеваний главных шейхов нашего племени дядя обещал отдать за меня Нехму, но при условии, что я добуду для нее приданое, состоящие из пятидесяти коней, пятидесяти чистокровных верблюдиц, десяти невольниц, пятидесяти грузов разного зерна и пятидесяти грузов ячменя, и скорее больше, чем меньше этого. Тогда я рассудил, что единственный способ добыть такое приданое для Нехмы — это покинуть мое племя отправиться в далекие края, чтобы нападать на купцов и грабить караваны. И вот по какой причине я находился сегодня ночью в том месте, откуда и слышалось тебе мое пение. Но, о товарищ, что это пение в сравнении с красотою Нехмы! Потому что если кто один только раз увидит Нехму, то душа его наполнится благословениями и счастьем на всю оставшуюся жизнь!

И, произнеся эти слова, бедуин умолк.

Тогда Канмакан сказал:

— Я знал, товарищ, что твоя судьба должна быть сходна с моей! Поэтому мы будем биться рядом и завоюем наших возлюбленных при помощи плодов наших подвигов!

И не успел он сказать это, как вдали появилось облако пыли, которое быстро приблизилось к ним, а когда оно рассеялось, они увидели перед собою всадника, лицо которого было желто, как лицо умирающего, а одежда пропитана кровью; и вскричал он:

— О правоверные, дайте немного воды, чтобы омыть мою рану! И поддержите меня, я умираю! Помогите мне, а если умру, моя лошадь достанется вам!

Лошадь же его не имела себе равных среди лошадей всех племен, и красота ее смущала всех глядевших на нее, так как это было совершенство, соединение всех лучших качеств коня пустыни. И бедуин, знавший толк в лошадях, как и все арабы, воскликнул:

— Поистине, о всадник, конь твой один из тех, которых редко можно видеть в наше время!

А Канмакан сказал:

— Но, всадник, дай мне руку, и я помогу тебе слезть! — И взял он умиравшего всадника и тихонько положил его на траву, и сказал ему: — Но что с тобою, брат, и какая у тебя рана?

Бедуин же приоткрыл одежду свою и показал свою спину, представлявшую одну сплошную рану, из которой кровь лилась рекой.

Тогда Канмакан присел на корточки около раненого и старательно омыл рану и осторожно прикрыл ее свежей травой; потом он подал пить умирающему и сказал ему:

— Но кто же так изранил тебя, несчастный брат мой?

А человек ответил:

— Знай, о ты, чья рука оказала мне помощь, что прекрасный конь, которого ты видишь, был причиной моего несчастья. Этот конь принадлежал самому царю Афридонию, властителю Константинии; и мы все, арабы пустыни, знали его качества. Но такого рода конь не должен оставаться в конюшнях царя неверных; и вот меня-то и назначили для похищения коня из рук денно и нощно стороживших его и ходивших за ним людей. И я немедленно отправился, ночью подъехал к палатке, где стоял конь, и завязал знакомство с его сторожами, потом я воспользовался минутой, когда они спрашивали моего мнения о его совершенствах и просили попробовать сесть на него, вскочил на него и пустил в галоп. Когда сторожа опомнились, они кинулись в погоню за мной на лошадях, пуская в меня стрелы и копья, из которых некоторые, как видишь, попали мне в спину. Но конь мчал меня быстрее падучей звезды, и им не удалось догнать меня. И вот три дня скачу я без остановки. Но кровь моя истекла, и сил у меня нет; и я чувствую, что смерть смыкает мне веки. А так как ты оказал мне помощь, то после моей смерти конь должен быть твой. Его зовут Катуль эль-Мажнун, и это лучший образец из породы кохейлан Аджуз![112]

Но прежде всего, о молодой человек, одежда которого так бедна, а лицо так благородно, окажи мне услугу, возьми меня на лошадь с собою и отвези к моим соплеменникам, чтобы я мог умереть в палатке, в которой родился!

При этих словах Канмакан сказал:

— О брат пустыни, я также принадлежу к роду, в котором привычны красота и доброта сердца! Я готов исполнить твою просьбу, хотя бы и не достался мне этот конь!

И подошел он к арабу, чтобы поддержать его, но араб глубоко вздохнул и сказал:

— Подожди еще немного! Быть может, душа моя улетит сейчас! Я исповедую свою веру! — Он закрыл глаза наполовину, простер руку, обратив ее ладонью к небу, и сказал: — Исповедую, что нет иного Бога, кроме Аллаха! Исповедую, что господин наш Мухаммед — посланник Аллаха!

Потом, приготовившись таким образом к смерти, он запел свою последнюю песнь:

И, едва успев окончить эту песнь, араб судорожно открыл рот, захрипел и навеки закрыл глаза.

Тогда Канмакан и его товарищ, вырыв яму, в которой схоронили мертвеца, и помолившись по обычаю, пустились вместе по предназначенному им Аллахом пути.

На этом месте своего рассказа Шахерезада увидела, что наступает утро, и отложила его продолжение до следующей ночи.

А когда наступила

СТО СОРОК ПЕРВАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Они вместе пустились по предназначенному Аллахом пути. Канмакан сел на своего нового коня Катуля, а бедуин Сабах довольствовался тем, что смиренно шел за ним пешком, так как поклялся ему в дружбе и покорности и признал его навеки своим господином, причем клялся святым храмом Кааба, домом Аллаха.

И началась для них тогда жизнь, полная подвигов и приключений, борьбы с хищными зверями и разбойниками, охоты и странствий, ночей, проводимых в выслеживании зверей, и дней — в битвах с разными племенами и в накоплении добычи. И таким путем, ценою многих опасностей накопили они несметное количество скота, и с пастухами, коней и невольников, палаток и ковров. И Канмакан поручил товарищу своему Сабаху надзор за всем накопленным имуществом их, которое следовало за ними во всех их беспрестанных набегах. А когда оба они отдыхали, то всегда сообщали друг другу о своих огорчениях и надеждах, причем один говорил о двоюродной сестре своей Кудае Фаркан, а другой — о двоюродной сестре своей Нехме. И такую жизнь вели они два года.

И вот один из тысячи подвигов молодого Канмакана.

Однажды Канмакан верхом на коне своем Катуле ехал наудачу, предшествуемый своим верным Сабахом. Сабах держал в руке меч наголо и по временам испускал дикие крики, таращил глаза, хотя в пустыне не было ни души, вопил:

— Гей! Дорогу! Правей! Левей!

Они только что закончили свою трапезу, съев вдвоем целую газель, зажаренную на вертеле, и запив ее свежею и легкою водою из источника. Через некоторое время подъехали они к горе, у подошвы которой паслись верблюды, бараны, коровы и лошади; а поодаль, под палаткою, спокойно сидели на земле вооруженные невольники. Увидев это, Канмакан сказал Сабаху:

— Оставайся здесь! Я один захвачу все стадо вместе со всеми невольниками!

И, сказав это, он помчался галопом с высоты холма, подобно внезапному удару грома из разверзшейся тучи, и бросился на людей и скот с воинственной песнью:

Охваченные ужасом невольники громко кричали, призывая к себе на помощь и думая, что все арабы пустыни внезапно напали на них. Тогда из палаток вышло трое воинов, которым и принадлежали стада; они вскочили на своих коней и бросились навстречу Канмакану, крича:

— Это вор, укравший Катуля! Вот он, наконец! Держите вора!

На это Канмакан отвечал:

— Это действительно Катуль, но воры вы сами, о сыны блудницы!

^{Через некоторое время подъехали они к горе, у подошвы которой паслись верблюды, бараны, коровы и лошади.}

И наклонился он к ушам Катуля и стал говорить ему слова одобрения; и Катуль ринулся, как людоед, на добычу, а Канмакан со своим копьем шутя одержал победу, так как с первого же удара вонзил свое оружие в живот первому встретившемуся всаднику и вынул это оружие с почкой на конце. То же сделал он и с двумя остальными всадниками — и за их спинами торчало пронзающее копье с почкой на конце. Потом он обратился к невольникам. Но когда они увидели, какая участь постигла их господ, то все бросились лицом на землю и молили о пощаде. А Канмакан сказал им:

— Ступайте! И, не теряя времени, гоните эти стада в такое-то место, где находится моя палатка и мои невольники!

И, предшествуемый стадами и рабами, он продолжал свой путь, и скоро догнал его и товарищ его Сабах, который, исполняя его приказание, не двигался с места во время битвы.

Между тем как они ехали шагом, гоня перед собою невольников и стада, вдруг поднялось облако пыли, и, когда оно рассеялось, они увидели сто всадников, вооруженных по обычаю румов из Константинии.

Тогда Канмакан сказал Сабаху:

— Присмотри за стадом и за невольниками и оставь меня одного справляться с этими неверными!

И бедуин отдалился тотчас же за холм, чтобы исполнить приказание, и Канмакан один поскакал навстречу румским всадникам, которые и окружили его со всех сторон; тогда начальник их, подъехав к нему, сказал:

— Кто же ты, прелестная молодая девушка, так хорошо управляющая боевым конем, между тем как глаза твои так нежны, а щеки так сладки и румяны? Приблизься ко мне, и я поцелую тебя в губы; а потом посмотрим! Приди! Я сделаю тебя царицей всех земель, по которым бродят арабские племена!

Услышав такие речи, Канмакан почувствовал, как краска стыда бросилась ему в лицо, и он закричал:

— За кого же ты принимаешь меня, собака, собачий сын? Если щеки мои не обросли волосами, то рука моя, которую ты почувствуешь, докажет тебе твою ошибку, о слепой рум, не умеющий отличать воинов от молодых девушек!

Тогда начальник сотни воинов приблизился к Канмакану и удостоверился, что, несмотря на белизну его кожи и бархатистость щек, лишенных жестких волос, это, судя по огню глаз, воин, осилить которого было нелегко.

И начальник сотни закричал Канмакану:

— Чье же это стадо и куда едешь ты сам с такою дерзостью и задором? Отдайся в наше распоряжение, или смерть тебе!

Потом он приказал одному из своих всадников подъехать к молодому человеку и взять его в плен. Но не успел подъехать всадник, как тот одним ударом меча перерубил ему пополам тюрбан, голову, тело, а также седло и живот лошади. Затем второй, третий, четвертый всадники подверглись той же участи, когда приблизились к Канмакану.

Увидев это, начальник сотни приказал своим людям отступить, сам же подъехал к Канмакану и закричал ему:

— Ты хорош собой, воин, и доблесть твоя равняется красоте! Я же, Кахрудаш, геройство которого славится во всей Румской стране, я именно за твою храбрость желаю даровать тебе жизнь! Ступай же с миром, потому что ради твоей красоты я прощаю тебе смерть моих людей!

Но Канмакан закричал ему:

— Что ты Кахрудаш, это меня не интересует! Важно только одно: чтобы ты оставил все эти речи и испытал силу моего копья! И знай также, что если ты Кахрудаш, то я — Канмакан ибн Даул Макан бен-Омар аль-Неман!

Тогда христианин сказал ему:

— О сын Даул Макана, я узнал в битвах доблесть твоего отца! Но ты, ты сумел соединить доблесть отца с совершенным изяществом! Уходи же и уводи всю свою добычу! Таково мое желание!

Канмакан же закричал ему:

— Не в моем обычае, о христианин, поворачивать лошадь обратно! Берегись!

И, сказав это, он погладил коня своего Катуля, который понял желание своего господина и, опустив уши и подняв хвост, бросился вперед.

И тогда начался бой между двумя воинами, и кони их сталкивались лбами, как бодаются два барана или как дерутся рассвирепевшие быки. Несколько страшных схваток осталось без последствий. Потом вдруг Кахрудаш изо всех сил метнул копье свое в грудь Канмакану, но Канмакан ловко повернул коня и, вовремя избежав удара, внезапно повернулся и вытянул руку с копьем. И сразу проколол он насквозь живот христианину, так что сверкающее железо вышло из его спины. И навеки исчез Кахрудаш из рядов воинов неверных!

Увидав это, всадники Кахрудаша вверили себя быстроте бега коней своих и исчезли вдали в закрывшем их облаке пыли.

Тогда Канмакан, вытерев копье свое о распростертые на земле тела, продолжал путь свой, сделав знак Сабаху, чтобы он гнал вперед стада и невольников.

И как раз после этого подвига Канмакан встретил негритянку, бродившую по пустыне и переходившую от племени к племени, рассказывая были в палатках и сказки при свете звезд. Канмакан, так много слышавший о ней раньше, попросил ее зайти отдохнуть в палатку и рассказать что-нибудь веселящее ум и радующее сердце. И старуха-бродяга ответила:

— Расскажу в знак дружбы и уважения!

Потом она села рядом с ним на циновку и рассказала