Знай, о царь времен, что я прибыл в эту страну ради торговых дел.

Я иноземец, которого судьба привела в твое царство. Я рожден в городе Каире, и я копт[8] между другими коптами. И в Каире же я получил свое воспитание, и там же отец мой был маклером до меня.

Когда умер мой отец, я достиг уже возраста мужа; и я занял его место маклера, приняв во внимание, что у меня были всевозможные дарования для этого занятия, к которому мы, копты, имеем особенную склонность.

И вот в одно утро среди других я сидел у ворот кагана торговцев семенами, и я увидал, что мимо едет какой-то молодой человек, самый красивый, какого только мне приходилось видеть, одетый в самые роскошные одежды, верхом на осле, на котором было великолепное красное седло. И когда этот молодой человек увидел меня, он поклонился мне, и я тоже, и из уважения к нему я поднялся. Тогда он вытащил платок, в котором было завернуто небольшое количество сезамового[9] семени для образца, и сказал мне:

— Сколько стоит ардеб[10] этого сорта сезамового семени?

И я отвечал:

— Это стоит по крайней мере сто драхм![11]

И он сказал мне:

— В таком случае возьми с собою людей, которые меряют семя, и иди прямо в каган Аль-Гауали, в околотке Баб-аль-Наср, там ты найдешь меня.

Потом он оставил меня и удалился, передав мне платок, в котором был образец сезамового семени.

Тогда я стал обходить торговцев, покупающих семя, и показывал им образец, который я оценил в сто драхм. И торговцы оценили его в сто двадцать драхм за ардеб. Тогда я обрадовался и взял с собой четырех мерщиков и пошел отыскивать молодого человека, который действительно дожидался меня в кагане. Лишь только он увидал меня, он подошел ко мне и провел меня к амбару, в котором находилось семя, и мерщики наполнили мешки и начали мерить семя, которого оказалось до пятидесяти мер, считая на ардебы.

И молодой человек сказал мне:

— Ты получишь свой куртаж[12] в десять драхм с каждого ардеба, проданного за сто драхм. Но ты получишь и для меня все деньги и старательно сбережешь их до тех пор, пока я не потребую их от тебя. И так как вся стоимость достигает пяти тысяч драхм, ты удержишь в свою пользу пятьсот драхм, и для меня останется четыре тысячи пятьсот драхм. Что же касается меня, то, лишь только я закончу свои дела, я приду и потребую у тебя эти деньги.

Тогда я отвечал ему:

— Да будет по твоему желанию! — и после этого поцеловал у него руки и удалился.

И в этот день я таким образом заработал тысячу драхм куртажа, пятьсот от продавца и пятьсот от покупателей, и я получил, таким образом, двадцать на сто, как это принято у египетских маклеров.

Что касается молодого человека, то в конце месяца он пришел, чтобы повидаться со мной, и сказал мне:

— Где мои драхмы?

И я тотчас же отвечал ему:

— В твоем распоряжении, о господин! Вот здесь они приготовлены, в этом мешке.

Но он сказал мне:

— Подержи их еще у себя некоторое время, пока я не приду опять потребовать их.

И он ушел, и опять был в отсутствии целый месяц, и возвратился, и сказал мне:

— Где мои драхмы?

Тогда я встал, поклонился ему и сказал:

— Они в твоем распоряжении. Вот они! — Потом я сказал ему: — Не пожелаешь ли ты теперь сделать честь моему дому, согласившись зайти в него откушать кусочек чего-нибудь вместе со мной?

Но он отказался и сказал:

— Что касается денег, то прошу тебя подержать их, пока я не возвращусь опять потребовать их от тебя после того, как я окончу некоторые весьма нужные дела.

И после этого он удалился. И я заботливо спрятал деньги, которые принадлежали ему, и начал дожидаться его возвращения. И в конце месяца он пришел и сказал мне:

— В этот вечер я приду опять потребовать деньги.

Тогда я взял деньги и держал их наготове; и я прождал до ночи, и потом прождал другие дни, но он вернулся только через месяц, в то время как я говорил себе: «Как этот юноша полон доверия! Во всей моей жизни, с тех пор как я стал маклером на каганах и базарах, я не видел подобного доверия».

И он опять пришел ко мне, и, как всегда, он был верхом на осле и в роскошных одеждах, и он был хорош, как полная луна, и лицо его сияло и было свежо, как будто он только что вышел из хаммама, и его лоб и розовые щеки были как блестящий цветок, и у уголка его губ была черная родинка, как будто капелька черной амбры, и он был подобен тому, о котором сказал поэт:

Когда я увидел его, я поцеловал у него руки и призвал на него все благословения Аллаха и сказал ему:

— О господин мой, надеюсь, что на этот раз ты потребуешь свои деньги!

И он отвечал мне:

— Потерпи еще немножко; когда я окончу свои дела, я приду опять спросить у тебя мои деньги.

И после этого он повернулся ко мне спиною и удалился. И я подумал, что он опять будет долго отсутствовать, и я взял деньги и отдал их в рост из двадцати на сто, как это принято в нашей стране, и таким образом получил хороший барыш в свою пользу. И я сказал в душе своей: «Клянусь Аллахом! Когда он возвратится, я упрошу его принять мое приглашение и угощу его с большой щедростью, так как его деньги принесли мне большой доход».

Таким образом истек год, и в конце его он явился опять; и он был одет в одежды еще более роскошные, чем прежние, и, как всегда, сидел на осле белой породы.

Тогда я начал с жаром умолять его пойти со мною в дом и благосклонно согласиться быть моим гостем.

И он отвечал мне:

— Хорошо, я согласен, но с условием, что ты не вычтешь издержек из тех денег, которые принадлежат мне и находятся у тебя.

И он засмеялся. И я тоже.

И я сказал ему:

— О да, конечно, от всего сердца!

И я провел его в мой дом и пригласил его сесть; сбегал на базар купить всевозможной еды и напитков и прочего и разложил все это между руками его на скатерти и пригласил его начать, говоря:

— Во имя Аллаха!

Тогда он приблизился к приготовленным яствам и протянул свою левую руку и начал есть этой левой рукой. Тогда я был чрезвычайно поражен и не знал, что об этом подумать. И когда мы откушали, он умыл эту левую руку, не помогая себе в этом правой; и я подал ему салфетку, чтобы он обтер ее; и потом мы сели беседовать.

Тогда я сказал ему:

— О господин мой, пожалуйста, облегчи мне тяжесть, которая гнетет меня, и печаль, которая расстраивает меня! Почему ты ел левой рукой? Не было ли у тебя случайно какого-либо прискорбного несчастья с твоей правой рукой?

На эти слова молодой человек ответил мне следующими строками:

И потом он вынул свою правую руку из рукава своей верхней одежды, и я увидел, что эта рука у него отрезана, ибо на предплечье не было кисти. И я крайне удивился.

Но он сказал мне:

— Не удивляйся этому! И равным образом не думай более, что я, пренебрегая уважением к тебе, ел левой рукой; ибо ты сам теперь видишь, что это я делал только потому, что у меня отрезана моя правая рука. И причина этого весьма необыкновенна!

Тогда я спросил у него:

— Что же это за причина?

И он сказал мне:

— Знай, что я из Багдада. Мой отец был одним из наиболее важных и значительных лиц в городе. И еще задолго до того, как я достиг возраста мужа, я слышал от моего отца рассказы о странах Египта путешественников, паломников и купцов. И я запоминал все эти рассказы, втайне повторяя их себе, и так продолжалось, пока не умер мой отец. И тогда я взял все богатства, какие только я мог собрать, и много денег и накупил большое количество товаров: багдадских и мосульских тканей и также много других товаров, ценных и наилучшего качества; и я уложил все это в тюки и выехал из Багдада. И так как у Аллаха было написано, что я должен прибыть здравым и невредимым к месту своего назначения, то я и не замедлил приехать в этот город Каир, который вместе с тем есть и твой город.

После этих слов молодой человек заплакал и произнес следующие стихи:

И по окончании этих стихов он так продолжал свой рассказ:

— И я въехал в Каир и направился к кагану Серур, и развязал мои тюки, и разгрузил верблюдов, и сложил мои товары в помещение, которое я позаботился нанять. После этого я дал немного денег моему слуге, чтобы он купил нам что-нибудь поесть; в заключение я немного заснул и по своем пробуждении пошел пройтись по направлению к Байн-аль-Касрейн[13]; потом я вернулся в каган Серур, где и провел ночь.

Когда я проснулся утром, я развязал один тюк с тканями и сказал в душе своей: «Я понесу эти ткани на базар и посмотрю, как идут там дела». И я взвалил ткани на плечи одного из моих молодых слуг и пошел с ним на базар и прибыл к главному месту торговых сделок, большому зданию, окруженному портиками, всевозможными лавками и фонтанами; тут, как ты сам знаешь, находятся обыкновенно маклеры; и это место называется кайсария[14] Гергесс.

Лишь только я появился, все маклеры, которые уже были предупреждены о моем приходе, окружили меня, и я передал им ткани, и они отправились во все стороны предлагать мои ткани главнейшим торговцам базара. Но они тотчас же возвратились и сказали мне, что цены, которые предлагают за мои товары, не покрывают ни моих издержек на покупку их, ни расходов по доставке их из Багдада в Каир. И в то время как я не знал, что мне делать, главный шейх маклеров сказал мне:

— Я знаю средство, к которому ты должен прибегнуть, чтобы получить какой-нибудь барыш: это просто сделать так, как делают все торговцы. Оно состоит в том, чтобы продать по мелочам твои товары лавочникам, и притом на определенные сроки, в присутствии свидетелей, и за подписями твоими и их, и при посредничестве менял[15]. И после этого ты в каждый четверг и в каждый понедельник будешь требовать от них деньги, которые будут выручены ими. И таким образом каждая драхма принесет тебе две драхмы и даже более. Кроме того, у тебя в это время будет достаточно свободного времени, чтобы хорошенько познакомиться с Каиром и подивиться на Нил, который протекает через него.

Когда я услышал эти слова, я сказал:

— Это поистине блестящая мысль!

И после этого я взял с собой маклеров и глашатаев в каган Серур и отдал им все свои товары, которые они отнесли в кайсарию.

И я продал их по мелочам купцам, после того как с той и другой стороны были подписаны договорные статьи в присутствии свидетелей и при посредничестве менял кайсарии.

Сделав все это, я возвратился в свой каган и спокойно зажил, не отказывая себе ни в каких удовольствиях и не щадя средств. Каждое утро я роскошно завтракал с чашей вина, на скатерти. И у меня всегда было хорошее мясо ягненка и всех сортов сласти и варенья. И так продолжалось, пока не истек месяц и не наступил срок, с которого я должен был получать должным образом свой постоянный доход. И действительно, начиная с первой же недели этого месяца я начал требовать свои деньги; каждый четверг и каждый понедельник я шел и усаживался в лавке одного из купцов, моих должников; и менялы и публичные писцы обходили всех купцов, требовали мои деньги и приносили их мне.

И я имел обыкновение приходить и усаживаться таким образом то в одной лавке, то в другой. И вот в одно утро я вышел из хаммама, где я принял ванну, и затем отдохнул, и позавтракал цыпленком, и выпил несколько кубков вина, и затем умыл руки, и надушился разными ароматическими эссенциями, и пошел к кайсарии Гергесс, и уселся в лавке одного торговца тканями по имени Бадреддин аль-Бостани. Когда он увидел меня, он встретил меня очень радушно и почтительно, и мы начали разговаривать, и так продолжалось около часа.

И вот в то время как мы беседовали, мы увидели, как подошла девушка, закутанная в большое покрывало из голубого шелка, и она пошла в лавку купить тканей и села на скамеечку рядом со мной. И повязка, которая была у нее на голове и слегка прикрывала ее лицо, немного отодвинулась в сторону и пропускала таким образом нежнейшее благоухание. И я потерял всякий рассудок от ее красоты и ее прелестей, лишь только она откинула свое покрывало и я увидел черные зрачки ее глаз! И она присела и поприветствовала Бадреддина, который тоже ответил ей пожеланием мира, и встал перед ней, и вступил с ней в разговор, показывая ей различные ткани.

И я, слушая этот голос, сладостный и полный очарования, тотчас же почувствовал, как в моем сердце укрепляется любовь.

Когда она рассмотрела различные ткани и не нашла их достаточно красивыми, она сказала Бадреддину:

— Нет ли у тебя случайно куска белого шелка, затканного нитками из чистого золота? Мне надо сделать себе платье.

И Бадреддин пошел в глубину своей лавки, открыл маленький шкаф и из-под многих других кусков тканей вытащил кусок белого шелка, затканного золотыми нитями, и принес его, и он очень понравился даме. И она нашла, что он как раз соответствует ее желанию, и сказала купцу:

— Так как у меня нет с собой денег, ты можешь, я думаю, как обыкновенно, отдать его мне сейчас же, а я, придя домой, пришлю тебе деньги — его стоимость.

Но купец сказал ей:

— На этот раз я не могу этого сделать, о госпожа моя, ибо эта ткань не моя, а принадлежит этому купцу, которого ты видишь, и я обязался рассчитаться с ним именно сегодня.

Тогда она очень рассердилась и сказала:

— Какое несчастье! Разве ты забыл, что я постоянно покупаю у тебя самые дорогие ткани и дала тебе возможность заработать гораздо более, чем ты мог бы ожидать?! И разве ты забыл, что я никогда не откладываю уплату денег?!

И он отвечал ей:

— Совершенно верно! Ты права, о госпожа моя! Но сегодня мои обязательства вынуждают меня требовать деньги немедленно.

Когда она услышала эти слова, она схватила кусок ткани и швырнула ему в грудь и сказала ему:

— Все вы одинаковы в этой проклятой корпорации! Вы никому не можете оказать почтение!

И после этого она пришла в большой гнев и повернулась к нему спиною, чтобы выйти из лавки.

И я почувствовал, что моя душа уходит вместе с нею, и я поспешно поднялся и стоя сказал ей:

— О госпожа моя, сделай милость! Окажи мне такую любезность, повернись немного в мою сторону и великодушно обрати назад стопы твои!

Тогда она повернула свое лицо в мою сторону и возвратилась назад и сказала мне:

— Я согласна опять войти в эту лавку единственно только для тебя!

И она вошла в лавку и села против меня.

Тогда я сказал Бадреддину:

— Сколько стоит тебе самому этот кусок?

И он отвечал мне:

— Тысячу сто драхм!

Тогда я сказал ему:

— Хорошо! Я даю тебе, кроме этого, еще сто драхм барыша. Дай мне бумагу, чтобы я мог выдать тебе расписку.

И я взял у него кусок шелка, затканного золотом, и взамен его выдал ему расписку, потом я передал кусок шелка даме и сказал ей:

— Возьми его! И теперь ты можешь идти без всякого беспокойства относительно уплаты за него, ты заплатишь мне, когда только пожелаешь. Для этого тебе только стоит прийти и поискать меня когда-нибудь утром на базаре, где я бываю всегда, сидя то в одной лавке, то в другой. И даже если ты пожелаешь благосклонно сделать мне честь принять этот кусок от меня как знак моего почтения к тебе, он принадлежит тебе!

Тогда она отвечала мне:

— Да воздаст тебе Аллах всеми Своими милостями! О, если бы ты мог обладать всеми богатствами, которые находятся в моем владении, сделавшись моим господином и венцом на моей голове! Ах! Если бы Аллах соблаговолил услышать мое желание!

Тогда я отвечал ей:

— О госпожа моя, прими же этот кусок шелка! И он не будет единственным! И я прошу тебя, окажи мне такую милость, покажи мне твое лицо, которое скрыто от меня!

Тогда она отбросила легкую ткань, которая закрывала у нее нижнюю часть лица и которая не позволяла видеть ничего, кроме глаз.

Когда я увидел ее лицо, я пришел в крайнее волнение, и любовь в моем сердце укрепилась, и рассудок мой помутился. Но она поспешила опустить свое покрывало, взяла кусок ткани и сказала мне:

— О господин мой, я хотела бы, чтобы наша разлука не была слишком продолжительна, иначе я умру от тоски!

И после этого она удалилась, и я остался один с купцом на базаре до конца дня.

И вот я оставался в таком состоянии, как будто я потерял свой рассудок и свои чувства, во власти безумия от этой неожиданной страсти.

И сила этого чувства заставила меня отважиться спросить у купца о личности этой дамы. И перед тем как подняться уходить, я сказал ему:

— Знаешь ли ты, кто эта дама?

И он сказал мне:

— Да, конечно. Это очень богатая дама. Отец ее был знаменитый эмир, который умер и оставил ей много имущества и денег.

Тогда я попросил у купца разрешения удалиться и ушел и возвратился в каган Серур, где я жил. И мои служители приготовили мне поесть, но я думал о ней и не мог ни к чему прикоснуться, и я лег спать, но сон не приходил ко мне, и так я провел всю ночь, бодрствуя до утра.

И тогда я встал и оделся в платье, еще более красивое, чем то, которое было на мне накануне, я выпил кубок вина и слегка закусил и направился к лавке купца, и я поприветствовал его и уселся на привычное место. Лишь только я присел, я увидел молодую девушку, и ее сопровождал раб. Она вошла, села и поклонилась мне, не пожелав Бадреддину мира. И приятным голосом, несравненно выговаривая слова, и с удивительной мягкостью она сказала мне:

— Пошли кого-нибудь со мною, чтобы взять тысячу двести драхм в уплату за кусок шелка.

И я отвечал ей:

— Дело неспешное. К чему так торопиться?

И она сказала мне:

— Как ты великодушен! Неужели же я должна ввести тебя в убытки?

Потом она сама вложила мне в руку деньги за материю. И мы принялись беседовать, и вдруг я набрался смелости и объяснил ей знаками всю глубину моей любви к ней. И она тотчас же поняла, что я пламенно желаю вступить в союз с нею. Тогда она поднялась с места и быстро удалилась, но для соблюдения приличия сказала мне, однако, несколько слов на прощание. И я не в силах был более сдерживать себя и вышел из лавки, и сердце мое стремилось к ней с такой силой, что я пошел вслед за нею, оставаясь на почтительном расстоянии, пока мы не вышли за черту базара. И вдруг я потерял ее из виду, но вскоре я увидел другую молодую девушку, которой я не знал и не мог видеть, потому что лицо ее было закрыто покрывалом.

И она сказала мне:

— О господин мой, иди к моей госпоже, которая желает поговорить с тобою!

И я был крайне удивлен и сказал ей:

— Но ведь меня никто здесь не знает!

И молодая девушка сказала мне:

— О, как скоро ты забываешь! Разве ты не узнаёшь служанку, которая только что была на рынке с молодой дамой, в лавке такого-то купца?

Тогда я последовал за ней и на углу улицы Менял увидел ее госпожу. И, заметив меня, она быстро направилась ко мне, подошла и сказала:

— О милый мой, знай, что ты овладел всеми моими мыслями и наполнил любовью мое сердце. И с той минуты, как я увидала тебя, я не знаю сна и не могу ни есть, ни пить!

И я отвечал ей:

— И я также! Но мое счастье так безмерно, что я не могу жаловаться.

И она сказала мне:

— О дорогой мой, скажи, должна ли я прийти к тебе, или ты придешь в мой дом?

И я сказал ей:

— Я чужестранец и живу в кагане, где слишком много бывает разных посетителей, о госпожа моя. И потому, если ты доверишься моей дружбе и окажешь мне честь допустить меня в свой дом, счастье мое будет безгранично!

И она отвечала мне:

— Разумеется! Но сегодня я не могу принять тебя, потому что эта ночь — ночь пятницы. Но завтра, после полуденной молитвы, садись на твоего осла и спроси, где находится квартал Габаниат; и когда ты приедешь в этот квартал, узнай, где дом Бараката, бывшего правителя, известного под именем Абу Шама. Я живу в этом доме. И непременно приходи, потому что я буду ждать тебя.

И я исполнился радости, и после этого мы расстались. И я вернулся в каган Серур, где я жил, и провел всю ночь не смыкая глаз. Но на рассвете я поспешил встать, и переоделся, и надушился самыми нежными духами, и взял с собой пятьдесят золотых динариев, которые я завернул в платок. И я вышел из кагана Серур и направился к месту, которое носит название Баб-Зауйлат; там я нанял осла и сказал погонщику:

— Поедем в квартал Габаниат!

И он тотчас же отправился со мною, и мы приехали на улицу Дарб-аль-Монкари, и я сказал погонщику:

— Узнай, где на этой улице дом набоба[16] Абу Шамы.

И погонщик пошел и через несколько минут вернулся и сказал мне:

— Ты можешь сойти с осла.

И я сошел с осла и сказал ему:

— Иди впереди меня, чтобы я знал, куда идти!

И он довел меня до самого дома, и я сказал ему:

— Завтра утром ты вернешься сюда за мной и проводишь меня обратно в мой каган.

И погонщик отвечал мне:

— Я в твоем распоряжении!

Тогда я дал ему четверть динария, и он взял его и поднес к своим губам и потом к своему лбу, желая выказать мне свою благодарность, и удалился.

Тогда я постучал в двери дома. И мне отворили двери две девочки, две молоденькие девственницы, груди которых держались еще совершенно прямо и были белы и округлы, как две луны. И они сказали мне:

— Войди, о господин! Наша госпожа ожидает тебя с нетерпением. И пыл ее страсти к тебе отнял у нее сон, и она всю ночь не смыкает глаз.

И я вошел во двор и увидел великолепное здание, в котором было семь дверей. И весь фасад его был украшен окнами, выходившими в большой сад. И в этом саду были фруктовые деревья всех сортов и всех цветов; и он обильно орошался проточной водой; и всюду слышался говор птиц. Что касается самого дома, то он был весь из белого мрамора, так отполированного, что каждый мог видеть в нем всё изображение; и все потолки внутренних покоев были покрыты золотом; и вокруг всего дома всюду были надписи и рисунки разных форм; и все в этом доме очаровывало глаз. И весь двор был вымощен мрамором высокой ценности и всевозможных цветов. И посередине большой залы был водоем из белого мрамора, усаженный жемчугом и драгоценными камнями; и весь пол был устлан дорогими коврами, и все стены были увешаны тканями всех цветов; и вокруг стен стояли широкие диваны.

И не успел я войти и присесть…

Но, дойдя до этого места, Шахерезада заметила приближение утра и скромно умолкла.

А когда наступила

ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

До меня дошло, о счастливый царь, что купец продолжал такими словами свой рассказ маклеру-копту из Каира, который, в свою очередь, пересказывал его султану, царившему в этом городе Китая:

— И я увидел, что ко мне приближается молодая девушка, вся убранная жемчугом и драгоценными камнями, и лицо ее сияло, и глаза были подведены чернью. И она улыбнулась мне, и привлекла меня к себе, и прижала к своей груди. Потом она прильнула своими губами к моим губам и начала сосать мой язык.

И она сказала мне:

— Неужели я вижу тебя наяву, неужели это не сон?

И я отвечал ей:

— Я раб твой.

И она сказала:

— О, какой благословенный день! Какое счастье! Клянусь Аллахом, я не живу более и не нахожу больше удовольствия в еде и питье!

Я отвечал ей:

— И я тоже!

Потом мы принялись беседовать, и я был совершенно смущен этим приемом и сидел с опущенной головой.

Через несколько минут накрыли скатерть, и нам были поданы самые изысканные блюда: разное жаркое, фаршированные цыплята и всевозможные пирожные. И мы ели до насыщения, и она сама клала мне куски в рот и каждый раз приглашала меня есть самыми убедительными словами.

Потом мне подали кувшин и медный таз; и я умыл руки, и она также, и после этого мы надушились розовой водой с мускусом; и мы сели опять и занялись беседой.

И она произнесла следующие строки:

И она начала рассказывать мне обо всех своих страданиях, и я сделал то же; и все это повело к тому, что я еще более влюбился в нее.

Потом мы отдались забавам и играм, и мы обнимали друг друга и расточали друг другу тысячи ласк до самого наступления ночи. И когда наступила ночь, слуги принесли нам обильный ужин, и мы пили и ели до полуночи. Потом мы легли спать и слились в тесном объятии и оставались так до самого утра. И никогда в жизни не было у меня такой ночи, как эта ночь!

На другое утро я встал и тихонько подсунул под подушку кошелек, в котором было пятьдесят золотых, и простился с молодой девушкой и собрался уйти.

Но она заплакала и сказала мне:

— О господин мой, когда же я опять увижу твое прекрасное лицо?

И я сказал ей:

— Я возвращусь сюда сегодня вечером.

И когда я вышел из дому, я увидел у ворот осла, на котором я приехал накануне; и возле него был также и погонщик, который дожидался меня. И я сел на осла и прибыл в каган Серур; и тут я сошел с осла и дал полдинария погонщику и сказал ему:

— Возвращайся сюда сегодня вечером, перед заходом солнца.

И он отвечал мне:

— Твои приказания для меня закон!

И тогда я пришел в каган и позавтракал; затем я отправился собирать деньги со своих должников за проданные им товары; и когда я получил деньги, я возвратился к себе. И я велел зажарить ягненка, и накупил сластей, и позвал носильщика, которому дал адрес и описание дома молодой девушки, и заплатил ему за доставку, и велел отнести все это к ней. И я продолжал заниматься своими делами до вечера; и тогда пришел за мной погонщик, и я взял пятьдесят золотых динариев и завернул их в платок и отправился к молодой девушке.

И когда я вступил в ее дом, я увидел, что все в нем блещет чистотой, и пол в нем вымыт, и вся посуда на кухне вычищена, и все светильники и фонари зажжены, и блюда приготовлены, и напитки и вина разлиты в сосуды. И, увидев меня, молодая девушка бросилась в мои объятия и принялась ласкать меня и сказала мне:

— О, как я ждала тебя!

После этого мы начали есть и ели до насыщения. И потом слуги убрали скатерть и принесли напитки. И мы пили не переставая и грызли миндаль и фисташки до полуночи. И после этого мы легли и лежали до утра. И тогда я встал и передал ей, по обыкновению, пятьдесят золотых динариев и вышел. И у ворот я нашел осла и сел на него и отправился в каган и уснул там. И вечером я встал и велел приготовить обед; и я сам приготовил блюдо из риса на масле, которое я приправил орехами миндаля; потом блюдо жареных земляных груш и еще много других вещей. Потом я купил фруктов и разных сортов миндаля и все это послал туда. И я взял с собою в платке пятьдесят золотых динариев и вышел из кагана. И я сел на того же осла и приехал к дому молодой девушки и вошел в дом. И мы сели есть и пить и потом обнимались до самого утра. И когда я встал, я сунул ей платок и вернулся, по обыкновению, в свой каган.

И все это не прекращалось, и я наконец совершенно разорился, и у меня не осталось не только ни одного динария, но даже ни одной драхмы.

И я не знал, что делать, и в душе думал, что все это дело шайтана.

И я произнес следующие стихи:

И я не знал, что мне делать, и, предавшись всецело моим печальным мыслям, я вышел из кагана, чтобы пройтись немного, и пришел на площадь Байн-аль-Касрейн, у самых ворот Зауйлата. И тут я нашел большое стечение людей, и толпа наполняла всю площадь, потому что это был праздник и базарный день. И я смешался с толпой и по воле рока увидел возле себя хорошо одетого всадника. По случаю большой тесноты я против моей воли был прижат к нему, и рука моя пришлась как раз против его кармана и коснулась его; и я почувствовал, что в этом кармане лежит маленький круглый сверток, и я быстро просунул руку в карман и вытащил из него сверток, но не настолько ловко, чтобы он не мог почувствовать это или заметить движение моей руки. И тогда всадник, чувствуя, что карман его сразу сделался легче, положил руку в карман и увидел, что там уже нет свертка. И тогда он в гневе повернулся ко мне и замахнулся своей булавой и с силой ударил меня по голове; и я упал на землю, и тотчас же меня окружила большая толпа людей, и некоторые из них остановили всадника и, держа за уезду его лошадь, говорили ему:

— Нехорошо пользоваться давкой и бить беззащитного человека!

Но всадник воскликнул им в ответ:

— Знайте все вы, что этот человек — вор!

При этих словах я очнулся от обморока, в котором находился, и услышал, как в толпе говорили:

— Нет, не может быть! Такой красивый и знатный юноша не может воровать!

И вот в толпе завязался спор о том, украл я или не украл, и возражения и объяснения так и сыпались со всех сторон, и в конце концов поток людей захватил и увлек меня с собой, и я, вероятно, успел бы скрыться от бдительности всадника, который не хотел выпустить меня, если бы по воле рока как раз в это время не появились вали и стража, которые прошли через ворота Зауйлата и подошли к толпе, теснившейся вокруг нас.

И вали спросил:

— Что здесь случилось?

И всадник отвечал ему:

— Клянусь Аллахом, о эмир, этот человек — вор! У меня был в кармане голубой кошелек, и в нем двадцать золотых динариев, и он нашел возможным посреди этой давки похитить его у меня.

И вали спросил у него:

— Есть ли у тебя свидетель, который видел это?

И всадник отвечал:

— Нет!

Тогда вали подозвал мукаддема, начальника стражи, и сказал ему:

— Возьми этого человека и обыщи его!

Тогда мукаддем схватил меня, ибо Аллах отвернулся от меня, и снял с меня всю одежду и нашел на мне кошелек, который был действительно из голубого шелка. И вали взял кошелек и сосчитал деньги и нашел, что в нем двадцать золотых динариев, как и заявил ему всадник.

Тогда вали, рассердившись, позвал своих стражей и людей, сопровождавших его, и сказал им:

— Подведите ко мне этого молодого человека! — Тогда меня подвели к нему, и он сказал мне: — Молодой человек, ты должен сказать правду. Скажи, признаешь ли ты, что этот кошелек украден тобою?

Тогда, смущенный всем этим, я поник головой и подумал: «Если я скажу, это не я, — мне не поверят, потому что нашли на мне кошелек. Если же я скажу, да, это я украл его, — я сам предам себя в их руки».

Но наконец я решился признаться во всем и сказал:

— Да, это я украл его!

Когда вали услышал эти слова, он крайне удивился и призвал свидетелей и заставил меня повторить в их присутствии эти слова. И вся эта сцена происходила у Баб-Зауйлата.

Тогда вали приказал своему палачу отрубить мне руку. И палач отрубил мне правую руку. И при виде этого всадник сжалился надо мною и ходатайствовал перед вали, чтобы он не лишал меня другой руки. И вали согласился на эту милость и удалился. И люди, стоявшие здесь, сжалились надо мною и дали мне выпить стакан вина, чтобы я подкрепился, потому что я потерял много крови и был очень слаб. Что касается всадника, то он подошел ко мне и протянул мне кошелек и вложил его в мою руку, и сказал мне:

— Ты юноша благородного происхождения, и ремесло вора неприлично для тебя, мой друг.

И я принял кошелек и проговорил следующие стихи:

И всадник оставил меня и уехал, заставив меня принять кошелек. И я также удалился оттуда и перевязал себе обрубленную руку платком и спрятал ее в рукав моего платья. И лицо мое было очень бледно, и я был очень опечален всем случившимся со мной.

И, не соображая хорошенько, куда я иду, я направился в сторону дома моей возлюбленной. И, придя к ней, я бросился на кровать, совершенно обессиленный. И молодая девушка, видя мою бледность и изнурение, сказала мне:

— Скажи, что с тобою? И почему так изменился цвет твоего лица, и почему оно так бледно?

И я отвечал ей:

— У меня болит голова, и я не совсем здоров.

При этих словах она очень опечалилась и сказала мне:

— О господин мой, не отягчай моего сердца! Присядь, умоляю тебя, поверни ко мне свое лицо и скажи мне, что случилось сегодня с тобою! Потому что я читаю многое на твоем лице!

И я отвечал ей:

— Умоляю тебя, избавь меня от необходимости отвечать на твои вопросы!

Тогда она заплакала и сказала мне:

— Ах, теперь я прекрасно вижу, что мне нечего больше давать тебе, и что ты пресыщен моими ласками, и что я надоела тебе, потому что ты совсем не такой со мною, как обыкновенно.

И она залилась обильными слезами, и слезы ее прерывались вздохами, и время от времени она останавливалась и повторяла свои вопросы, на которые я не отвечал ей, и так продолжалось до самой ночи. И когда наступила ночь, нам принесли ужин и подали, по обыкновению, разные блюда. Но я отказался от еды, потому что стыдился брать пищу левой рукой и боялся, чтобы она не спросила меня, почему я не ем правой рукой.

И я сказал ей:

— Мне совсем не хочется есть.

Тогда она сказала мне:

— Видишь, я была права. Скажи, что приключилось сегодня с тобой, и чем ты так огорчен и расстроен, и почему твое сердце и душа в печали?

И тогда я наконец сказал ей:

— Сейчас я расскажу тебе все, но постепенно и осторожно.

При этих словах она сказала мне более веселым тоном, протягивая мне кубок с вином:

— Ну, друг мой, изгони из своей души печальные мысли! Вот это рассеет твою тоску. Выпей же этого вина, и потом ты расскажешь мне, в чем твое горе.

И я отвечал ей:

— Если ты непременно желаешь этого, тогда поднеси этот кубок своими руками к моим устам!

И она поднесла этот кубок к моим устам и наклонила его и заставила меня выпить из него. Потом она снова наполнила его и протянула мне. Тогда я сделал усилие над собою и протянул левую руку и взял у нее кубок. Но я не мог сдержать слез и произнес следующие строки:

Проговорив эти стихи, я зарыдал из глубины моей души. И при виде моих слез она не могла более сдерживать себя и обвила мою голову своими руками и воскликнула в порыве отчаяния:

— О, умоляю тебя, скажи мне, наконец, причину твоих слез! Ты прожег мое сердце! И скажи мне, почему ты взял у меня кубок левой рукой?

Тогда я отвечал ей:

— У меня на правой руке нарыв.

И она сказала мне:

— Покажи мне этот нарыв; я вскрою его, и тебе станет легче.

И я отвечал ей:

— Теперь не время для подобной операции. И не настаивай больше, потому что я твердо решил не развязывать повязку на моей руке!

И с этими словами я допил вино из кубка, и она опять наполнила его и подала его мне, и я каждый раз осушал его, пока мною не овладело опьянение. Тогда я прилег на том же месте и уснул.

И она воспользовалась моим сном и развязала платок, которым была перевязана моя рука, и увидела, что у меня нет больше руки. И она принялась обыскивать меня и нашла в моем кармане голубой кошелек с двадцатью золотыми. И при виде моего несчастья она впала в отчаяние, и горю ее не было предела, и сердце ее было объято печалью, равной которой еще не бывало на свете.

Когда на другой день я пробудился ото сна, я увидел, что она успела уже приготовить мне завтрак, передо мною лежали на тарелке четыре цыпленка и стоял куриный бульон и прекрасное вино. И она угощала меня всем этим. И я ел и пил; и потом я хотел проститься с ней и удалиться.

Но она остановила меня и сказала мне:

— Куда же ты спешишь?

И я сказал:

— Я хочу пойти куда-нибудь, чтобы развлечься и разогнать заботы и горести, которые удручают меня и терзают мое сердце.

И она сказала мне:

— О, не уходи! Останься здесь со мною!

Тогда я сел, и она долго смотрела на меня и сказала мне:

— Друг мой, что за причина твоего безумия? Твоя любовь ко мне, я вижу, лишила тебя рассудка и заставила тебя истратить на меня все твои деньги. И к тому же я догадываюсь, что ты из-за меня лишился своей правой руки. Но я клянусь тебе — и призываю Аллаха в свидетели, — что я никогда больше не расстанусь с тобой и не отпущу тебя от себя! И ты увидишь, что я говорю правду. И я хочу даже вступить с тобою в законный брак.

И вслед за тем она послала за свидетелями, и, когда они пришли, она сказала им:

— Будьте свидетелями моего брака с этим молодым человеком. Вы напишете наш брачный договор и засвидетельствуете, что я получила от него брачный выкуп. — И свидетели написали наш брачный договор, и она сказала им: — Беру вас всех свидетелями в том, что все богатства, которые принадлежат мне и которые вы видите здесь, в этом сундуке, и все, что есть у меня, с этой минуты переходит в собственность этого молодого человека. — И свидетели удостоверили это и записали ее заявление и также мое согласие принять все это и, получив условленное вознаграждение, удалились.

Тогда молодая девушка взяла меня за руку и подвела меня к шкафу, и отперла его, и указала мне на большой сундук, который стоял в нем. И она отперла этот сундук и сказала мне:

— Все это — твоя собственность, это — то, что я в разное время получила от тебя. И знай, что каждый раз, когда ты передавал мне платочек с пятьюдесятью золотыми динариями, я заботливо прятала его в этот сундук. И вот теперь прими обратно твое имущество. Аллах сохранил тебе его и так записал об этом в книге твоей судьбы. И вот сегодня Аллах оказывает тебе Свое покровительство, и я избрана для того, чтобы исполнилось написанное Им. Но все-таки нет никакого сомнения, что ты из-за меня лишился своей правой руки. И поистине, я не могу воздать тебе в той мере, в какой этого требует твоя преданность мне и моя любовь к тебе; и даже если бы я пожертвовала для тебя своей душой, этого было бы недостаточно, и ты не был бы вполне вознагражден. — Потом она добавила: — Теперь вступи во владение своим имуществом!

И я подчинился ее желанию и купил новый сундук и спрятал в него одно за другим все, что было в сундуке молодой девушки; и я получил обратно все те деньги, которые я давал ей, и сердце мое исполнилось радости, и печаль моя рассеялась.

И я встал и прижал ее к своей груди, и потом мы сели рядом и начали весело пить. И она продолжала говорить мне самые нежные и милые слова и извинялась, что так мало может сделать для меня в сравнении с тем, что я сделал для нее. Потом, желая довершить свои благодеяния, она поднялась и записала на мое имя все свои богатые одежды, и драгоценности, и принадлежавшие ей дома, и участки земли и на все это выдала мне удостоверение, скрепленное собственной ее рукой и в присутствии свидетелей.

И в эту ночь вопреки всем забавам, которым мы предавались, она заснула, сильно опечаленная, повторяя, что она одна причина моего несчастья, которое я рассказал ей во всех подробностях.

И с этого дня она не переставала грустить и горевать обо мне, и в конце месяца, проведенного в такой тоске, она от изнурения слегла, и с каждым днем силы ее слабели, и по прошествии пятидесяти дней она испустила дух и переселилась в другой мир.

И я приготовил все необходимое для похорон и сам предал ее земле и исполнил все обряды, которые совершаются в заключение похорон; и я не пожалел для этого никаких денег. И после этого я вернулся с кладбища и вошел в дом и пересмотрел все, что получил от нее в дар и в наследство. И я убедился, что она действительно оставила мне много имущества, движимого и недвижимого, и между прочим большие магазины, наполненные сезамовым семенем. И вот это-то семя я и поручил тебе продать для меня, о господин, и ты соблаговолил принять за него то скудное вознаграждение, которое значительно ниже твоих заслуг.

Что касается моих отлучек, которые, быть может, удивляли тебя, то они объясняются тем, что я был вынужден привести в известность все имущество, завещанное мне женой, и только теперь я несколько справился со своими денежными делами.

И вот я прошу тебя не отказываться от вознаграждения, которое я хочу предложить тебе, который оказал мне гостеприимство и разделил со мною свой стол. И ты поистине обяжешь меня, приняв от меня все деньги, которые ты хранил у себя и которые ты выручил от продажи сезамового семени.

Такова моя история, и вот почему я теперь всегда ем левой рукой.

Тогда, о могущественный султан, я сказал молодому человеку:

— Поистине, ты осыпаешь меня своими благодеяниями и милостями!

И он отвечал мне:

— Это пустяки! А теперь, о господин маклер, не отправишься ли ты со мной в мой родной город Багдад? Я только что сделал большие закупки товаров в Александрии и в Каире и рассчитываю продать их с большой прибылью в Багдаде. Хочешь ли ты быть моим товарищем в моем пути и соучастником в моих прибылях?

И я отвечал ему:

— Твое желание для меня равносильно приказанию!

Потом я назначил ему срок нашего отъезда, в конце того же месяца. И в течение этого времени я занялся продажей моего имущества, стараясь выручить за все надлежащие деньги, и на эти деньги я накупил разных товаров и уехал вместе с молодым человеком в его родной город Багдад, а оттуда мы с большим барышом и разными товарами прибыли в эту страну, которая есть твое царство, о царь веков.

Что касается молодого человека, то он не замедлил распродать здесь свои товары и уехал в Египет, и я собирался в скором времени присоединиться к нему. Но вот в эту ночь у меня было это злосчастное приключение с горбуном, которое объясняется моим незнанием этих мест, потому что я чужестранец, путешествующий с торговыми целями.

И такова, о царь веков, моя история, которую я считаю более удивительной, чем приключение с горбуном.

Но султан сказал:

— О нет! Я не нахожу этого! Она не настолько удивительна, твоя история, о маклер! И я сейчас же прикажу повесить вас всех, чтобы наказать вас за преступление, совершенное над особой моего шута, этого бедного горбуна, которого вы убили!

Дойдя до этого места своего рассказа, Шахерезада заметила приближение утра и скромно умолкла.

А когда наступила

ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ НОЧЬ,

она сказала:

О счастливый царь, до меня дошло, что, когда султан Китая сказал: «Я прикажу повесить вас всех!» — поставщик выступил вперед и распростерся перед султаном и сказал ему:

— Если ты разрешишь мне, о царь веков, я расскажу тебе историю, которая приключилась со мною на днях, более удивительную и более чудесную, чем это приключение с горбуном. И если ты признаешь это, выслушав мой рассказ, то, быть может, ты помилуешь нас всех!

И султан Китая сказал:

— Хорошо! Я согласен выслушать твою историю!

Тогда поставщик начал так: