Когда принц Диадем услышал эту чудесную историю и узнал, насколько эта таинственная принцесса Дония привлекательна и красива и как искусна она в рисовании по шелку и вышивании, им в тот же час овладела страсть и сердце его невероятно забилось. И решил он сделать все, чтобы увидеть ее.

Он взял с собою молодого Азиза, с которым уже не хотел расставаться, сел на лошадь и направился к городу отца своего Сулейман-шаха, владетеля Зеленого города и Испаганьских гор.

И по возвращении своем он прежде всего предоставил другу своему Азизу прекрасный дом, в котором было всего вдоволь. И, убедившись таким образом, что у Азиза нет ни в чем недостатка, он вернулся во дворец своего отца и поспешил запереться в своих покоях, не желая никого видеть и проливая обильные слезы. Ибо то, о чем мы слышим, производит на нас такое же впечатление, как и то, что мы видим или чувствуем.

Когда царь Сулейман-шах заметил, как побледнел его сын, он понял, что на сердце Диадема лежит печаль и забота. А потому он спросил у него:

— Что же с тобой, дитя мое? Почему так изменилось лицо твое и что так огорчает тебя?

Тогда принц Диадем сказал ему, что влюблен в Сетт Донию, что влюбился в нее, никогда не видав ее, а только со слов Азиза, описывавшего ее пленительную походку, ее глаза, ее совершенства и ее изумительное искусство в рисовании цветов и животных.

При этом известии царь Сулейман-шах до крайности обеспокоился и сказал сыну:

— Дитя мое, эти Камфорные и Хрустальные острова лежат очень далеко от наших краев; и как ни прекрасна эта Сетт Дония, здесь, в нашем городе и во дворце твоей матери, есть много прекраснейших девушек и красивых невольниц со всех концов земли.

Войди же, дитя мое, в женские покои и выбирай всех тех, кто понравится тебе из пятисот невольниц, прекрасных, как луны. А если ни одна из них не придется тебе по вкусу, я возьму тебе в жены дочь одного из соседних царей, и уверяю тебя, что она будет гораздо красивее и искуснее самой Сетт Донии!

Сын же отвечал ему:

— Отец, я желаю взять себе в супруги только принцессу Донию, ту самую, которая так хорошо вышивает газелей на парче. Она необходима мне, и если мне придется отказаться от нее, то я покину родной край, друзей и дом свой и убью себя из-за нее!

Тогда отец увидел, что опасно противоречить юноше, и сказал ему:

— В таком случае, сын мой, потерпи немного, дай мне время послать посольство к царю Камфорных и Хрустальных островов и просить его, как водится, руки его дочери с таким же церемониалом, с каким я просил руки твоей матери, когда собирался жениться. Если же он откажет, я сотрясу землю под ним и разрушу все его царство, разорив его страну таким многочисленным войском, что, развернувшись, оно достигнет Камфорных и Хрустальных островов своими передовыми отрядами, между тем как задние будут еще стоять за Испаганьскими горами, границами моего царства!

И, сказав это, царь велел привести к себе друга Диадема, молодого купца Азиза, и сказал ему:

— Известен ли тебе путь, ведущий к Камфорным и Хрустальным островам?

Тот ответил:

— Да.

Царь же сказал:

— Мне было бы очень желательно, чтобы ты сопровождал туда моего великого визиря, которого я пошлю к царю этого края.

Азиз ответил:

— Слушаю и повинуюсь, о царь времен!

Тогда царь Сулейман-шах велел позвать своего великого визиря и сказал ему:

— Устрой это дело сына моего, как найдешь нужным, но для этого ты должен отправиться на Камфорные и Хрустальные острова просить у царя его дочь в супруги Диадему.

Визирь выслушал и повиновался, между тем как нетерпеливый принц Диадем удалился в свои покои, повторяя такие стихи поэта о муках любви:

И всю ночь сидел он в задумчивости, отказываясь от пищи и сна.

Но как только рассвело, отец поспешил прийти к нему и увидел, что лицо его стало еще бледнее, чем накануне, и весь он еще сильнее изменился; и чтобы утешить его и придать ему бодрости, он велел Азизу и великому визирю поторопиться с отъездом и не забыл дать им богатые подарки для царя Камфорных и Хрустальных островов и его приближенных.

И тотчас же пустились они в путь.

И шли они дни и ночи до тех пор, пока не показались перед ними те острова. Тогда они разбили палатки свои на берегу потока; а визирь послал гонца к царю, чтобы возвестить о своем прибытии. И день еще не успел склониться к вечеру, как вышли навстречу к визирю и Азизу придворные и эмиры царя, предоставившие себя в их распоряжение после обычных поклонов и приветствий и проводили их до царского дворца.

Тогда Азиз и визирь вошли во дворец и явились пред царем, которому вручили подарки господина своего Сулейман-шаха; и он поблагодарил, говоря:

— Принимаю от всего сердца в знак дружбы, клянусь головой моей и глазами!

И сейчас же Азиз и визирь по обычаю удалились и оставались пять дней во дворце, отдыхая после утомительной дороги.

Но на пятый день утром визирь оделся в почетную одежду и пошел представляться царю, на этот раз один. И передал он царю свое поручение и почтительно умолк в ожидании ответа.

Выслушав слова визиря, царь вдруг задумался, опустил голову, озабоченный, и долго молчал, не зная, что ответить послу могущественного царя Зеленого города и Испаганьских гор.

Он знал ведь по опыту, как ненавистна была его дочери мысль о браке и что предложение царя будет отвергнуто с негодованием, как и все другие предложения со стороны соседей-царей и владетелей соседних земель, ближних и дальних.

Наконец царь поднял голову, позвал к себе старшего евнуха и сказал ему:

— Ступай тотчас же к госпоже твоей Сетт Донии, передай ей привет визиря и подарки, им принесенные, и повтори ей в точности то, что ты только что слышал из уст его!

И евнух поцеловал землю между рук царя и исчез.

По прошествии часа он вернулся, но лицо его было вытянуто до самых ног, и сказал он царю:

— О царь времен, я явился к госпоже моей Сетт Донии; но едва успел я вымолвить предложение господина визиря, как глаза ее исполнились гнева; и поднялась она, и схватила палицу, и подбежала ко мне, чтобы проломить мне голову!

Тогда я бросился бежать, но она гналась за мною по всем комнатам и кричала: «Если отец, несмотря ни на что, хочет во что бы то ни стало выдать меня замуж, пусть знает, что супруг мой не успеет увидеть лицо мое, — я убью его своими руками, а потом убью и себя!»

При этих словах старшего евнуха…

На этом месте рассказа своего Шахерезада увидела, что наступает утро, и, скромная, по обыкновению, не захотела продолжать повествование свое.

А когда наступила

СТО ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И узнала я, о царь благословенный, что при этих словах старшего евнуха царь, отец Сетт Донии, сказал визирю и Азизу:

— Вы слышали это собственными ушами. Передайте поклон от меня царю Сулейман-шаху и скажите ему, что дочь моя с отвращением смотрит на замужество. И пусть Аллах даст вам благополучное возвращение в страну вашу!

Потерпев неудачу в возложенном на них поручении, визирь и Азиз поспешно возвратились в Зеленый город и передали царю Сулейман-шаху все, что сами слышали.

При таком известии царь сильно разгневался и хотел немедленно приказать своим эмирам и военачальникам собрать войско и вторгнуться в пределы Камфорных и Хрустальных островов.

Но визирь попросил слова и сказал:

— О царь, этого не следует делать, потому что отец нисколько не виновен, а виновата его дочь; она одна препятствует этому. И отец ее так же раздосадован ее отказом, как и мы. К тому же я ведь передал тебе ужасные слова, сказанные ею перепуганному старшему евнуху!

Царь Сулейман-шах выслушал и одобрил мнение своего визиря и очень испугался за сына своего, узнав об угрозе принцессы. И сказал он себе: «Если бы даже я занял со своим войском их край и сделал бы молодую девицу невольницей, это ни к чему бы не послужило, так как она поклялась убить себя».

Тогда он велел позвать принца Диадема и, заранее сетуя на огорчение, которое причинит ему, рассказал ему обо всем. Но принц Диадем не только не пришел в отчаяние, но твердым голосом сказал отцу:

— О отец мой, не думай, что я так и оставлю это дело: клянусь Аллахом, Сетт Дония будет моей супругой, или я перестану быть сыном твоим Диадемом! Не щадя жизни моей, дойду я до принцессы!

Царь спросил:

— Но каким же образом?

А сын отвечал:

— Я поеду туда в качестве купца!

А царь сказал:

— В таком случае возьми с собою визиря и Азиза.

И тотчас же велел он купить богатых товаров на сто тысяч динариев и отдал сыну и велел даже упаковать драгоценные вещи из собственных шкафов. И дал ему тысячу динариев золотом, и лошадей, и верблюдов, и мулов, и роскошные палатки, подбитые шелком приятных цветов.

Тогда Диадем поцеловал руку у отца и нарядился в дорожное платье, и пошел к матери и поцеловал у нее руки; и мать дала ему сто тысяч динариев, и много плакала, и призывала на него благословение Аллаха, и желала ему радости, счастья и благополучного возвращения домой. И пятьсот женщин, находившихся во дворце, принялись плакать, окружив мать Диадема, и смотрели на него с почтением и нежностью.

Но Диадем недолго оставался в покоях матери; он увел друга своего Азиза и старшего визиря и велел собираться в путь. А так как Азиз плакал, то он сказал ему:

— Почему плачешь ты, о брат мой Азиз?

А тот ответил:

— Брат мой, я чувствую, что не в силах уже расстаться с тобою, но я так давно расстался с моей бедной матерью! А теперь, когда мой караван вернется в наши края, что станет с моей матерью, когда она не увидит меня вместе с другими купцами?

Диадем же сказал ему:

— Будь спокоен, Азиз! Ты вернешься к себе, как только угодно будет Аллаху, после того как Он облегчит нам достижение нашей цели.

И пустились они в путь. И ехали они вместе с мудрым визирем, который, чтобы развлечь их и успокоить Диадема, рассказывал дивные повести. Азиз также читал Диадему чудные поэмы и импровизировал пленительные стихи о томлениях любви и о влюбленных, такие как, например, это:

И вот после месяца пути прибыли они в столицу Камфорных и Хрустальных островов, и, когда они выезжали на большой базар, Диадем почувствовал, как спадают с него заботы и тревоги, и сердце его затрепетало от радости.

По совету Азиза они остановились в большом хане и наняли для себя все лавки внизу и все комнаты наверху, между тем как визирь отправился нанимать дом в городе. В лавках они разместили тюки с товарами и, отдохнув в хане четыре дня, пошли навестить торговцев шелковыми материями.

По дороге визирь сказал Диадему и Азизу:

— Я думаю, что прежде всего нам следует сделать нечто, без чего мы никогда не достигли бы нашей цели.

И они ответили ему:

— Мы слушаем тебя, потому что старики — мастера на выдумки, особенно когда они так опытны в делах, как ты.

Он же сказал им:

— Я думаю, что, вместо того чтобы оставлять наши товары запертыми в хане, где покупатели не могут их видеть, лучше было бы открыть для тебя, принц Диадем, как купца, большую лавку на самом шелковом базаре. И ты сам будешь стоять у входа в лавку, чтобы показывать и продавать товар, между тем как Азиз останется внутри, чтобы передавать тебе ткани и развертывать их. И таким образом, так как ты прекрасен собою, а Азиз не менее того, в скором времени покупателей у вас будет больше, чем у кого бы то ни было на базаре.

И Диадем отвечал:

— Это превосходная мысль!

Потом в великолепном платье богатого купца он пошел на большой шелковый базар вместе с Азизом, визирем и всеми своими служителями.

Когда купцы на базаре увидели проходящего мимо Диадема, они были совершенно ослеплены его красотой и перестали заниматься своими покупателями; и те, кто резал ткани, остановились, держа ножницы в воздухе, а те, кто покупал, забывали о своих покупках. И все спрашивали себя: «Не забыл ли привратник Ридван[105], хранящий ключи райских садов, запереть калитку и не через нее ли спустился на землю этот небесный юноша?»

А другие на его пути восклицали:

— Йа Аллах! Как прекрасны Твои ангелы!

Придя на середину базара, они спросили, где можно видеть старшину купцов, и направились в лавку, которую им поспешили указать. Когда они вошли, все сидевшие встали из уважения к ним и подумали: «Этот почтенный старик, верно, отец этих двух прекрасных юношей!»

И визирь после обычных поклонов спросил:

— О купцы, кто из вас великий шейх на этом базаре?

Они же отвечали:

— Вот он!

И визирь взглянул на купца, которого ему указали, и увидел, что это был высокий старик почтенного вида, с седой бородой и улыбающимся лицом; он поспешил приветствовать их, поздравил с приездом и пригласил сесть на ковер, рядом с собой, сказав им:

— Я готов оказать вам всякую услугу!

Тогда визирь сказал:

— О приветливый шейх, вот уже несколько лет, как я с этими двумя детьми езжу по городам и разным краям, чтобы показать им, как живут народы, пополнить их образование, научить их продавать, покупать, извлекать выгоды из нравов и обычаев жителей. С такою целью мы и прибыли сюда на некоторое время, чтобы мои дети порадовали глаза свои видом всего прекрасного, находящегося в этом городе, и научились бы от живущих в нем мягкости обращения и вежливости. Поэтому мы просим тебя нанять для нас просторную лавку на хорошем месте, чтобы мы могли выставить в ней товары нашего далекого края.

На эти слова шейх отвечал:

— Разумеется! Мне очень приятно исполнить ваше желание!

И он повернулся в сторону юношей, чтобы получше разглядеть их, и с первого взгляда был несказанно поражен их красотою, ибо этот базарный шейх до безумия любил прекраснооких юношей, и он предпочитал их юным девушкам, и чем моложе они были, тем более удовлетворяли его вкус. И подумал он: «Слава и хвала Тому, Кто создал их и из безжизненного праха сотворил такую красоту!»

И стал он прислуживать им лучше всякого невольника, служащего господам, и полностью отдал себя в их распоряжение. И поспешил он увести всех троих для осмотра свободных для найма лавок и наконец выбрал для них одну в самой середине базара. Эта лавка была лучшая из всех, самая светлая, обширная и расположенная на хорошем месте; она была красивой постройки, украшена на фасаде деревянной резьбой и снабжена полками из слоновой кости, черного дерева и хрусталя; улица в этом месте была хорошо выметена и полита; а по ночам базарный сторож чаще всего стоял у дверей этой лавки. Как только сторговались, шейх вручил ключи от лавки визирю и сказал:

— Да благословит эту лавку Аллах и даст счастье под покровом этого белого дня в руки детей Своих!

Тогда визирь велел принести и разложить в лавке ценные товары, прекрасные ткани, парчу и все неоценимые драгоценности, взятые из шкафов царя Сулейман-шаха. И, покончив с этой работой, он повел обоих юношей мыться в хаммам, находившийся в двух шагах от того места, у больших базарных ворот, и славившийся своею опрятностью и своим гладким мрамором. Туда входили по пяти ступеням, на которых стояли в порядке деревянные туфли.

Вымывшись в хаммаме, оба друга не захотели дожидаться визиря, который еще не закончил своего мытья, — так спешили они занять свои места в лавке. Они весело вышли, и первым встретившимся им человеком был шейх, с нетерпением ожидавший их выхода из хаммама.

А вышли они из него еще более свежими и прекрасными и…

На этом месте своего рассказа Шахерезада увидела, что наступает утро, и скромно умолкла.

Но когда наступила

СТО ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ НОЧЬ,

она сказала:

А вышли они из хаммама еще более свежими и прекрасными; и старик мысленно сравнил их с двумя молодыми оленями, стройными и миловидными. И заметил он, как порозовели их щеки, и как потемнели глаза, и как посветлели лица; и походили они на две нежные ветви, расцвеченные плодами, или на две нежные, молочно-белые луны; и вспомнил он слова поэта:

И подошел он к ним и сказал:

— Дети, надеюсь, что вам было хорошо в хаммаме! И пусть Аллах никогда не лишит вас этого удовольствия и постоянно возобновляет его!

А Диадем ответил с чарующею приветливостью:

— Мы хотели бы разделить с тобою это удовольствие!

И оба почтительно окружили его и из уважения к его летам и званию базарного шейха пошли вперед, расчищая ему дорогу, по направлению к своей лавке.

И в то время как они шли впереди, шейх замечал, как грациозна их походка и как ниже спины подрагивают формы их тел от движения их ног. И наконец, будучи не в силах сдержать свое волнение, с блистающими глазами, задыхаясь и сопя, он продекламировал следующие двусмысленные строки:

Слушая эти стихи, юноши далеки были от того, чтобы распознать их смысл и заподозрить распутство старого шейха. Напротив, им казалось, что в стихах этих заключалась лишь тонкая похвала по отношению к ним; они были тронуты ею, благодарили и захотели непременно увлечь его с собою в хаммам, чтобы доставить ему удовольствие, так как это — величайший знак дружбы. И шейх после некоторого сопротивления и отнекиваний согласился и снова направился с ними к хаммаму.

Когда они вошли, визирь, обсушивавшийся в одном из отдельных помещений, увидел их; а заметив, что с ними шейх, вышел им навстречу и, подойдя к центральному бассейну, у которого они остановились, стал убедительно приглашать шейха в свое помещение; но старик уверял, что не хочет злоупотреблять таким вниманием, тем более что Диадем и Азиз держали его за руки и тащили в залу, которую для себя выбрали. Тогда визирь перестал настаивать и вернулся обсушиваться в свое помещение.

Когда они остались одни, Азиз и Диадем раздели почтенного шейха и сами разделись и принялись усердно растирать его, между тем как он украдкой взглядывал на них; потом Диадем стал уверять, что ему одному должна принадлежать честь его намылить, Азиз же клялся, что на его долю достается удовольствие обливать его водой из маленького медного таза. И между ними двумя старый шейх блаженствовал, чувствуя себя перенесенным в рай.

И они не переставали растирать его и обливать водой до тех пор, пока, к великому огорчению шейха, не вошел к ним визирь. Тогда они обтерли его большими нагретыми полотенцами, потом другими, свежими и ароматичными, одели и посадили на подиум, где предложили шербета с мускусом и розовой водой.

Тогда шейх притворился интересующимся разговором с визирем, на самом же деле все его внимание и взоры обращены были только на двух юношей, которые ходили вокруг него и услуживали ему. Когда же по обычаю визирь пожелал ему всяких благ после хаммама, он ответил:

— Какое благословение вошло с вами в наш город! И какое счастье ваше прибытие к нам!

И он прочел им следующие стихи:

И все трое благодарили его за его утонченную вежливость; он же говорил:

— Да ниспошлет вам всем Аллах приятнейшую жизнь и предохранит, о именитый купец, детей твоих от дурного глаза!

А визирь сказал:

— И пусть хаммам милостью Аллаха удвоит твои силы и здоровье! Потому что, о почтенный шейх, не вода ли истинное благо земной жизни, а хаммам — место наслаждения?!

Шейх же сказал:

— Клянусь Аллахом, это так! И вот почему хаммам внушил поэтам столько дивных стихов! Не известны ли вам некоторые из них?

Диадем первый вскричал:

— Еще бы! Слушайте, вот эти стихи:

Когда же он закончил, Азиз воскликнул:

— Я тоже знаю стихи о хаммаме!

А шейх сказал:

— Порадуй нас ими!

И Азиз продекламировал:

Проговорив эти стихи, Азиз сел рядом с Диадемом. Восхищенный их дарованиями и обаянием, базарный шейх воскликнул:

— Клянусь Аллахом! Вы сумели соединить в себе красноречие с красотою! Позвольте же теперь и мне прочесть вам несколько пленительных стихов. Или лучше я спою их вам, так как только в пении выражается красота этих рифм.

И базарный шейх оперся щекою на руку, полузакрыл глаза и, покачивая головой, пропел:

Потом он посмотрел на юношей, с минуту полюбовался их красотою и, вдохновившись ею, прочел следующие посвященные им строки:

Слушая его пение и стихи, они были восхищены и удивлены искусством шейха. Поэтому они горячо благодарили его, а так как уже наступал вечер, проводили его до дверей хаммама и, несмотря на то что он очень упрашивал их принять приглашение на трапезу в его доме, отказались и, распрощавшись с ним, удалились, между тем как шейх продолжал стоять и смотреть на них.

Возвратясь домой, они ели и пили и, счастливые и довольные, легли спать до утра. Потом встали, совершили омовения и молитвы; когда же открылись ворота базара, они направились к своей лавке, которую и открыли в первый раз.

Слуги же их уже все хорошо убрали, так как у них был вкус, и задрапировали лавку шелковыми занавесами, и, где следовало, разостлали два роскошных ковра, из которых каждый мог стоить тысячу динариев, и положили две подушки, вышитые золотом, каждая из которых могла стоить сто динариев. А на полках из слоновой кости, черного дерева и хрусталя разложены были в порядке ценные товары и неоценимые сокровища.

Тогда Диадем сел на один из ковров, Азиз же — на другой, а визирь разместился между ними, по самой середине лавки; слуги окружили их, наперерыв стараясь угодить и исполняя их приказания.

И скоро все заговорили о чудной лавке, и покупатели стекались в нее со всех сторон, и всем хотелось купить вещь из рук юноши по имени Диадем, красота которого кружила всем головы и сводила с ума. Визирь же, убедившись, что дела идут превосходно, еще раз посоветовал Диадему и Азизу соблюдать величайшую осторожность и спокойно вернулся отдыхать домой.

Так шло дело некоторое время, по прошествии которого Диадем, ничего не узнав о принцессе Донии, начал терять терпение и даже отчаиваться так, что потерял сон, как вдруг однажды, в ту минуту, как он изливал свои огорчения Азизу, сидя у входа в лавку…

Но тут Шахерезада увидела, что наступает утро, и скромно умолкла.

Но когда наступила

СТО ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ НОЧЬ,

она сказала:

А однажды, в ту минуту, как он говорил с Азизом о своем огорчении, сидя у входа в лавку, какая-то старуха, степенно закутанная в большое черное атласное покрывало, проходила по базару; дивная лавка и красота молодого купца, сидевшего на ковре, не замедлили обратить на себя ее внимание. Она обомлела так, что чуть не обмочилась, а потом впилась глазами в молодого человека и подумала в душе своей: «Это, наверное, не простой человек, а ангел или какой-нибудь царь из сказочной страны».

Тогда она подошла к лавке и поклонилась молодому купцу, который ответил на ее поклон. И она заметила знаки, делаемые ей Азизом из глубины лавки, а Диадем встал в знак почтения и улыбнулся ей приятнейшей из своих улыбок. Потом он пригласил ее сесть на ковер и сел рядом с ней и махал веером до тех пор, пока она не отдышалась от жары.

Тогда старуха сказала Диадему:

— Дитя мое, ты, соединяющий в себе все совершенства и все чары, здешней ли страны?

И Диадем ответил своим пленительным, чистым и милым говором:

— Клянусь Аллахом, о госпожа моя, впервые ступил я на эту землю, а приехал я в эти края для развлечения. А чтобы чем-нибудь заняться, я продаю и покупаю.

Старуха сказала на это:

— Привет прекрасному гостю нашего города! А что привез ты из дальних стран, какие товары? Покажи мне самое лучшее, потому что прекрасное тянется к прекрасному!

Диадем был тронут этими изысканными словами, улыбнулся и сказал:

— В моей лавке только такие вещи, которые могут тебе понравиться, так как они достойны царских дочерей и таких особ, как ты!

Старуха сказала:

— Я именно хотела бы купить очень хорошую ткань для платья принцессе Донии, дочери нашего царя Шахрамана.

При этом имени Диадем не мог совладать со своим волнением и закричал Азизу:

— Азиз, принеси скорее самое лучшее из наших товаров!

Тогда Азиз открыл потайной шкаф в стене и вынул только один сверток; но чего в нем только не было! Обертка с золотыми кистями была из дамасского бархата, на котором легким рисунком разбегались цветы и птицы, а посередине танцевал опьяненный слон, и от всего этого свертка исходил аромат, восхищавший душу. Азиз принес его Диадему, который распаковал и вынул материю, приготовленную только для одного платья, предназначенного для какой-нибудь гурии или сказочной принцессы.

Но описать его, перечислить драгоценные камни, которыми оно было украшено, или вышивки, под которыми исчезла сама ткань, могли бы только поэты в стихах, ниспосланных Аллахом. И по меньшей мере оно должно было стоить, без покрывала, сто тысяч золотых динариев.

Тогда Диадем медленно развернул материю перед старухой, которая не знала, на что смотреть — на красоту платья или на дивную красоту черноокого юноши. И, глядя на юное обаяние торговца, она почувствовала, как ее старая плоть возбудилась, а бедра затряслись, словно в лихорадке; и у нее промеж них возникло нечто вроде сильного зуда. Когда же она была в состоянии заговорить, глаза ее были влажны от страсти, и она сказала Диадему:

— Материя годится. Сколько стоит она?

Он же отвечал с поклоном:

— Я вознагражден чрезмерно тем, что познакомился с тобою!

А старуха воскликнула:

— О дивный юноша, счастлива женщина, которая может лежать у тебя на коленях и обнимать тебя за талию своими руками! Но где найти женщину, которая бы тебя стоила? Я знаю только одну такую на земле. Но скажи мне, о юный олень, как твое имя?

Он ответил:

— Меня зовут Диадемом.

Тогда старуха сказала:

— Но такое имя дают только царским сыновьям! Можно ли назвать купца Царской Короной?

При этих словах Азиз, до той минуты не сказавший ни слова, вмешался, чтобы выпутать друга из этого затруднения. И он ответил старухе:

— Друг мой — единственный сын у родителей, которые так любят его, что захотели дать ему царственное имя.

Она же сказала:

— Конечно, если бы красоте пришлось избирать царя, она выбрала бы Диадема! Ну хорошо, Диадем, знай, что старуха отныне твоя раба! И Аллах свидетель в ее преданности твоей особе! Скоро ты узнаешь, что сделает она для тебя. И пусть хранит тебя Аллах и избавит от злой судьбы и от любопытного глаза!

Потом она взяла драгоценный сверток и удалилась. И явилась она, еще вся взволнованная, к Сетт Донии, у которой была кормилицей и которой заменяла мать. Войдя к ней, она степенно держала под мышкой сверток. Тогда Дония спросила:

— О кормилица, что еще принесла ты мне? Покажи!

А та сказала:

— О госпожа моя Дония, возьми и посмотри! — И она быстро развернула материю.

Тогда глаза Донии засветились счастьем, и она воскликнула:

— Добрая моя Дуду, о, какая прекрасная материя! Она не из наших краев!

Старуха же сказала:

— Да, конечно, материя хороша! Но что сказала бы ты, если бы увидела молодого купца, который дал мне ее для тебя? О Аллах, как он хорош собой! Верно, привратник Ридван забыл запереть двери рая, чтобы выпустить его на радость всех живущих на земле! О госпожа моя, как желала бы я, чтобы этот лучезарный юноша уснул на груди твоей и…

Но Дония закричала:

— О кормилица, довольно! Как смеешь ты говорить мне о мужчине и какой дым затмил твой рассудок?! Ах, замолчи! И дай мне это платье, чтобы я могла видеть его вблизи и потрогать его!

И взяла она материю и стала гладить ее и примерять на себя, повернувшись к кормилице, которая сказала ей:

— Госпожа, ты очень хороша, но насколько пара прекрасных существ предпочтительна одному! О Диадем!..

Сетт Дония же закричала:

— Ах ты, одержимая шайтаном Дуду! Изменница! Ни слова более! Однако ступай к этому купцу и спроси его, не желает ли он чего, не нужно ли ему чего, — и отец мой тотчас же исполнит все!

Старуха засмеялась и, подмигивая, сказала:

— Не желает ли чего? Еще бы, клянусь Аллахом! У кого нет желаний?

И она поспешно встала и побежала в лавку к Диадему.

Увидав ее, Диадем почувствовал, что сердце его улетает от радости; и он взял ее за руку и велел подать ей шербетов и варенья. Тогда старуха сказала:

— Я принесла тебе хорошую весть! Госпожа моя Дония кланяется тебе и велит сказать: «Ты почтил наш город своим приходом и озарил его. И если у тебя есть какое-нибудь желание, то выскажи его».

При этих словах радость Диадема не знала пределов, и душа его растрогалась от удовольствия и счастья, и он подумал: «Дело сделано!»

И сказал он старухе:

— У меня только одно желание: чтобы ты передала Сетт Донии письмо, которое напишу ей, и принесла мне ответ.

Она же ответила:

— Слушаю и повинуюсь!

Тогда Диадем закричал Азизу:

— Дай мне медную чернильницу, бумагу и калям!

И когда Азиз принес ему все это, он написал такое письмо в стихах:

А внизу вместо подписи написал:

Потом перечитал он свое письмо, посыпал песком, сложил, запечатал и передал старухе, сунув ей в руку кошелек с тысячей динариев за ее услуги. И, пожелав ему успеха, она поспешно вернулась к своей госпоже, которая спросила:

— Так скажи, добрая моя Дуду, о чем попросил этот купец, чтобы я могла сейчас же просить отца удовлетворить эту просьбу.

Старуха сказала:

— Поистине, о госпожа, я не знаю, о чем он просит, вот его письмо, и мне неизвестно его содержание. — И она передала ей письмо.

Когда принцесса Дония ознакомилась с содержанием письма, она вскричала:

— О бесстыдный купец! Как смел он поднять глаза свои на меня? — И, взбешенная, она ударила себя по щекам и сказала: — Мне бы следовало велеть повесить этого негодяя у дверей его лавки!

Тогда старуха с невинным видом спросила:

— Что же такого ужасного в этом письме? Разве купец запросил какую-нибудь чрезмерную цену за то платье?

Она ответила:

— О, позор! В письме говорится только о любви и страсти!

Старуха заметила:

— Это действительно дерзко, поэтому, о госпожа, тебе следовало бы ответить этому нахалу и пригрозить ему, если он будет продолжать.

Она сказала:

— Да! Но я боюсь, что это придаст ему еще больше смелости!

Старуха отвечала:

— Напротив, это образумит его!

Тогда Сетт Дония сказала:

— Дай мне чернильницу и калям!

И написала она в стихах так:

Потом, запечатав письмо, она отдала его старухе, а та побежала передавать его Диадему, сгоравшему от нетерпения. И, поблагодарив старуху, Диадем распечатал письмо, но, пробежав его глазами, он крайне огорчился и печально сказал старухе:

— Она грозит мне смертью, но я не боюсь смерти, потому что жизнь для меня еще тягостнее. И, хотя бы рискуя жизнью, я хочу ответить ей!

Старуха сказала:

— Клянусь дорогою для меня жизнью твоею! Я хочу помогать тебе всеми силами и разделять с тобою опасности! Пиши же письмо свое и отдавай его мне!

Тогда Диадем закричал Азизу:

— Дай нашей доброй матери тысячу динариев! И будем уповать на Всемогущего Аллаха!

И написал он на бумаге такие стихи:

И со слезами на глазах он передал это письмо старухе и сказал:

— Мы напрасно беспокоим тебя, увы! Я чувствую, что мне остается только умереть!

Она же ответила:

— Не предавайся таким печальным и ложным предчувствиям и взгляни на себя, о прекрасный юноша! Разве ты не само солнце?! И разве она не луна?! И неужели ты думаешь, что я, проведшая всю жизнь в любовных интригах, не сумею соединить вашу красоту? Успокой же свою душу и отбрось огорчающие тебя заботы! Скоро я принесу тебе радостные вести!

И, сказав это, она удалилась.

Тут Шахерезада увидела, что наступает утро, и скромно умолкла.

Но когда наступила

СТО ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И ушла она, запрятав письмо себе в волосы, и явилась к своей госпоже. Войдя к ней, она поцеловала у нее руку и села, не говоря ни слова. Но по прошествии нескольких минут она сказала:

— Возлюбленная дочь моя, мои старые волосы спутались, и у меня нет сил заплести их. Прикажи, прошу тебя, одной из своих невольниц расчесать их!

Но Сетт Дония воскликнула:

— Милая моя Дуду, я сама расчешу их, ты так часто расчесывала мои!

И расплела принцесса Дония седые косы своей кормилицы и собралась их расчесывать, а записка тотчас же выпала из них на ковер.

Тогда Сетт Дония, удивившись, хотела поднять ее, но старуха воскликнула:

— Дочь моя, отдай мне эту бумажку! Она, верно, пристала к моим волосам у молодого купца. Я побегу к нему и отдам.

Но Дония поспешно развернула записку и прочитала ее; и нахмурила она брови и закричала:

— Злодейка Дуду, это все твои хитрости! Но кто же послал ко мне этого несчастного и дерзкого купца и из какой страны осмелился он явиться ко мне? И как мне, принцессе Донии, решиться взглянуть на этого человека чужого народа и чужой крови? Ах, Дуду, не говорила ли я тебе, что этот нахал сделается еще более дерзким?

Старуха же сказала:

— Поистине, это настоящий шайтан! И его дерзость — адская дерзость! Но, о дочь и госпожа моя, напиши ему еще один только раз, и я ручаюсь за его покорность твоей воле! А если нет, то пусть он гибнет, и я вместе с ним!

Принцесса Дония сейчас же взяла калям и начертала следующие стихи:

Потом, сложив и запечатав письмо, она отдала его старухе, которая на следующее же утро поспешила отнести его Диадему.

Читая эти жестокие слова, Диадем понял, что никогда уже надежда не оживит его сердце, и, обращаясь к Азизу, сказал:

— Брат мой Азиз, скажи, что делать мне теперь? У меня уже нет более вдохновения для решающего ответа ей!

Азиз сказал:

— Я попробую написать вместо тебя и от твоего имени! Диадем сказал:

— Да, напиши ей, Азиз, и воспользуйся всем своим искусством! Тогда Азиз взял бумагу и начертал следующие стихи:

Потом Азиз подал Диадему бумагу, на которой начертал свое стихотворение. И, прочитав его вслух, чтобы оценить его благозвучность, Диадем объявил, что доволен его общим тоном, и сказал Азизу:

— Это превосходно!

И отдал письмо старой кормилице, которая тотчас же поспешила передать его Сетт Донии.

Когда принцесса прочитала послание, она закипела гневом и закричала старухе:

— Проклятая кормилица, зловещая Дуду, ты одна виновница всех унижений, которые мне приходится переносить! Ах ты, приносящая несчастье старуха, ступай долой с глаз моих! Убирайся, или я прикажу изорвать в клочья твое тело под ремнями невольников! И я сама переломаю тебе кости моими пятками!

Тогда старая кормилица поспешила уйти, так как Дония действительно собиралась позвать невольников; и пошла она рассказать о своей неудаче обоим друзьям и отдать себя под их покровительство.

При этом известии Диадем очень расстроился и сказал старухе, ласково касаясь ее подбородка:

— Клянусь Аллахом! О мать наша, мое огорчение удваивается при мысли, что тебе приходится переносить последствия моей ошибки!

Но она ответила:

— Не беспокойся, сын мой, я еще не потеряла надежды, так как никто никогда не услышит, что я хоть раз в жизни не сумела соединить влюбленных. А трудности только побуждают меня пустить в ход всю мою изобретательность, чтобы ты достиг своей цели.

Тогда Диадем спросил:

— Но скажи же, наконец, о мать наша, по какой причине возненавидела всех мужчин принцесса Дония?

А старуха ответила:

— Это по причине сна, который ей привиделся.

Он же воскликнул:

— Только по причине сна, не более?

Она же сказала:

— Ну да, только от этого. И вот каков был ее сон.

Однажды ночью принцесса Дония увидела во сне птицелова, расставлявшего силки на лесной поляне. Рассыпав хлебные зерна вокруг, он отошел и притаился, поджидая добычу.

Скоро со всех концов леса слетелись птицы и опустились на сети. И среди всех этих птиц, клевавших хлебные зерна, было два голубя, самец и самка. Самец клевал зерна и время до времени прохаживался гоголем[106] вокруг своей подруги, не обращая внимания на силки, поэтому лапка его запуталась в петлях, которые стянулись и взяли его в плен. Птицы же испугались, когда он стал биться, и все с шумом улетели.

А самка бросила клевать и храбро принялась освобождать своего друга. Клювом и головой работала она так успешно, что изорвала силки и в конце концов освободила неосторожного самца, раньше чем птицелов успел схватить его. И улетела она с ним, полетали они немного и вернулись клевать зерна вокруг силков.

Снова стал прохаживаться самец вокруг самки, которая, отступая, чтобы избежать его беспрестанных ухаживаний, подошла слишком близко к силкам, в которых и запуталась, в свою очередь. Тогда самец, вместо того чтобы озаботиться участью своей подруги, вспорхнул и улетел вместе с другими птицами; а птицелов подбежал, схватил пленницу и сейчас же свернул ей шею.

После этого сна принцесса Дония проснулась вся в слезах, позвала меня, чтобы рассказать мне этот сон, и сказала в заключение: «Все самцы таковы, а мужчины, должно быть, хуже животных, и женщина не может ждать ничего хорошего от их себялюбия! Поэтому клянусь перед Аллахом, что никогда не допущу к себе мужчину!»

Когда принц Диадем услышал эти слова из уст старухи, он сказал ей:

— Но разве, о мать наша, ты не сказала ей, что не все мужчины похожи на того голубя-предателя и что не все женщины такие, как его верная и несчастная подруга?

Она ответила:

— Ничто с тех пор не могло поколебать ее; и живет она одиноко, любуясь на свою красоту!

Диадем сказал:

— О мать моя, прошу тебя, я должен, хотя бы ценою жизни, увидеть ее и насытить душу мою одним только взглядом! О благословенная старуха, сделай это для меня; пусть изобретательный ум твой придумает какое-нибудь средство.

Тогда старуха сказала:

— Знай, о свет очей моих, что у дворца, в котором живет принцесса Дония, есть внизу сад, где никто не гуляет, кроме нее, и куда она приходит только раз в месяц со своими служанками, проходя через потайную дверь, чтобы не подвергаться любопытству прохожих. Ровно через неделю наступит день прогулки принцессы. И я сама проведу тебя к той, кого ты любишь. И я уверена, что, несмотря на все ее предубеждения, как только увидит тебя принцесса, ее покорит твоя красота, потому что любовь есть дар Аллаха и является она, когда Ему бывает угодно!

Тогда Диадем вздохнул немного свободнее, поблагодарил старуху и пригласил ее остаться у него в доме, так как она не решалась вернуться к своей госпоже. И запер он лавку, и пошли они все трое домой.

По пути Диадем обратился к Азизу и сказал ему:

— Брат мой Азиз, так как мне некогда будет ходить в лавку, я уступлю ее тебе. Делай с ней что хочешь!

И Азиз согласился.

Между тем они пришли домой, и поспешили передать визирю обо всем, и рассказали ему также о сне принцессы и о саде, в котором попытаются ее встретить, и спросили его мнение об этом.

Тогда визирь подумал, потом поднял голову и сказал им:

— Я придумал, что делать! Прежде всего пойдем в сад, чтобы осмотреть местность!

Оставили они старуху дома, а визирь с Диадемом и Азизом направились к саду принцессы. И когда они подошли к воротам, то увидели старика сторожа, которому поклонились и который ответил на поклоны. Тогда визирь прежде всего сунул в руку старика сто динариев и сказал ему:

— Почтеннейший, нам хотелось бы войти в этот прекрасный сад освежить душу и закусить среди цветов, у воды! Мы чужеземцы и ищем красивые места для своего развлечения!

Старик взял деньги и сказал:

— Войдите, гости мои, и отдохните, пока я сбегаю купить для вас чего-нибудь поесть.

И ввел он их в сад, а сам отправился на базар и принес жареную баранину и пирожные. И сели они в кружок на берегу ручейка и поели досыта. Тогда визирь сказал сторожу:

— О шейх, этот дворец, который перед нами, по-видимому, приходит в разрушение. Почему же ты не исправляешь его?

А сторож воскликнул:

— Клянусь Аллахом! Это дворец принцессы Донии, которая желает лучше видеть его разрушенным, чем заняться им; она живет так одиноко, что не обращает на окружающее ни малейшего внимания.

Визирь сказал:

— Как жаль, о почтенный шейх! По крайней мере, нижний этаж следовало бы побелить хотя бы ради твоих собственных глаз. Если хочешь, я возьму все эти расходы на себя.

Сторож ответил:

— Да услышит тебя Аллах!

А визирь сказал:

— Так возьми эти сто динариев себе за труды и сходи за каменщиками, а также за искусным живописцем.

Тогда сторож поспешил отправиться за каменщиками и за живописцем, которым визирь дал все необходимые указания. Когда же все исправили, как следует, и выбелили большую залу в нижнем этаже, живописец принялся за дело и по приказанию визиря нарисовал лес, а в середине его — расставленные силки, в которые попался голубь и отчаянно бил крыльями. И когда это было закончено, визирь сказал живописцу:

— Теперь нарисуй то же самое с другой стороны, но изобрази голубя-самца, прилетевшего освободить свою подругу, но схваченного птицеловом и погибшего жертвою своего самоотвержения.

И живописец исполнил все это, после чего его щедро вознаградили и он удалился.

Тогда визирь, двое молодых людей и сторож присели на минуту, чтобы посмотреть, хорошо ли все исполнено. Но Диадем, несмотря на все это, был печален; и смотрел он на все в задумчивости; и он обратился к Азизу:

— Брат мой, прочти мне еще какие-нибудь стихи, чтобы отвлечь меня от терзающих меня дум!

И Азиз прочел:

Тогда Диадем сказал Азизу:

— Поэт, быть может, прав. Но как это трудно, когда воля отлетела!

Потом они встали, поклонились сторожу и вернулись домой к старой кормилице.

По прошествии недели Сетт Дония, по своему обыкновению, захотела пойти прогуляться в сад. Но тогда почувствовала она, как недостает ей ее старой кормилицы, и стало ей очень горько, и оглянулась она на себя и заметила, как была безжалостна к той, которая заменила ей мать. И тотчас же послала она невольника на базар, а другого — ко всем знакомым Дуду, чтобы разыскать ее и привести. И как раз в это время Дуду после различных наставлений Диадему по поводу этого дня, назначенного для встречи, шла одна к дворцу, а один из невольников, почтительно подойдя к ней, просил ее от имени своей госпожи, плакавшей о кормилице, вернуться во дворец для примирения. После некоторого колебания — ради приличия — они наконец примирились: Дония поцеловала ее в щеку, Дуду поцеловала у нее руки, и обе в сопровождении невольниц прошли чрез потайную дверь и вошли в сад.

Диадем же, со своей стороны, сообразовался с наставлениями своей покровительницы. После ухода Дуду визирь и Азиз надели на него великолепное, поистине царское одеяние, которое, наверное, стоило не менее пяти тысяч динариев, опоясали его золотым поясом филигранной работы, изукрашенным драгоценными камнями и изумрудною пряжкою, а на голову надели ему тюрбан из белой шелковой материи с тонким золотым узором и бриллиантовым пером; потом призвали на него благословение Аллаха и, проводив до ворот сада, вернулись, чтобы он свободно мог войти.

У ворот сада Диадем увидел старого сторожа, который, заметив его, встал и ответил на его поклон почтительно и дружественно. А так как ему не было известно, что принцесса Дония вошла в сад чрез потайную дверь, то он и сказал Диадему:

— Сад этот — твой сад, я же — раб твой!

И отворил он ему двери, приглашая войти. Потом он снова запер двери и сел на свое обычное место, славя Аллаха и Его творения.

Диадем же поспешил все сделать так, как советовала ему старуха: он спрятался в чащу, которую она указала ему, и ждал там появления принцессы.

Вот что было с Диадемом.

А с Сетт Донией случилось вот что.

Старуха, гуляя с ней, сказала ей:

— О госпожа моя, я хочу сказать тебе нечто такое, что даст тебе возможность полнее наслаждаться видом этих прекрасных деревьев, этих плодов и этих цветов.

Дония сказала:

— Я готова выслушать тебя, добрая моя Дуду.

А та сказала ей:

— Ты, право, должна бы отослать во дворец всех этих служанок, которые мешают тебе свободно наслаждаться воздухом и этой дивной свежестью. Они только стесняют тебя.

Дония сказала:

— Ты говоришь правду, о кормилица!

И сейчас же Сетт Дония знаком отослала всех служанок. И таким образом, с одною только кормилицей, принцесса Дония подошла к чаще, где укрывался Диадем. И Диадем увидел принцессу Донию; с одного взгляда мог он судить о ее красоте и так был поражен ею, что тотчас же лишился чувств.

А Дония продолжала свою прогулку и приблизилась к тому месту, где находилась зала, в которой визирь велел нарисовать сцену с птицеловом; и по настоянию Дуду она вошла туда в первый раз в своей жизни, так как никогда ранее не интересовалась помещением, предназначенным для дворцовых служителей.

При виде живописи на стенах Сетт Дония пришла в беспредельное волнение и воскликнула:

— О Дуду, о, взгляни! Это мой тогдашний сон, но совершенно наоборот! Аллах! Йа Рабби![107] Как потрясена душа моя! — И, стараясь умерить биение своего сердца, она села на ковер и сказала: — О Дуду, неужели я ошиблась? Неужели это просто только злой Иблис насмеялся над моей легкомысленной верой в сны?

А кормилица сказала:

— Бедное дитя мое! Однако моя старческая опытность предупреждала тебя, что ты заблуждаешься! Пойдем же погулять еще теперь, когда солнце садится и свежесть мягче в благоухающем воздухе.

Тем временем Диадем пришел в себя и, как советовала ему Дуду, медленно прогуливался с равнодушным видом, как будто любуясь только красотой вида.

На повороте одной из аллей Сетт Дония увидела его и воскликнула:

— О кормилица! Видишь ли ты этого молодого человека? Посмотри, как он хорош собой! Быть может, ты знаешь, кто он, скажи мне!

Та же отвечала:

— Я не знаю его, но, судя по его наружности, это, должно быть, царский сын. Ах, госпожа моя, как он дивно хорош! Ах, как хорош! Ах, душа моя, как хорош!

А Сетт Дония сказала:

— Он прекрасен! Это совершенство!

А старуха:

— Совершенство! Счастлива его возлюбленная!

И украдкой она сделала знак Диадему, давая понять, что он должен уйти из сада и вернуться к себе. И Диадем понял и пошел к выходу, между тем как принцесса Дония следила за ним взглядом и говорила своей кормилице:

— Чувствуешь ли ты, Дуду, какая перемена совершается во мне? Возможно ли, что я, Дония, могу испытывать такое волнение при виде мужчины?! О кормилица, я сама чувствую, что это захватило меня и что теперь я сама буду просить тебя о помощи!

Старуха же сказала:

— Да смутит Аллах проклятого искусителя! Вот, о госпожа моя, ты и попалась в сети! Но как же прекрасен самец, который освободит тебя!

А Дония сказала:

— О Дуду, добрая моя Дуду, ты непременно должна привести ко мне этого красивого молодого человека! Я хочу принять его только из твоих рук, кормилица, милая кормилица! Беги за ним скорее, молю тебя! И вот тебе тысяча динариев и одежда в тысячу динариев! А если ты откажешь мне, я умру!

Старуха ответила:

— Возвращайся же во дворец и предоставь мне действовать по моему разумению. Обещаю тебе устроить этот дивный союз.

И тотчас же оставила она Сетт Донию и вышла за Диадемом, который встретил ее радостно и начал с того, что дал ей тысячу золотых динариев. А старуха сказала ему, что случилось то-то и то-то, и рассказала ему, в каком волнении была Сетт Дония и о чем они говорили.

А Диадем спросил:

— Но когда же мы соединимся?

А она ответила:

— Завтра непременно.

Тогда он подарил ей еще платье и другие вещи на тысячу золотых динариев, а она приняла, говоря:

— Я сама приду за тобою в удобный час.

И поспешила она вернуться к своей госпоже Донии, которая ждала ее с тоской и нетерпением, и сказала ей:

— Какие же вести принесла ты мне, Дуду, от друга?

А та ответила:

— Мне удалось напасть на его след и поговорить с ним. Завтра же приведу его к тебе.

Тогда Сетт Дония почувствовала себя на вершине счастья и дала кормилице тысячу динариев и подарков на другую тысячу. И в эту ночь все трое уснули, с душою, напоенною сладкой надеждой и удовольствием.

Едва успело наступить утро, как старуха была уже у поджидавшего ее Диадема. Она развязала сверток, принесенный ею с собой, и вынула женское платье, в которое одела Диадема, а потом завернула его всего в большое покрывало и завесила лицо его густым хиджабом[108]. Потом она сказала ему:

— Теперь подражай движениям женщин, покачивающим бедрами вправо и влево, и делай маленькие шаги, как молодые девушки. А главное, предоставь мне одной отвечать на вопросы людей и ни под каким видом не подавай голоса!

И Диадем обещал повиноваться.

Тогда они вышли оба и шли, пока не добрались до ворот дворца, сторожем которого был сам старший евнух. Увидав незнакомку, старший евнух спросил старуху:

— Кто же эта молодая особа, которую я никогда не видел? Вели ей подойти ко мне, чтобы я осмотрел ее. Приказ точен, и я должен всю ее ощупать, а если нужно, то и обнажить, как всех новых невольниц, за которых обязан отвечать. Эту я не знаю, дай же мне ощупать ее везде и рассмотреть своими глазами!

Но старуха воспротивилась, говоря:

— Что такое ты говоришь, о начальник дворца! Разве тебе неизвестно…

Но тут Шахерезада увидела, что наступает утро, и, скромная, как всегда, не продолжала своего повествования.

А когда наступила

СТО ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Что такое ты говоришь, о начальник дворца! Разве не знаешь ты, что за этой невольницей послала сама Сетт Дония, так как она искусная вышивальщица? И разве тебе неизвестно, что это одна из тех, которые вышивают на шелковых материях дивные рисунки для принцессы?

Но евнух нахмурился и сказал:

— Мне нет дела до вышиваний! Я непременно должен ощупать новопришедшую и осмотреть ее спереди, сзади, сбоку и сверху донизу.

При этих словах старуха пришла в крайнее бешенство и, став перед евнухом, сказала ему:

— А я еще всегда считала тебя образцом вежливости и хорошего обращения! Что же такое вдруг случилось с тобой? Или ты хочешь, чтобы я велела выгнать тебя из дворца?

Потом, обращаясь к переодетому Диадему, она закричала ему:

— Дочь моя, извини нашего начальника! Он, верно, шутит! Проходи же без боязни!

Тогда Диадем прошел в двери, покачивая бедрами и улыбаясь из-под хиджаба старшему евнуху, который остолбенел при виде его красоты, сквозившей через плотную ткань. И под руководством старухи он вошел в коридор, потом очутился в галерее, потом в других коридорах и других галереях, пока не дошел в конце седьмой галереи до залы, выходившей во двор семью дверями с опущенными занавесами.

И старуха сказала ему:

— Считай двери одну за другой, и ты найдешь, о юный купец, то, что дороже всех богатств земли, девственный цветок, молодое тело и сладость, носящую имя Сетт Дония!

Тогда переодетый в женское платье Диадем сосчитал двери и вошел в седьмую. И, опустив за собою занавес, он приподнял покрывало, скрывавшее его лицо. В эту минуту Сетт Дония лежала на диване и спала. И одеждой ей служила лишь ее белая, как жасмин, кожа. И веяло от нее призывом к неведомым ласкам. Тогда Диадем быстрым движением освободился от стеснявших его одежд и, гибкий и стройный, бросился к дивану и обнял спавшую принцессу. И крик испуганной, внезапно пробужденной девушки заглушен был пожиравшими ее губами. Так произошла первая встреча прекрасного принца Диадема и принцессы Донии посреди бедер, которые обнимали друг друга, и дрожащих ног. И так продолжалось целый месяц, и с обеих сторон не прерывались звонкие поцелуи и смех, благословлявшие Создателя всего прекрасного на земле.

Вот все, что было с ними.

Что же касается визиря и Азиза, то они до самой ночи с тоскою и тревогой ждали возвращения Диадема. А когда увидели, что он не возвращается, еще более встревожились. Когда же и утром не получили никаких вестей о смельчаке, то перестали и сомневаться в его гибели и не знали, что им делать. И Азиз сказал глухим голосом:

— Никогда уже не отворятся двери дворца и не выйдет из них господин наш! О, что нам делать теперь?

Визирь ответил:

— Ждать еще и не трогаться с места!

И они ждали целый месяц, не спали и не ели и оплакивали непоправимое несчастье. А когда месяц подошел к концу и никаких вестей о Диадеме не было, визирь сказал:

— Дитя мое, какое горестное и трудное положение! Я полагаю, что все-таки лучше возвратиться в страну нашу и сообщить царю о несчастье; если же мы не сделаем этого, то он может упрекнуть нас за то, что не сообщили ему обо всем.

И тотчас же собрались они в путь и уехали в Зеленый город, столицу царя Сулейман-шаха. Как только они прибыли туда, сейчас же отправились во дворец и рассказали царю обо всем и о несчастном конце приключения. И умолкли они и разразились рыданиями.

При этом ужасающем известии царь Сулейман-шах почувствовал, что весь мир рушится под ним, и сам упал без чувств. Но к чему теперь слезы и сожаления? Поэтому царь Сулейман-шах, подавляя свое горе, которое грызло ему печень, и затемняло душу, и заслоняло весь мир от его глаз, поклялся отомстить за смерть сына своего Диадема неслыханной местью. И тотчас же велел он глашатаям созвать всех людей, способных владеть мечом или копьем, и все войско с его военачальниками; и велел он приготовить все принадлежности войны, палатки и слонов; и, сопровождаемый всем своим народом, чрезвычайно любившим его за щедрость и справедливость, он пустился в путь к Камфорным и Хрустальным островам.

А в это самое время во дворце, в котором сияло счастье, Диадем и Дония продолжали любить друг друга все сильнее и сильнее и поднимались с ковра лишь для того, чтобы вместе пить и петь. И так продолжалось шесть месяцев. Однажды, когда любовь к подруге восхитила его до беспредельности, Диадем сказал Донии:

— О обожаемая всем существом моим, нам недостает только одного, для того чтобы любовь наша была совершенна!

Она же с удивлением сказала:

— О Диадем, свет очей моих, можешь ли ты еще чего-нибудь желать?! Разве у тебя нет моих губ и моей груди, моих бедер, и всей моей плоти, и моих рук, которые обнимают тебя, и моей души, которая желает тебя?! Если ты желаешь еще каких-нибудь мне неизвестных знаков любви, почему же не скажешь ты? И тогда увидишь, сумею ли исполнить твое желание.

Диадем сказал:

— Ягненок мой, дело не в том. Позволь же поведать тебе, кто я. Знай, о принцесса, что я царский сын, а не базарный купец. И отец мой — царь Сулейман-шах, властитель Зеленого города и Испаганьских гор. И он сам прислал своего визиря к отцу твоему Шахраману просить для меня руки твоей. Помнишь ли, что ты отказалась от этого брака и грозила смертью евнуху, заговорившему об этом с тобою? Приведем же теперь в исполнение то, в чем отказало нам прошедшее, и поедем затем вместе в зеленый Испагань![109]

В ответ на эти слова принцесса Дония еще радостнее обняла прекрасного Диадема и выразила ему самым несомненным образом свою покорность и повиновение. Потом оба в эту ночь заснули в первый раз, между тем как в течение прошедших десяти месяцев утренний свет заставал их обнимающимися, целующимися и предающимися подобным занятиям.

В то время как влюбленные спали, солнце уже встало и весь дворец был на ногах, а отец принцессы, царь Шахраман, сидел на подушках своего трона, окруженный эмирами и вельможами своего царства, и принимал в тот день членов ювелирного цеха с их старшиною во главе. И старшина этот поднес царю удивительный футляр, заключавший более чем на сто тысяч динариев бриллиантов, рубинов и изумрудов.

И царь Шахраман был чрезвычайно доволен подарком и позвал старшего евнуха и сказал ему:

— Вот, Кафур, отнеси это госпоже твоей Сетт Донии. И вернись сказать мне, пришелся ли по вкусу ей этот подарок.

И тотчас же евнух Кафур пошел в отдельный флигель дворца, в котором жила одна только принцесса Дония.

Подойдя к комнате принцессы, Кафур увидел у дверей, на ковре, кормилицу Дуду, охранявшую двери своей госпожи; а все другие двери были заперты, и занавесы спущены. И евнух подумал: «Что это значит, что они спят до такого позднего часа, тогда как обыкновенно этого с ними не бывает?»

Потом, не желая возвращаться к царю без ответа, он перешагнул чрез старуху, растянувшуюся у дверей, толкнул дверь и вошел в комнату принцессы. Каково же было его изумление, когда он увидел Сетт Донию спящей обнаженною в объятиях молодого человека!

Увидев это, Кафур вспомнил о наказании, которым грозила ему Сетт Дония, и евнух подумал в душе своей: «Так-то ненавидит она мужской пол! Теперь мой черед, если будет на то воля Аллаха, отомстить за мое унижение!»

И он тихонько вышел, затворив дверь, и явился к царю Шахраману. А царь спросил его:

— Что же сказала твоя госпожа?

Евнух сказал:

— Вот ящичек.

И удивленный царь спросил:

— Так дочь моя не хочет ни драгоценных камней, ни мужей?

Но негр сказал:

— Уволь меня, о царь, от ответа при всем этом собрании.

Тогда царь велел очистить залу и оставил при себе одного визиря; и евнух сказал:

— С госпожой моей Сетт Донией так-то и так-то! Но поистине, молодой человек очень хорош собою!

При этих словах царь Шахраман ударил одной рукой о другую, широко раскрыл глаза и воскликнул:

— Это уж слишком! — А потом прибавил: — Ты видел их, о Кафур?

Евнух ответил:

— Собственными глазами!

Тогда царь сказал:

— Это ни на что не похоже!

И приказал он евнуху привести в тронную залу обоих виновных. И евнух немедленно исполнил приказание. Когда любовники явились к царю, он сказал им, задыхаясь от гнева:

— Так, значит, это правда?!

И больше ничего он не мог сказать, а схватил обеими руками свою большую саблю и хотел броситься на Диадема. Но Сетт Дония обняла своего милого и прильнула к его устам и потом закричала отцу своему:

— Если так, убей нас обоих!

Тогда царь снова сел на свой трон и приказал евнуху отвести Сетт Донию в ее покои. И сказал он Диадему:

— Негодяй и развратитель! Кто ты? И кто отец твой? И как смел ты явиться к моей дочери?

Тогда Диадем сказал:

— Знай, о царь, что если ты желаешь смерти, то и твоя смерть последует за моей немедленно, а царство твое будет уничтожено!

И закричал царь вне себя от гнева:

— Это каким образом?

А тот сказал:

— Я сын Сулейман-шаха! И как было написано, я взял то, в чем мне отказали! Подумай же, царь, прежде чем решиться на мою гибель!

При этих словах царь смутился и стал советоваться со своим визирем. Но визирь сказал:

— Не верь, о царь, словам этого обманщика! Одна лишь смерть может служить достойным наказанием за вероломство такого ублюдка! Да смутит и проклянет его Аллах!

Тогда царь приказал меченосцу:

— Отруби ему голову!

На этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что наступает утро, и, по обыкновению, скромно умолкла.

Но когда наступила

СТО ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Тогда царь приказал меченосцу:

— Отруби ему голову!

И погиб бы Диадем, если бы в ту минуту, как меченосец занес уже меч, не объявили царю о прибытии двух послов от царя Сулейман-шаха, просивших о допущении их в залу. Эти же два посла предшествовали самому Сулейман-шаху, шедшему во главе всего своего войска. А послами были не кто иные, как визирь и молодой Азиз. Когда же их допустили и они узнали сына своего царя, принца Диадема, то едва не лишились чувств от радости, и бросились к его ногам, и обняли их. А Диадем велел визирю и Азизу встать, обнял их и в нескольких словах объяснил им, в чем дело; и они также рассказали ему обо всем случившемся и объявили царю Шахраману о скором прибытии царя Сулейман-шаха и всего его войска.

Когда царь Шахраман понял, какой опасности подверг бы себя, если бы казнил Диадема, тожество которого было теперь очевидным, он поднял руки к небу и благословил Аллаха, остановившего руку меченосца. Потом он сказал Диадему:

— Сын мой, извини старика, не знавшего, что хочет сделать. Но виноват мой бедовый визирь, которого я сейчас же велю посадить на кол.

Тогда принц Диадем поцеловал у него руку и сказал ему:

— О царь, ты отец мне, и скорее мне следовало бы просить у тебя прощения за причиненное тебе волнение!

Царь же сказал:

— Виноват этот проклятый евнух, которого я велю распять на гнилой доске, не стоящей и двух драхм!

Тогда Диадем сказал:

— Что касается евнуха, то он того заслуживает! Но визиря следует казнить в следующий раз, если он опять провинится.

Тогда Азиз и визирь стали ходатайствовать о прощении и евнуха, который не помнил себя от страха; и из уважения к визирю царь простил евнуха Кафура.

Тогда Диадем сказал:

— Самое важное — это успокоить тревогу дочери твоей Сетт Донии, которую я люблю, как душу свою!

И царь сказал:

— Я сейчас же иду к ней сам!

Но прежде он распорядился, приказав своему визирю, эмирам и придворным вельможам, сопровождать принца Диадема в хаммам и мыть его самим, чтобы привести его в приятное расположение духа. Потом он поспешил в покои Сетт Донии, которую увидел в ту минуту, как она собиралась поразить себя в сердце острием меча, рукоятка которого упиралась в пол. При таком зрелище царь почувствовал, что разум готов покинуть его навеки, и закричал дочери:

— Он спасен! Сжалься над отцом своим, дочь моя!

Услышав это, Сетт Дония бросила меч, поцеловала руку отца своего, а отец рассказал ей обо всем только что случившемся. Тогда она сказала:

— Я успокоюсь лишь тогда, когда увижу моего милого!

И царь поспешил, как только вернулся Диадем из хаммама, отвести его к принцессе Донии, которая бросилась к нему на шею; и в то время как влюбленные обнимались, царь скромно притворил за ними двери. Потом он вернулся к себе во дворец, чтобы велеть сделать необходимые приготовления к прибытию царя Сулейман-шаха, к которому поспешил отправить визиря и Азиза, чтоб объявить о благополучном положении дел, и в то же время не забыл послать ему сто великолепных коней, сто одногорбых верховых верблюдов, сто юношей, сто девушек, сто негров и сто негритянок.

И только после всего этого царь Шахраман вышел сам навстречу царю Сулейману-шаху и взял с собой принца Диадема; в сопровождении многочисленной свиты они вдвоем вышли из города. И, увидев их, царь Сулейман-шах пошел им навстречу и воскликнул:

— Слава Аллаху, дозволившему моему сыну достигнуть цели!

Потом оба царя дружески обнялись; а Диадем бросился на шею к отцу своему, плача от радости; и отец тоже плакал. Потом стали есть, пить и беседовать в полном удовольствии. А затем позвали кади и свидетелей и тут же составили брачный договор Диадема и Сетт Донии. По случаю бракосочетания щедро одарили воинов и народ, и сорок дней и сорок ночей город оставался украшенным и освещенным. И среди всех этих радостей и празднеств Диадем и Сетт Дония отныне могли беспрепятственно и бесконечно любить друг друга.

Но Диадем не забывал услуг друга своего Азиза; и после того как отправил целый конвой с Азизом к давно оплакивавшей его матери, он уже не хотел более расставаться с ним. А по смерти царя Сулейман-шаха, когда Диадем в свою очередь вступил на престол и сделался царем Зеленого города и Испаганьских гор, он назначил Азиза великим визирем своим; а старого сторожа — главным управителем своего царства, а базарного шейха — старшиною всех ремесленных обществ. И жили они все в счастье до самой своей смерти, единственного бедствия, которое непоправимо.

Когда визирь Дандан закончил историю Азиза и Азизы, Диадема и Донии, он попросил позволения у царя Даул Макана выпить стакан шербета на розовой воде. А царь Даул Макан воскликнул:

— О визирь мой, есть ли кто другой на всей земле столь же достойный, как ты, общества царей и государей?! Поистине, этот рассказ восхитил меня чрезвычайно, так прелестен он и приятен для слушателя!

И царь Даул Макан подарил своему визирю прекраснейшее из почетных одеяний за счет царской казны.

Но что касается осады Константинии…

В эту минуту Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

Но когда наступила

СТО ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Что же касается осады Константинии, то уже четыре года тянулась она без всяких решающих последствий; и воины и военачальники начали сильно страдать от разлуки с родными и друзьями; и возмущение среди них было неизбежно.

Поэтому царь Даул Макан принял немедленные меры; он призвал трех военачальников — Вахрамана, Рустема и Тюркаша — и в присутствии визиря Дандана сказал им:

— Вы свидетели того, что происходит, и всего утомления, причиняемого этой несчастной осадой, и неизбежных бедствий, которые посылает на наши головы старуха Зат ад-Давахи, хотя бы только взять смерть брата моего, героического Шаркана. Подумайте же о том, что нам следует теперь делать, и ответьте мне, как должны ответить!

Тогда трое военачальников опустили головы и долго думали, а потом сказали:

— О царь, визирь Дандан опытнее нас всех и состарился в своей мудрости!

А царь Даул Макан обратился к визирю Дандану и сказал ему:

— Мы все ждем твоих речей!

Тогда визирь Дандан приблизился к царю и сказал:

— О царь времен, знай, что оставаться долее под стенами Константинии вредно для всех нас. Прежде всего тебе самому должно быть желательно увидеться с молодым сыном твоим Канмаканом и с племянницею Кудаей Фаркан, дочерью нашего покойного принца Шаркана, которая живет в Дамаске, в своем дворце. И все мы страдаем вдали от родного края и домов наших. Поэтому мне кажется, что мы должны вернуться в Багдад, с тем чтобы позднее возвратиться сюда и разорить этот город неверных так, чтобы осталось от него только место для ястребов и коршунов!

А царь сказал:

— Поистине, о визирь мой, ты ответил согласно с моими собственными видами! — И тотчас же велел он глашатаям объявить всему лагерю, что отъезд назначен через три дня.

И действительно, на третий день при развернутых знаменах и под звуки труб все войско поднялось и направилось к Багдаду. И после десяти дней и десяти ночей оно прибыло в Город мира, где его с великою радостью встретили все жители.

Царь же Даул Макан прежде всего пожелал увидеть и обнять сына своего Канмакана, которому только что минуло семь лет, а во-вторых, велел призвать старого друга своего, истопника хаммама. И, увидев его, поднялся он с трона, обнял его и посадил рядом с собой и чрезвычайно хвалил его пред эмирами и всеми присутствующими. За это время истопник хаммама стал неузнаваем, так как много ел, пил и отдыхал; шея у него была толста, как шея слона, живот стал как у кита, а лицо лоснилось, как только что вынутый из печи круглый хлеб.

Он стал отказываться от чести сидеть рядом с царем и сказал:

— О господин мой, да хранит меня Аллах от такого злоупотребления! Давно прошли те дни, когда я мог осмелиться сидеть в твоем присутствии!

Но царь Даул Макан сказал ему:

— Эти дни могут вернуться для тебя, о отец мой! Ты ведь спас мне жизнь!

И заставил он истопника сесть рядом с собою на подушках трона. Тогда царь сказал истопнику:

— Я хочу, чтобы ты попросил у меня милости, так как готов дать тебе все, что бы ты ни пожелал, хотя бы и полцарства моего! Говори же, — и Аллах услышит тебя!

Тогда старый истопник сказал:

— Мне хотелось бы попросить у тебя одну вещь, о которой давно мечтаю, но боюсь показаться притязательным!

И царь огорчился и сказал:

— Ты непременно должен сказать мне, что это такое!

Истопник сказал:

— Твоя воля над головою моею! Вот в чем дело: мне бы хотелось, о царь, получить из рук твоих патент, по которому я назначался бы главным начальником истопников всех хаммамов в родном городе моем, в святом городе!

При этих словах царь и все присутствующие чрезвычайно много смеялись; а истопник подумал, что просьба его показалась слишком притязательной, и огорчен был до крайней степени огорчения. Но царь сказал ему:

— Клянусь Аллахом! Проси у меня что-нибудь другое!

А визирь Дандан тихо подошел к истопнику, ущипнул его за ногу и подмигнул ему, как будто желая сказать: «Да проси же что-нибудь другое!»

И сказал истопник:

— В таком случае, о царь времен, мне бы хотелось быть главным шейхом всех подметающих нечистоты в моем родном городе, в святом городе!

При этих словах царь и присутствующие так расхохотались, что замахали ногами в воздухе. Потом царь сказал истопнику:

— Брат мой, ты непременно должен просить меня чего-нибудь достойного тебя и стоящего!

Истопник сказал:

— Боюсь, что ты не мог бы даровать мне это.

Царь же ответил:

— Нет невозможного для Аллаха!

Истопник сказал тогда:

— Назначь меня султаном в Дамаск, на место покойного принца Шаркана.

И царь Даул Макан ответил:

— Клянусь моими глазами!

И в тот же час он велел написать бумагу о назначении истопника дамасским султаном и присвоил ему имя Муйяхед эль-Заблакан.

Потом поручил он визирю Дандану сопровождать нового султана с великолепным конвоем до самого Дамаска, а затем вернуться и привезти оттуда дочь покойного Шаркана, Кудаю Фаркан. И перед отъездом он простился с истопником, обнял его и посоветовал быть добрым и справедливым по отношению к своим новым подданным; потом, обращаясь к присутствующим, сказал:

— Пусть все, кто привязан ко мне и почитает меня, выразят свое удовольствие султану эль-Заблакану и поднесут ему подарки!

И тотчас же подарки стали притекать во множестве к новому султану, на которого Даул Макан сам надел царское платье. И когда были окончены все приготовления, царь Даул Макан дал ему в качестве собственной стражи пять тысяч молодых всадников и носильщиков, которые должны были нести царский паланкин из красной ткани и золота. И таким образом, истопник хаммама, сделавшийся султаном Муйяхедом эль-Заблаканом, в сопровождении визиря Дандана, эмиров Рустема, Тюркаша и Вахрамана, выступил из Багдада и прибыл в столицу свою Дамаск.

Первою заботой нового султана было немедленно же собрать великолепный конвой для сопровождения в Багдад молодой восьмилетней принцессы Кудаи Фаркан, дочери покойного принца Шаркана; и дал он ей для услуг десять молодых девушек и десять негров, и передал ей много подарков, а именно: чистое розовое масло, варенье из абрикосов в больших запечатанных — для предохранения — коробках, не забыл и украшений, вплетаемых в волосы, прелестных, но таких хрупких, что, по всей вероятности, они не могли бы доехать в целости до Багдада; и дал он ей двадцать больших банок, наполненных обсахаренными финиками, облитыми ароматическим сиропом из гвоздики, и двадцать ящиков печенья слоеного, и двадцать ящиков разнообразных лакомств, специально заказанных у лучших дамасских торговцев сластями. И все это было навьючено на сорок верблюдов, не считая больших тюков с шелковыми материями и тканями из золотых нитей работы лучших шамских ткачей, и дорогого оружия, кованых медных и золотых сосудов, и вышивок.

Когда все приготовления были окончены, султан эль-Заблакан пожелал сделать дорогой денежный подарок визирю Дандану, но визирь не захотел принять его, сказав:

— О царь, ты еще новичок в этом государстве, и тебе придется сделать из этих денег лучшее употребление, чем дарить их мне.

Затем караван пустился в путь, делая небольшие переходы; и через месяц волею Аллаха они все благополучно прибыли в Багдад.

Тогда царь Даул Макан встретил юную Кудаю Фаркан с большою радостью и передал ее на руки матери ее Нозхату и супруга ее, старшего придворного. И велел, чтобы ее обучали те же учителя, которые занимались с Канмаканом; и двое детей сделались таким образом неразлучными, и между ними развивалась дружба, которая с годами только росла. И так шло дело восемь лет, в течение которых царь Даул Макан не терял из вида вооружений и приготовлений к войне с неверными — румами.

Но вследствие утомления и огорчений, испытанных в молодости, царь Даул Макан с каждым днем терял силы и здоровье. И положение его заметно ухудшалось, так что однажды он призвал к себе визиря Дандана и сказал ему:

— О визирь мой, я призвал тебя для того, чтобы сообщить тебе о плане, который желаю привести в исполнение. Ответь же мне с полною искренностью.

Визирь сказал:

— Что же это такое, о царь времен?

А он сказал:

— Я решил отказаться от престола и возвести на него сына моего Канмакана, чтобы еще при жизни моей порадоваться его славному царствованию. Что думаешь ты об этом? Скажи мне, о напоенный мудростью визирь мой!

При этих словах визирь Дандан поцеловал землю между рук царя и сильно взволнованным голосом сказал ему:

— Намерение твое, о царь благословенный, одаренный благоразумием и справедливостью, не подлежит осуществлению и несвоевременно по двум причинам: во-первых, потому, что сын твой Канмакан еще очень молод, а во-вторых, потому, что дни царя, возводящего сына своего на престол при жизни своей, сосчитаны в книге судеб!

Но царь возразил:

— Что до моей жизни, поистине я чувствую, что она кончена, а что касается сына моего Канмакана, если он еще очень молод, то я назначу его опекуном для управления царством старшего придворного, супруга сестры моей Нозхату.

И тотчас же царь собрал своих эмиров, визирей и всех вельмож царства, назначил старшего придворного опекуном сына своего Канмакана и завещал им как последнюю волю свою сочетать браком Кудаю Фаркан и Канмакана по достижении ими совершеннолетия. И старший придворный ответил:

— Я осыпан твоими благодеяниями и утопаю в безмерной твоей доброте.

Тогда царь Даул Макан обратился к сыну своему Канмакану и сказал ему с полными слез глазами:

— О сын мой, знай, что после моей смерти старший придворный будет твоим опекуном и советником, но великий визирь Дандан заменит тебе отца. Я же чувствую, что начинаю переходить из этого тленного мира в вечное жилище. Но перед смертью, о сын мой, я хочу сказать тебе, что только одно земное желание есть у меня: отомстить той, которая была причиной смерти твоего деда Омара аль-Немана и дяди твоего Шаркана, зловещей и проклятой старухе, именуемой Зат ад-Давахи.

И молодой Канмакан ответил ему:

— Да будет мир в душе твоей, о отец мой! Аллах отомстит за всех через мое посредство!

Тогда царь Даул Макан почувствовал, что на душе у него прояснело и посвежело, и он спокойно потянулся на том ложе, с которого ему не суждено было встать.

Действительно, через некоторое время царь Даул Макан, как и всякое создание Бога, ушел и растворился в бездонной пучине неземной жизни, как будто его никогда не существовало. Ведь время косит всех и вся и не помнит ни о чем.

На этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что наступает утро, и по скромности своей ничего более не рассказала в эту ночь.

Но когда наступила

СТО ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И он ушел, как будто его никогда и не существовало. Ведь время косит всех и вся и не помнит ни о чем. И это для того, чтобы тот, кто желает знать, какая участь постигнет его в будущем, научился узнавать судьбу тех, кто жил и умер до него!

Такова история царя Даул Макана, сына царя Омара аль-Немана и брата принца Шаркана, — да будет над ними бесконечное милосердие Аллаха!

Но с того дня в оправдание пословицы, гласящей: «Тот, кто оставил потомство, не умирает!» — начались