Было время, когда я с гордостью полагал, что работаю в отлично обставленном, роскошном, но не лишенном вкуса офисе высшего разряда. Вдвоем с Паулой мы потратили немало с трудом заработанных денег на письменный стол, ковер, занавески и книжные полки. Нам даже попалась пара настоящих акварелей, написанных местным художником, который, судя по его ценам, считал себя одним из старых мастеров; может, так оно и было, только очень строго засекречено. Впрочем, все это было до того, как мне выпал шанс побывать в других офисах Оркид-билдинг. Некоторые из них были лучше моего, некоторые – нет, но все, что я видел, не вызывало во мне желания переделать свой кабинет, пока я не попал к Манфреду Уиллету, президенту юридической фирмы «Глинн энд Коппли». Вот тогда я с первого взгляда понял, что мне еще копить и копить, прежде чем можно будет надеяться хотя бы приблизиться к высшему разряду. По сравнению с его офисом мой смахивал на лачугу Ист-Сайда.
Передо мной была просторная комната с высоким потолком и дубовыми панелями. Письменный стол, достаточно большой, чтобы играть на нем в бильярд, стоял в глубине комнаты, перед тремя невероятных размеров окнами, доходившими до самого потолка.
Четыре или пять кресел вместе с солидным диваном «честерфилд» полукругом располагались у камина, в котором можно было бы спрятать небольшого слона. А большой ковер имел такой ворс, что хоть стриги газонокосилкой.
На каминной полке и на изысканных столиках, расставленных по всей комнате, стояли тщательно подобранные фигурки из резного нефрита. Металлические детали стола были из настоящего серебра, блестевшего от любовной заботы и постоянной полировки. Венецианские маркизы кремового цвета защищали от солнца. Беззвучно работающий кондиционер поддерживал нужную температуру. Двойные оконные рамы, звуконепроницаемые стены и обитая резиной дверь обеспечивали полную тишину. Урчание в животе в таком кабинете прозвучит, как будто по желобу спустили тонну гравия.
Манфред Уиллет сидел за громадным столом в мягком вращающемся кресле и курил толстую овальную сигару, вставленную в золотой мундштук. Хозяин кабинета был высокий, плотный мужчина лет сорока пяти.
Его темные волосы были тронуты сединой, а чисто выбритое, удивительно красивое лицо гармонировало по цвету со столешницей красного дерева. При виде его скроенного в Лондоне костюма любая кинозвезда позеленела бы от зависти, а его рубашка была безукоризненно чиста и бела, словно первый весенний подснежник.
Он позволил мне говорить. Его серо-голубые глаза не отрываясь смотрели на изящный серебряный письменный прибор на столе. Крупное тело застыло без движения. Его лицо цвета красного дерева было бесстрастным и лишенным всякого выражения, словно дыра в стене.
Я начал с того, что показал Уиллету письмо Дженет Кросби, а затем рассказал о своем визите в поместье «Крествейз». Я описал, как выглядит поместье, сообщил, что Морин предположительно больна, а Дженет играла в теннис за два дня до смерти от эндокардита. Я упомянул доктора Бьюли и о том, как Бенни Двон, работавший на доктора Зальцера, следил за мной. Вкратце рассказал о своей встрече с Эвдорой Дрю, которая была вскоре задушена Двоном. Я передал Уиллету беседу с капитаном полиции Брендоном, как он предупреждал меня держаться подальше от Зальцера и Морин Кросби. Я отметил, что Брендон принял их сторону, и объяснил почему. Затем я продолжил, рассказав, как Двон пытался меня застрелить, но сам был убит кем-то, кто приехал на машине с ромбами на протекторе. Еще припомнил, что сержанты Макгроу и Хартселл ездят на машине с таким протектором. В заключение я поведал Уиллету о своем визите к медсестре Герни и исчезновении, а также о толстухе со сливами.
Рассказ получился длинным и занял много времени, однако Уиллет не поторапливал меня, не перебивал и не просил опустить подробности. Он сидел, уставившись на письменный прибор, неподвижный как истукан, и у меня сложилось впечатление, что он не упускает ничего, запоминая даже самые мелкие подробности, и за этим лишенным выражения пустым лицом цвета красного дерева скрывается в высшей степени активный разум.
– Вот такая история, – подытожил я и протянул руку, чтобы стряхнуть пепел с сигареты в пепельницу у него на столе. – Я подумал, что вам, как доверенному лицу, управляющему имуществом, стоит это знать. Брендон велел мне вернуть пятьсот долларов. – Я достал бумажник и выложил деньги на стол, прижал пальцем и, не выказывая сомнений, пододвинул к Уиллету. – Строго говоря, это значит, что я выхожу из игры. Однако вы можете решить, что дело требует расследования, и если вы действительно придете к такому решению, я охотно продолжу работу. Если честно, мистер Уиллет, это дело меня заинтересовало.
Он перевел на меня взгляд и пристально посмотрел. Секунды шли. Мне показалось, что он не видит меня.
Он явно размышлял.
– История просто невероятная, – произнес он внезапно. – Я вряд ли поверил бы, если бы не репутация вашей организации. Вы расследовали несколько запутанных дел для моих клиентов, и все они отзывались о вас в высшей степени похвально. Из всего рассказанного вами я заключил, что у нас имеются основания для начала расследования, и я буду рад, если вы возьметесь за дело. – Он отодвинул кресло и поднялся из-за стола. – Но необходимо понимать, что расследование должно быть секретным и моя фирма никак не должна ассоциироваться с ним. Мы готовы выплатить вам вознаграждение, однако вы не должны нас упоминать. У нас весьма сложное положение. Мы не вправе вмешиваться в дела мисс Кросби, пока не будем уверены, что происходит неладное, а мы в этом не уверены, хотя и похоже на то. Если вам удастся достать весомые доказательства, очевидно связывающие мисс Кросби со всеми этими странными происшествиями, тогда, разумеется, мы сможем заявить о своем участии. Но не раньше.
– В таком случае в неудобное положение попадаю я, – указал я ему. – Я надеялся, что вы сможете оградить меня от посягательств Брендона.
Глаза Уиллета блеснули, и он сказал:
– Уверен, вы в состоянии справиться с Брендоном и без моей помощи. Однако в случае каких-либо затруднений вы всегда сможете назвать меня своим адвокатом. Если против вас выдвинут какое-нибудь обвинение, я с готовностью буду вашим представителем в суде, и совершенно безвозмездно.
– Это круто, – сказал я саркастически. – А меня тем временем прикончат.
Судя по всему, он не считал это поводом для беспокойства.
– Несомненно, вы пересмотрите размеры своего гонорара с учетом персональных рисков, – беспечно заявил он. – В конце концов, насколько я понимаю, ваша профессия сопряжена с риском.
Я пожал плечами. Размер гонорара, сказал я себе, совершенно точно взлетит до небес.
– Ладно, – сказал я вслух. – Значит, я могу действовать?
Он сложил руки за спиной, наклонил голову и принялся расхаживать по комнате, хмуро разглядывая ковер.
– О да. Я хочу, чтобы вы действовали.
– Есть несколько вопросов, которые мне хотелось бы задать, – сказал я, закуривая следующую сигарету. – Когда вы лично в последний раз видели Морин Кросби?
– На похоронах Дженет. С тех пор не видел. Ее дела совершенно прозрачны. Все бумаги, требующие ее подписи, отправляются по почте. У меня не было повода встречаться с ней лично.
– И вы не слышали, что она больна?
Он покачал головой. Нет, он не подозревал, что она болеет.
– И вас не смущает гибель Макдональда Кросби в результате несчастного случая? – выпалил я.
Такого он не ожидал и резко вскинул голову:
– Что вы имеете в виду? Разумеется, это был несчастный случай.
– А не могло это быть самоубийство?
– У Кросби не было ни малейшего повода совершать самоубийство.
– Это вы так считаете.
– Обычно люди не стреляются из дробовика, когда у них имеется револьвер, а у Кросби револьвер был. От дробовика остается много грязи.
– Если бы он совершил самоубийство, это как-то повлияло бы на его финансовые дела?
– Ну конечно. – В глазах его отразилось удивление. – Его жизнь была застрахована на полтора миллиона долларов. Политика страховой компании не подразумевает выплаты в случае самоубийства.
– Кто получил деньги по страховке?
– Я не вполне понимаю, к чему все эти вопросы, – сказал он, возвращаясь к столу и усаживаясь. – Может быть, вы объясните?
– Мне кажется странным, что Зальцер, не являясь дипломированным врачом, подписал свидетельство о смерти. На это должны были согласиться коронер и Брендон. И я пытаюсь убедить себя, что в смерти Кросби нет ничего подозрительного. Но предположим, он совершил самоубийство. По вашим словам, его состояние стало бы меньше на полтора миллиона долларов. Однако, если готовый на все шарлатан, подкупленный коронер и капитан полиции договорятся, все можно обставить как несчастный случай, разве не так?
– Это весьма опасное заявление. Разве у Зальцера нет диплома?
– Нет. Так кто получил страховку?
– Все перешло к Дженет, а после ее смерти – к Морин.
– Значит, сейчас у Морин должно быть полтора миллиона свободных денег, я правильно понимаю?
– Правильно. Я пытался уговорить Дженет вложить их, но она предпочла оставить деньги в банке. Они перешли к Морин.
– И что с ними было потом? Они по-прежнему в банке?
– Насколько мне известно, да. У меня нет доступа к ее счетам.
– А не могли бы вы получить?
Он пристально смотрел на меня пару секунд.
– Мог бы. Только не знаю, нужно ли.
– Было бы нелишним узнать, сколько осталось от суммы. – Я кивнул на письмо Дженет, лежавшее на столе. – Есть ведь еще дело о шантаже. И если Франклину Лессуэйзу, коронеру и Брендону пришлось его улаживать, вполне вероятно, что осталось там не много. Я был бы рад, если бы вы выяснили это.
– Хорошо. Я узнаю, что здесь можно предпринять. – Он задумчиво потер подбородок. – Полагаю, я смог бы выступить против Зальцера, если то, что вы сообщили, правда. Он не имел права подписывать свидетельство о смерти, однако пока что я предпочел бы оставаться в тени. Кажется, нет никаких оснований сомневаться, что выстрел был случайным. Страховая компания не усомнилась.
– У них не имелось оснований, ведь свидетельство было передано Брендоном и коронером. Сдается мне, что Зальцер финансирует Лессуэйза так же, как и Брендона. Что вам известно о Лессуэйзе?
Уиллет поморщился:
– Ну, его можно купить. У него отвратительная репутация.
– А вы хорошо знали Дженет Кросби?
Он покачал головой:
– Я видел ее раза два-три. Не больше.
– Она производила впечатление человека с больным сердцем?
– Нет, однако это ничего не значит. У многих людей имеются проблемы с сердцем. Это не всегда проявляется.
– Только они не играют в теннис за два дня до смерти, как это делала Дженет.
Я видел, что он начинает волноваться.
– На что же вы намекаете?
– Ни на что. Я просто констатирую факты. Я не верю, что она умерла от сердечной недостаточности.
Уиллет смотрел меня, и молчание в комнате становилось настолько тяжелым, что могло бы потопить военный корабль.
– Вы ведь не хотите сказать… – начал он и умолк.
– Пока еще нет, – сказал я. – Однако нам все нужно предусмотреть.
Я видел, что это ему совершенно не понравилось.
– Может быть, в данный момент мы это оставим? – продолжал я. – Давайте сосредоточимся на Морин Кросби. Дом выглядит запущенным, и беседа с медсестрой Герни наводит меня на мысль, что Морин, вполне вероятно, в поместье «Крествейз» не живет. Если там ее нет, тогда где она?
– Да, – согласился он. – Сосредоточимся на этом.
– Уж не в клинике ли Зальцера она находится? Вам не приходит мысль, что ее могут держать там насильно?
От этих слов он резко выпрямился в своем кресле.
– А не слишком ли у вас богатое воображение? Я только на прошлой неделе получил от нее письмо.
– Это мало что значит. Почему она вам написала?
– Я просил ее подписать некоторые бумаги. Она вернула их подписанными, к ним прилагалась записка, в которой она благодарила меня за то, что я их прислал.
– Письмо было из поместья «Крествейз»?
– На почтовой бумаге было написано «Поместье „Крествейз“».
– Но ведь это не доказывает, что ее не удерживают насильно, правда? Я не утверждаю наверняка, но это еще один момент, о котором мы не должны забывать.
– Мы можем выяснить это прямо сейчас, – произнес он с живостью. – Я ей напишу и попрошу зайти ко мне. Найду какой-нибудь предлог для личного разговора.
– Да, это отличная мысль. Вы дадите мне знать, когда это случится? Наверное, было бы неплохо проследить за Морин, когда она выйдет от вас, и узнать, куда она направится.
– Я дам вам знать.
Я поднялся:
– Думаю, пока что все. Вы не забудете проверить состояние ее банковского счета?
– Я выясню, что можно сделать. Только не порите горячку, Маллой. Я не хочу получить ответный удар. Вы меня понимаете?
– Я буду осмотрителен.
– И каков ваш следующий шаг?
– Мне надо как-то выручать медсестру Герни. Эта девушка мне симпатична. Если она жива, я хочу ее найти.
Когда я уходил от него, он больше не напоминал истукана. Он выглядел как очень обеспокоенный, очень взбудораженный адвокат средних лет. По крайней мере, это доказывало, что ничто человеческое ему не чуждо.
Дежурный сержант сказал, что Мифлин свободен и я могу подняться. Сержант смотрел на меня глазами, полными надежды, и я понимал, что он ожидает услышать от меня имя победителя завтрашнего забега, но мои мысли были заняты совершенно другим.
Я поднялся по каменным ступеням. На лестничной площадке я столкнулся с рыжим сержантом Макгроу.
– Ну-ну, снова к нам заглянул чудо-мальчик, – с издевкой протянул он. – И какая муха тебя укусила на сей раз?
Я посмотрел в его суровые маленькие глазки, и мне не понравилось то, что я в них увидел. Он был из тех парней, которым нравится причинять боль, один из тех крутых копов, которые добровольно вызываются выбивать сведения из подозреваемых, и это доставляет им удовольствие.
– Никто меня не укусил, – сказал я. – Но если постою рядом с тобой подольше, может, и случится.
– Остришь, да? – Он ухмыльнулся, продемонстрировав мелкие желтые зубы. – Не суй свой нос куда не следует, чудо-мальчик. Мы за тобой следим.
– Хорошо хоть не прострелили пока башку, – бросил я, прошел мимо него и свернул в коридор, ведущий к кабинету Мифлина.
Я помедлил, прежде чем постучать, и обернулся через плечо. Макгроу так и застыл на лестничной площадке, уставившись на меня. На его лице отражалась тревога, вялый рот приоткрылся. Когда наши взгляды встретились, он отвернулся и пошел вниз по лестнице.
Мифлин, увидев меня, нахмурился:
– Снова ты. Ради бога, перестань ко мне шляться. Брендону это не нравится.
Я пододвинул стул с прямой спинкой и сел.
– Напомни мне, я как-нибудь поплачу об этом на досуге. Я по официальному делу. Если Брендону это не нравится, пусть утопится в океане.
– Что за дело? – спросил Мифлин, отодвигаясь вместе со стулом и опираясь своими большими волосатыми руками о стол.
– Одна из медсестер, присматривавших за мисс Кросби, пропала, – сообщил я. – Брендону должно быть интересно, потому что эта медсестра работает у Зальцера.
– Пропала? – повторил Мифлин каким-то надтреснутым голосом. – Что ты имеешь в виду?
Я рассказал ему, как ходил в гости к медсестре Герни, как раздался звонок в дверь, как она пошла открывать и больше не вернулась. Я подробно описал ему толстуху из пустующей квартиры напротив, упомянул сливовую косточку на пожарной лестнице и заключил, что сильный мужчина без труда отнес бы сестру Герни вниз к ожидающей машине.
– Н-да, чертовски странная история, – сказал Мифлин, запустив пальцы в копну черных волос. – Примерно пару лет назад у Зальцера уже исчезала медсестра. Ее так и не нашли.
– А вы вообще искали?
– Слушай, Вик, не надо так, – произнес он сердито. – Разумеется, мы ее искали, только не нашли. По мнению Зальцера, она, скорее всего, сбежала, чтобы выйти замуж. Ее отцу не нравился ее парень, или что-то в таком роде.
– Зальцер еще не заявлял об исчезновении медсестры Герни?
Мифлин покачал головой:
– Но у него ведь пока не было времени, не так ли? Кроме того, вдруг медсестра вспомнила что-то важное и отправилась за ним. Можно найти множество причин, по которым она покинула квартиру.
– Без туфель и чулок, прямо посреди разговора? Не обманывай хоть себя самого. Это похищение, и ты это понимаешь.
– Я съезжу туда и поговорю с консьержем. А ты лучше держись оттуда подальше. Я скажу Брендону, что об исчезновении заявил консьерж.
Я пожал плечами:
– Все равно, лишь бы что-нибудь делалось. Меня заинтересовал и первый случай. Кто была та медсестра?
Мифлин заколебался, затем встал из-за стола и подошел к одному из многочисленных шкафов с папками.
– Ее звали Энона Фридлэндер, – сказал он, перебрав несколько папок и извлекая одну, чтобы положить на стол. – У нас не так много информации. Ее отец Джордж Фридлэндер. Живет в Сан-Франциско, Калифорния-стрит, двести пятьдесят семь. Она пропала пятнадцатого мая прошлого года. Зальцер сообщил об этом Брендону. Фридлэндер приезжал к нам, и это он высказал предположение, что она сбежала с ухажером, парнем по имени Джек Бретт. Тот служил во флоте. Через пару недель после исчезновения Эноны он дезертировал. Брендон сказал, что нет смысла искать слишком старательно, мы и не старались.
– А Бретта вы нашли?
– Нет.
– Интересно, насколько старательно вы будете искать сестру Герни.
– Что ж, нам необходимо убедиться, что это похищение. Брендон не станет действовать на основании твоих слов. Все зависит от Зальцера.
– Такое впечатление, что этим чертовым город заправляет Зальцер!
– Брось, Вик, ты же не всерьез.
Я поднялся со стула.
– Найди ее, Тим, или я учиню что-нибудь. Мне нравится эта девушка.
– Просто не парься. Если она исчезла, мы ее отыщем. Ты уверен, что Дикое Яблоко надежно? Не хочу на скачках потерять пять баксов.
– Да к черту Дикое Яблоко! Сосредоточься на медсестре Герни, – сказал я и, шумно топая, вышел из кабинета.
Я поехал обратно в Оркид-билдинг. Паула ждала меня в нашем офисе.
– Мы продвинулись, – сообщил я, усаживаясь за свой стол. – Я переговорил с Уиллетом, он готов оплачивать расследование, однако нам нельзя афишировать, что за нами стоит его фирма.
– Какая смелость, – съехидничала Паула. – Полагаю, все риски ты берешь на себя?
– Кажется, он готов оплатить и это, – сообщил я, усмехаясь.
Я рассказал Пауле о своем визите в управление полиции.
– Похоже, этот тип Зальцер привык к исчезновению своих медсестер. Ты обратила внимание на дату? Пятнадцатое мая, день смерти Дженет. Никому не удастся меня убедить, что ее исчезновение не имеет к смерти Дженет никакого отношения.
Паула внимательно посмотрела на меня:
– Ты ведь считаешь, что Дженет убили, верно?
Я закурил сигарету и аккуратно положил спичку в пепельницу, прежде чем ответить.
– Думаю, это вполне вероятно. И мотив есть: такая куча денег. Дженет точно не умирала от сердечной недостаточности. Помимо прочих ядов, отравление мышьяком приводит к сердечной недостаточности. А старого козла Бьюли наверняка ничего не стоит обмануть.
– Но ты же не знаешь наверняка! – возмутилась Паула. – Ты ведь не думаешь, что Морин могла убить свою сестру?
– Мотив у нее весьма серьезный. Кроме состояния в два миллиона, существует еще и выплата по страховке. Я не утверждаю, что это сделала именно Морин, однако такие деньжищи – огромное искушение, в особенности если ты угодил в лапы шантажиста. И есть еще один момент. Я не вполне уверен и в том, что старик Кросби не стал жертвой убийства. Если это был несчастный случай, почему бы Зальцеру не вызвать какого-нибудь Бьюли подписать свидетельство о смерти? Зачем выписывать его самому? Ему пришлось умаслить коронера Лессуэйза и, вероятно, Брендона. Это был либо суицид, либо убийство. Я бы с готовностью поставил на то, что это не несчастный случай. И как заметил Уиллет, если у человека имеется револьвер, он вряд ли станет стреляться из дробовика. Значит, остается убийство.
– Ты делаешь слишком поспешные выводы, – резко ответила Паула. – Это твой самый большой недостаток, Вик. И вечно ты строишь самые дикие догадки.
Я подмигнул ей:
– Как же мне еще развлекаться?
Чтобы отдохнуть и расслабиться, я собираю пазлы. Паула берет их для меня у одного безногого героя войны, с которым она хорошо ладит и навещает по выходным. Этот парень тратит все свое время на создание пазлов из железнодорожных плакатов, которые ему приносит Паула. Из них получаются потрясающие головоломки, и на каждую у меня уходит целый месяц. После чего я жертвую ее для пациентов больницы и получаю от приятеля Паулы следующую.
Из своего долгого опыта по части собирания пазлов я пришел к выводу, что один маленький и незначительный с виду фрагмент зачастую является ключом к целой картине, поэтому я постоянно высматриваю такой фрагмент. И точно так же во время работы я выискиваю какую-нибудь незначительную деталь, которая как будто и не имеет отношения к делу, а на самом деле – имеет.
Последний час я просидел у себя в офисе, погруженный в невеселые мысли. Было самое начало восьмого. Офис уже закрылся на ночь. Осталась только бутылка виски.
Я набросал кое-какие заметки, которые выглядели впечатляюще, однако не особенно много добавляли к сути.
И, просматривая список возможных зацепок, я остановился на имени Дугласа Шеррила. Почему же, спрашивал я себя, Дженет неожиданно разорвала помолвку за неделю до гибели Макдональда Кросби? Этот факт как будто не имеет никакого отношения к делу, однако мог иметь. Нельзя утверждать наверняка, пока я не выясню, по какой именно причине сорвалась помолвка. Кто может мне рассказать? Очевидно, сам Дуглас Шеррил, только я не могу пойти к нему, не выдав себя, а пока что я был к этому не готов. Тогда кто еще? Я сверился со своими записями. Возможно, Джон Стивенс, дворецкий Кросби. Неплохо было бы выяснить, что за человек этот Стивенс. Если он покажется мне заслуживающим доверия, мне будет на кого положиться. Марта Бендикс сказала, он теперь работает у Грегори Уэйнрайта.
Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня, сказал я себе и принялся искать телефон Уэйнрайта в справочнике. Я набрал номер, и после второго или третьего гудка чей-то торжественный голос произнес:
– Резиденция мистера Уэйнрайта.
– Это мистер Джон Стивенс? – спросил я.
Последовала пауза, после чего голос с опаской отозвался:
– Стивенс у телефона. Прошу вас, представьтесь.
– Моя фамилия Маллой. Мистер Стивенс, я хотел бы поговорить с вами об одном важном и деликатном деле. Оно связано с семьей Кросби. Вы не могли бы встретиться со мной сегодня вечером?
Снова последовала пауза.
– Я не понимаю вас. – Голос принадлежал человеку старому, вежливому и, возможно, несколько недалекому. – Боюсь, я вас не знаю.
– Может, вы слышали о фирме «Юниверсал сервисес»?
Да, о «Юниверсал сервисес» он слышал.
– Это моя фирма, – сказал я. – И мне очень важно поговорить с вами о семье Кросби.
– Сомневаюсь, что у меня есть право обсуждать моего бывшего работодателя, – ответил он сухо. – Прошу прощения.
– Но вы ведь можете послушать то, что скажу я. После того как я объясню причины, возможно, вы согласитесь сообщить мне нужные сведения. Если нет, ничего страшного не случится.
На этот раз пауза тянулась дольше.
– Хорошо, я встречусь с вами, однако не могу обещать…
– Прекрасно, мистер Стивенс. На углу улиц Джефферсон и Фелман есть кафе. Можно встретиться там. В котором часу вам удобно?
Он сказал, что придет туда в девять.
– На мне будет шляпа, перед собой я положу газету «Ивнинг геральд», – сказал я.
Он пообещал, что найдет меня, и повесил трубку.
До нашей встречи оставалось еще два часа, и я решил провести это время в баре Финнегана.
У меня ушло несколько минут на то, чтобы запереть контору. Пока я поворачивал ключи в замках, защелкивал сейф и закрывал ставни на окнах, я думал о медсестре Герни. Кто же ее похитил? Зачем ее похитили? Жива ли она еще? От подобных мыслей не было никакого толку, но они растревожили меня. Продолжая размышлять, я вышел в приемную, огляделся и убедился, что все уснуло до завтра, пересек комнату, вышел в коридор и запер за собой дверь.
В конце коридора я заметил невысокого, плотно сбитого мужчину, который топтался рядом с лифтами, читая газету. Он не поднял головы, когда я прошел мимо него и нажал кнопку вызова лифтера. На мужчину я взглянул мимоходом. У него была смуглая кожа, очень грубая, покрытая оспинами. Внешне он смахивал на итальянца, хотя мог оказаться и испанцем. Его темно-синий саржевый костюм лоснился на локтях, а у белой рубашки были грязные манжеты.
Лифтер распахнул дверцы лифта, и мы с макаронником вошли. На третьем этаже лифт остановился, чтобы взять Манфреда Уиллета, который посмотрел сквозь меня пустым взглядом, после чего принялся с интересом изучать заголовки вечерней газеты. Он говорил, что хочет держать наши дела в секрете, но мне показалось, это уже несколько чересчур – не узнавать меня в лифте. Однако он платит, ему и заказывать музыку.
Я купил в киоске номер «Ивнинг геральд», давая Уиллету возможность выйти из здания, не наступая мне на пятки. Я видел, как он отъехал в «олдсмобиле» размером с дредноут. Парень с грязными манжетами плюхнулся в кресло в фойе, читая свою газету. Я прошел по коридору к заднему выходу, пересек переулок и оказался в баре Финнегана.
В баре было шумно, полно табачного дыма и суровых персонажей. Я сделал всего пару шагов в сторону моего любимого столика, когда меня перехватил Олаф Крюгер, владелец «Академии бокса» на Принсес-стрит.
Олаф был ненамного крупнее жокея, с лысой, как яйцо, головой и чертовски умный.
– Привет, Вик, – сказал он, пожимая мне руку. – Пошли выпьем. Несколько недель тебя не видел. Чем занимался?
Я пробил нам дорогу к барной стойке и подмигнул Пэту Финнегану, который в поте лица трудился под двойным рядом неоновых огней, наливая пиво.
– На бои я ходил довольно регулярно, – сказал я, когда Олаф забрался на высокий стул и, угрожающе орудуя локтями, хотя никто не воспринимал его угрозы всерьез, расчистил для себя немного пространства. – Просто почему-то не видел тебя. Этот парнишка, О’Хара, в отличной форме.
Олаф замахал Финнегану крохотными ручками.
– Нам виски, Пэт! – выкрикнул он пронзительно и резко. – О’Хара? Да, форма у него будь здоров, однако он не держит боковой контрудар. Я все время ему талдычу об этом, а он не слушает. Вот однажды он нарвется на какого-нибудь парня, который будет об этом знать, и кранты.
Следующие полчаса мы говорили о боксе. Олаф был не в состоянии обсуждать что-либо еще. За разговором мы съели по клубному сэндвичу и выпили по три двойных виски.
К нам присоединился Хьюсон, спортивный обозреватель «Геральд», и настоял, что за следующую выпивку платит он. Высокий, худощавый, с циничным выражением лица, он уже начал лысеть, мешки под глазами говорили о проблемах с печенью, а лацканы пиджака были в табачном пепле. Он никогда не расставался с сигарой, пахнувшей так, словно он отыскал ее пару лет назад в мусорном бачке. Возможно, так оно и было.
После того как мы выслушали три или четыре его затянутых и не вполне приличных истории, Олаф спросил:
– А что это за слухи ходят о вечеринке, на которой побывал вчера Дикси Кид?[11] Знаешь что-нибудь?
Хьюсон скорчил гримасу:
– Не, не знаю. Дикси Кид сам не расскажет. У него фингал под глазом, если это что-нибудь значит. Один из таксистов на пирсе сказал, Дикси Киду пришлось добираться до берега вплавь.
– Если его вышвырнули с борта «Мечты», недурной получился заплыв, – заметил Олаф, усмехаясь. – Вы, парни, пока поболтайте без меня, – добавил он, закуривая сигарету. – На меня не обращайте внимания.
Хьюсон зацепил желтым от никотина пальцем мой нагрудный карман.
– Дикси Кид вчера вечером отправился на «Мечту» и там поцапался с Шеррилом. Поговаривают, четверо вышибал выбросили его за борт, но прежде он якобы как следует вмазал Шеррилу. Ходят слухи, что Шеррил собирается подать заявление о нападении. Если он это сделает, карьере Дикси Кида конец. Он и без того по уши в долгах.
– Сдается мне, Шеррил затеет тяжбу, – вставил Олаф, покачивая лысой головой. – У него на этот счет скверная репутация.
– Не затеет, – возразил Хьюсон. – Он не побоится огласки. Я сказал Дикси Киду, что он может считать себя в безопасности, но он даже тогда не проронил ни словечка.
– Кстати, кто такой этот Шеррил? – спросил я как можно безразличнее и подал знак Финнегану, чтобы он заново наполнил наши стаканы.
– А ты не единственный, кто задается этим вопросом, – ответил мне Хьюсон. – Никто не знает. Он человек-загадка. Приехал в Оркид-Сити пару лет назад. Начал заниматься продажей недвижимости за комиссионные от «Селби энд Лоуэнштейн». Насколько я понимаю, какие-то деньги он заработал, не бог весть что, но хватило на приобретение небольшого дома на Россмор-авеню. А потом какими-то судьбами он оказался помолвлен с Дженет Кросби, миллионершей, однако помолвка была недолгой. Он исчез из виду примерно на полгода, а затем внезапно появился снова, уже как владелец «Мечты», трехсоттонной шхуны, которую он переделал под игорный зал и держит на якоре ровно в трех милях от берега. У него целая флотилия катеров-такси, которые мотаются между причалом и шхуной, а члены его клуба – сплошные сливки общества, таких впору выставлять в Букингемском дворце.
– Кстати, азартные игры – не единственный порок на этом корабле, – подмигнул Олаф. – У него на борту имеется с полдюжины специально отобранных девочек. Непыльное дельце. Сидя в трех милях от города, он запросто может натянуть нос Брендону. Могу поспорить, он заколачивает кучу денег.
– Я вот чего не пойму, – вставил Хьюсон, потянувшись к заказанному мною виски, – как это Шеррилу удалось раздобыть деньги на такую здоровенную посудину, как шхуна «Мечта».
– Поговаривают, он учредил компанию, – сказал Олаф. – Если бы он пришел ко мне и предложил продать кусочек этого корабля, я бы с радостью ухватился за такую возможность. Могу поспорить, каждый, у кого есть там доля, тоже получает недурной куш.
Я слушал, удивляясь такому чуду: встретил в баре двух парней и, даже не спросив, узнаю именно то, что хотел.
– Похоже, на этом корабле весело, – бросил я вскользь. – Я был бы не прочь стать членом клуба.
Хьюсон хмыкнул:
– И ты не один такой. Только даже не надейся. Шанс есть только у тех, кто в особом списке. Каждого участника отбирают индивидуально. Если у тебя нет бабла, ты Шеррилу там не нужен. Вступительный взнос в клуб составляет двести пятьдесят долларов, а ежегодный абонемент доходит до пятисот. Заведение предназначено для больших людей, а не для пролетариев.
– А что за человек этот Шеррил? – спросил я.
– Да один из тех, что всюду без мыла влезет, – сказал Хьюсон. – Смазливый мачо, ловкий и шустрый. На таких женщины западают. Волосы кудрявые, глаза голубые, накачанные мышцы, одевается, как звезда экрана. По-моему, настоящий, первоклассный сукин сын.
– А почему Дженет Кросби разорвала помолвку?
– Просто у девушки была голова на плечах. Не знаю, что именно произошло, но, наверное, она заметила опасность. Ему нужны были только ее деньги, и, как мне кажется, она поняла это раньше, чем стало слишком поздно. Любая девушка, выходя за такого козла, как Шеррил, нарывается на неприятности.
Олаф, уже заскучавший от нашего разговора, сказал:
– Парни, а вам не кажется, что Дикси Кид мог бы выйти против О’Хары? Я бы сумел их свести, только сомневаюсь, что бой получится зрелищный.
Следующие пятнадцать минут мы спорили о достоинствах Дикси Кида, затем, взглянув на часы над барной стойкой, я понял, что мне пора.
– Придется оставить вас, ребята, – сказал я, сползая со стула. – Как-нибудь на днях зайду в зал. Тогда увидимся.
Олаф сказал, что рад видеть меня в любое время, и попросил передать от него привет Пауле. А Хьюсон попросил передать Пауле, что она снится ему почти каждую ночь.
Я ушел от них, когда они заказывали очередную порцию виски.
Проходя через бар, я заметил того парня с грязными манжетами. Он сидел за столиком у двери, по-прежнему поглощенный чтением, и, когда я толкнул распашную дверь, парень как будто невзначай сложил газету, сунул в карман и поднялся из-за стола.
Я быстро прошел к своему «бьюику», сел, завел мотор и поехал по темному переулку. Где-то позади меня завелась другая машина, взревела, пробуждаясь к жизни, и я увидел в зеркале заднего вида ее габаритные огни.
Я ехал по Принсес-стрит, поглядывая в зеркало. За мной следовал «линкольн». Голубоватое антибликовое стекло не давало мне рассмотреть водителя, но я догадывался, кто это.
В конце Принсес-стрит я повернул на Фелман-стрит. Поток машин поредел, я ехал быстро, однако «линкольн» без проблем сел мне на хвост. Впереди я видел красную неоновую вывеску кафе, где была назначена встреча с Джоном Стивенсом. Не доезжая до кафе, я резко прижался к тротуару и ударил по тормозам. «Линкольн» ехал слишком близко ко мне, чтобы совершить какой-нибудь маневр, и ему пришлось проехать дальше. Он миновал меня, притормаживая.
Я выскочил из «бьюика» и нырнул к темной двери магазина. «Линкольн» остановился у тротуара в пятидесяти ярдах впереди. Итальяшка вышел и оглядел улицу, даже не пытаясь действовать аккуратно. Он достаточно быстро понял, что в «бьюике» меня нет, и направился к моей машине, глубоко засунув руки в карманы пальто.
Я шагнул поглубже в тень, наблюдая, как он осматривает пустую машину. Парень поглядел направо и налево, после чего пошел дальше. Кажется, он не расстроился, когда не увидел меня внутри автомобиля, а просто двинулся вниз по улице – обычный итальяшка, вышедший подышать свежим воздухом.
Я проследил, как он удалялся, затем пересек улицу по подземному переходу и нырнул в кафе.
Когда я вошел, стенные часы показывали без пяти девять. За столиками сидели всего несколько человек: светловолосая девчонка-подросток со своим парнем, два пожилых господина, игравших в шахматы, две женщины с сумками для покупок и девчушка с худым, узким лицом, которая пила за угловым столиком молоко.
Я выбрал столик подальше от двери и сел, развернув перед собой «Ивнинг геральд». Затем я закурил сигарету и задумался о том итальяшке. Это очередной посланник Зальцера или какой-то новый персонаж в деле? Он следил за мной, никаких сомнений, и делал это из рук вон плохо. Либо так, либо ему было плевать, знаю ли я о его слежке. Я записал номер его машины. Еще одно маленькое задание для Мифлина, подумал я и тут кое-что вспомнил. Я перелистнул газету на спортивную страницу и проверил результаты скачек. Дикое Яблоко выиграл заезд. Что ж, это хорошо. Выиграв немного денег, Мифлин теперь без возражений проверит номер.
Ровно в девять двустворчатые стеклянные двери открылись, и вошел высокий пожилой мужчина. Я понял, что это Стивенс, как только увидел его. Вылитый архиепископ на каникулах. Он двинулся в мою сторону торжественной походкой – так выступают дворецкие, объявляя, что обед подан. Выражение его лица было несколько неприступным, а в глазах застыло настороженное, отстраненное выражение.
Я встал:
– Мистер Стивенс?
Он кивнул.
– Я Маллой. Присядете со мной? Чашечку кофе?
Он положил шляпу-котелок на соседний стул и сел. Да, от кофе он бы не отказался.
Чтобы сэкономить время, я подошел к стойке, заказал два кофе и сам принес. Блондинка пялилась на Стивенса и невоспитанно хихикала, как это делают подростки. Она сказала что-то своему парню, совсем юноше, который был одет в полосатую футболку, а на затылок сдвинул кепку какого-то колледжа. Тот поглядел на Стивенса и усмехнулся. Наверное, им показалось забавным, что этот архиепископ заглянул в кафе самообслуживания, а может, их рассмешил его котелок. Я поставил на столик две чашки.
– Спасибо, что пришли, мистер Стивенс, – сказал я, предлагая ему сигарету.
Пока он закуривал, я рассматривал его. Он был что надо. Верный хранитель семейных секретов, умеющий держать рот на замке. Он заслуживал доверия, но проблема заключалась в том, как его разговорить.
– То, что я вам скажу, должно остаться строго между нами, – продолжал я, присаживаясь рядом. – Меня наняли расследовать обстоятельства смерти мисс Дженет Кросби. Некие заинтересованные лица не вполне уверены, что она погибла от сердечной недостаточности.
Он оцепенел и выпрямился.
– И кто именно не уверен? – спросил он. – Разве теперь не слишком поздно, чтобы проводить расследование?
– Мне пока лучше не называть имен, – ответил я. – Я согласен, что поздно, однако за последние несколько дней всплыли факты, которые потребовали этого расследования. Как по вашему мнению, Дженет Кросби умерла от сердечной недостаточности?
Он колебался.
– Это не мое дело, – с неохотой проговорил он. – Поскольку вы спросили, я признаю, что ее смерть стала для меня огромным потрясением. Она ведь казалась такой активной девушкой. Однако доктор Зальцер уверил меня, что в ее случае внезапная закупорка артерии может привести к сердечной недостаточности без всяких предварительных симптомов. И все равно мне было трудно в это поверить.
– А скажите, есть ли у вас какие-то соображения, по какой причине мисс Кросби разорвала помолвку с Дугласом Шеррилом?
– Боюсь, я не смогу вам ответить, не зная, кто стал инициатором расследования, – заявил он чопорно. – Я наслышан о вашей фирме. Насколько я понимаю, о ней хорошо отзываются, но я не готов сплетничать о моем прежнем работодателе, пока не буду знать, с кем имею дело.
Мы успели договорить только до этого момента.
В кафе внезапно повисла мертвая тишина, заставившая меня поднять голову.
Двустворчатые двери широко распахнулись, и вошли четверо. У двоих были в руках автоматы Томпсона, еще у двоих – кольты. Четверо смуглолицых итальянцев, и один из них был мой приятель с грязными манжетами. Двое с автоматами встали по бокам от входных дверей, откуда открывалось хорошее пространство для обстрела.
Парень с грязными манжетами и еще один коротышка с красными глазами прошествовали через зал к нашему столику.
Стивенс издал сдавленный возглас и вскочил, но я схватил его за рукав и дернул, усаживая обратно.
– Спокойнее, – зашипел я.
– Всем сидеть на местах! – крикнул один из бандитов с автоматом. Его голос прорезал тишину зала, словно пуля, вонзившаяся в тонну мороженого. – Не дергайтесь и не разевайте пасти, а не то мы всех тут перестреляем!
Все вокруг сидели или стояли, застыв как статуи. Вся сцена напоминала зал музея восковых фигур. Бармен с выпученными глазами замер, протянув руку к крану с газировкой. Один из старичков окаменел, взявшись за фигурку королевы, чтобы поставить мат своему другу. Лицо его было искажено ужасом. Худенькая девчушка с узким лицом сидела, крепко зажмурившись и зажав рот руками. Светловолосая девчонка-подросток подалась вперед, ее красивый накрашенный рот раскрылся, истошный крик застыл во взгляде. Когда бандит проходил мимо нее, крик этот вырвался, пронзительный звук всколыхнул тишину зала, и итальянец, чертыхаясь, в ярости ударил девчушку прикладом по ее аккуратной глупенькой шляпке. Он ударил очень сильно, и приклад издал мерзкий стук, соприкоснувшись с соломенной шляпкой и ударяя в голову. Девчонка свалилась со стула, кровь засочилась у нее из ушей, стекая в лужицу на полу. Парнишка, бывший с нею, побелел, как рыбье брюхо, и его начало рвать.
– Всем молчать! – Парень с автоматом повысил голос.
Я видел по лицам этих отморозков, что стоит кому-нибудь шевельнуться, и они начнут палить. Они были безжалостными, смертельно опасными, готовыми спустить курок. Всем им требовался лишь повод.
Я ничем не мог тут помочь. Даже если бы у меня имелся при себе пистолет, я не стал бы пускать его в ход. Пистолет против двух «томпсонов» так же бесполезен, как зубочистка против рапиры, и подстрелили бы тогда не меня одного.
Двое бандитов подошли к моему столику.
Я сидел как каменное изваяние, глядя на них снизу вверх. Я слышал, как рядом мучительно дышит Стивенс: его дыхание вырывалось через ноздри с таким шумом, словно его сейчас хватит удар.
Парень с грязными манжетами недобро улыбнулся мне.
– Только дернись, сукин сын, и я выпущу тебе кишки, – пообещал он.
Оба бандита старательно держались подальше от линии огня «томпсонов».
Тот, что прежде следил за мной, протянул руку и вцепился в Стивенса:
– Ты пойдешь с нами. Мы с тобой немного покатаемся.
– Оставьте его в покое, – произнес я сквозь сжатые губы.
Парень ударил меня по лицу рукоятью кольта. Не слишком сильно, но достаточно, чтобы было больно.
– Заткни пасть! – велел он.
Второй бандит приставил дуло кольта в бок Стивенсу и заставил старика подняться со стула.
– Не трогайте меня, – выдохнул Стивенс, слабо вырываясь из хватки молодчика.
Осклабившись, тот ударил его кулаком, схватил за воротничок и поволок от стола.
Парень с грязными манжетами отошел от меня, а один из бандитов приблизился ко мне, нацелив автомат прямо мне в грудь. Я сидел неподвижно, держась за щеку и ощущая, как кровь, горячая и липкая, сочится между пальцами.
Стивенс упал на пол.
– Давайте пошевеливайтесь, – скомандовал парень с грязными манжетами. – Забирайте отсюда этого старого болвана.
Он наклонился и схватил Стивенса за щиколотку. Другой бандит взял Стивенса за другую щиколотку, и они побежали к двери, волоча Стивенса по полу, сбивая на своем пути столы и стулья.
Они пинками распахнули двустворчатые двери и выволокли старика на тротуар к ожидавшей машине. Еще два молодчика с автоматами стояли снаружи, угрожая зевакам, застывшим на тротуаре по обе стороны от входа в кафе.
Никогда в жизни я не наблюдал сцены более жуткой, пугающей и циничной.
Двое остававшихся в кафе бандитов с автоматами вышли, отступая, и забрались в машину. Один из тех, что стояли на улице, крутанулся вокруг своей оси и принялся палить в мою сторону сквозь толстое стекло витрины. Я ждал этого, и, когда он разворачивался, я уже упал со стула и распластался под столиком, вжимаясь в пол. Пули прошивали стену прямо надо мной, осыпая мне штукатуркой голову и шею. Одна пуля оторвала каблук с моего ботинка. Затем пальба затихла, и я выглянул из-за стола, успев заметить, как бандит вскочил на подножку автомобиля, который рванулся от тротуара и влился в поток машин.
Я кое-как поднялся на ноги и бросился к телефону.
Голос звучал подобно эху в туннеле. Он расползался по углам моей комнаты – приглушенный звук радио. Я дожидался этого голоса последние полчаса. На столе передо мной лежал пазл, который был мне интересен примерно как дохлая мышь, которую я нашел утром в мышеловке, – может быть, даже меньше. Свет от настольной лампы с абажуром разливался по ковру одинокой лужицей. Бутылка и стакан стояли на полу в пределах досягаемости. Я уже выпил порцию или даже две-три. После такого вечера не так важно, сколько ты выпил.
Меня до сих пор немного потряхивало. Никому не понравится, когда в него выпускают целый магазин из пулемета, и я не был исключением. Перед глазами стояла картина, как два молодчика выволакивают старика из кафе. Я понимал, что обязан что-то предпринять. В конце концов, это по моей вине он оказался там.
«Сегодня в девять вечера, – заговорил диктор, нарушая ход моих мыслей, – шестеро вооруженных пулеметами и автоматическим оружием мужчин, предположительно итальянцы, вломились в кафе „Синяя птица“ на углу улиц Джефферсон и Фелман. Пока двое вооруженных бандитов охраняли вход, а еще двое держали под дулами пулеметов посетителей кафе, оставшиеся двое схватили Джона Стивенса и выволокли его из кафе к дожидавшейся их машине. Стивенс, известный жителям города как дворецкий мистера Грегори Уэйнрайта, сталелитейного магната, позже был найден мертвым на обочине хайвея Лос-Анджелес – Сан-Франциско. Предположительно он скончался от сердечного приступа, спровоцированного жестоким обращением похитителей, которые, убедившись, что Стивенс мертв, выбросили его тело из машины на полном ходу».
Диктор произнес все это настолько бесстрастно и спокойно, словно читал прогноз погоды. Я с удовольствием взбодрил бы этого парня, выпустив у него над головой очередь из пулемета.
«Полиция нуждается в любой информации, которая поспособствует аресту преступников, – продолжал диктор. – По описаниям, все шестеро были невысокого роста, плотного телосложения, смуглые, все в синих костюмах и черных шляпах. Полиция также надеется допросить неизвестного, который находился с Джоном Стивенсом в момент нападения на кафе. Позвонив в полицию и дав описание преступников, этот человек скрылся. Свидетели сообщили, что он был высокий, крепкого телосложения, смуглый, с темными волосами и резкими чертами лица. На правой щеке у него рана от удара одного из преступников. Полиция обращается ко всем, кому что-либо известно об этом человеке, с просьбой немедленно связаться с капитаном полиции Брендоном, управление полиции, Грэм 3444…»
Я подался вперед и выключил приемник.
– Смуглый, с резкими чертами лица, но не красавчик. Никто не сообщил, что он красавчик.
Я медленно повернулся на стуле.
Сержант Макгроу стоял в проеме открытого французского окна, а у него за спиной маячил сержант Хартселл.
Я подскочил не больше чем на фут. Это было рефлекторное движение, которое я не мог контролировать.
– Кто позволил вам сюда врываться? – спросил я, поднимаясь.
– Он хочет знать, кто позволил нам сюда врываться, – произнес Макгроу, двигая только одним углом рта. – Сказать ему?
Хартселл вошел в комнату. На его худом лице застыло бесстрастное и угрюмое выражение, глубоко посаженные глаза окаменели.
– Ага, скажи ему.
Макгроу закрыл створки французского окна, не сводя с меня взгляда.
– Одна маленькая птичка нам напела, – сказал он, подмигнув. – Всегда найдется какая-нибудь маленькая птичка, готовая напеть нам то, что мы хотим знать. И еще маленькая птичка сказала, что ты был со Стивенсом сегодня вечером.
Я слегка вспотел. Может, потому, что ночь выдалась жаркая. Может, потому, что мне не нравились эти двое. Может, потому, что мне вспомнились слова Брендона о темных переулках.
– Совершенно верно, – сказал я. – Я был с ним.
– А вот это я называю вести себя по-умному, – заявил Макгроу, просияв. – Чудо-мальчик решил для разнообразия сказать правду. – Он ткнул толстым пальцем в мою сторону. – Почему же ты не остался на месте? Наши ребята хотели с тобой поговорить.
– Мне нечего было им сказать, – ответил я. – Я дал дежурному сержанту описание машины и нападавших. Это исключает мое участие. Кроме того, с меня было достаточно для одного вечера, поэтому я слинял.
Макгроу сел в одно из кресел, порылся во внутреннем кармане и вытащил сигару.
Он откусил кончик, хамски сплюнул табачную крошку на стену и закурил.
– Как мне это нравится, – сказал он, перекатывая во рту клуб дыма, прежде чем выпустить его. – С него достаточно для одного вечера! Как это мило. Только ты ошибаешься, приятель. Вечер для тебя еще и не начинался.
Я ничего не ответил.
– Давай уже к делу, – резко произнес Хартселл. – У меня дежурство через час.
Макгроу хмуро посмотрел на него.
– Да ты не нервничай. Подумаешь, опоздаешь немного. Мы же и так сейчас на дежурстве, разве нет? – Он бросил взгляд на меня. – О чем вы со Стивенсом говорили?
– Я хотел знать, верит ли он в то, что Дженет Кросби умерла от сердечной недостаточности. Он не верил.
Макгроу хмыкнул и потер свои большие белые ладони. Кажется, он был искренне рад слышать это.
– А знаешь, капитан не дурак, – сказал он Хартселлу. – Я не хочу сказать, что он всегда прав, однако он не дурак. Это же прямо его слова: «Могу поспорить, этот сукин сын говорил со Стивенсом о Кросби». Именно так он сказал мне, как только мы получили твое описание. И он был прав.
Хартселл смерил меня долгим недобрым взглядом.
– Ага, – отозвался он.
– И это все, что ты хотел узнать, чудо-мальчик? – уточнил Макгроу. – Или ты задавал Стивенсу и другие вопросы?
– Это все, что я хотел узнать.
– Разве капитан не говорил тебе, чтобы ты оставил Кросби в покое?
Вот мы и подобрались к сути.
– Он что-то такое упоминал.
– Может, ты подумал, что капитан говорит просто для того, чтобы услышать собственный голос?
Я перевел взгляд с Макгроу на Хартселла, потом снова на Макгроу.
– Я не знаю. Почему бы не спросить у него самого?
– Не юли, чудо-мальчик. Мы ведь не любим, когда юлят, верно, Джо?
Хартселл нетерпеливо шевельнулся.
– Да ради бога, давай уже приступать, – сказал он.
– Приступать к чему? – спросил я.
Макгроу подался вперед, чтобы снова плюнуть на стену. После чего он стряхнул пепел на ковер.
– Похоже, ты расстраиваешь капитана, приятель, – пояснил он, широко ухмыляясь. – А когда капитан расстроен, у него портится настроение, а когда у него портится настроение, он вымещает это на ребятах, вот мы и подумали, надо бы вернуть ему хорошее настроение. Мы придумали способ вернуть улыбку на его лицо: навестить тебя и задать тебе небольшую трепку. Мы подумали, было бы неплохо надрать тебе уши. Может, даже оторвать их на фиг. Потом мы подумали, было бы еще неплохо разнести твой дом: перевернуть мебель, а то, что останется, разбить о стены. Так ведь мы придумали, а, Джо?
Хартселл облизнул тонкие губы, и в его каменных глазах появилось глумливое выражение. Он вынул из кармана брюк небольшой кусок резинового шланга и любовно взвесил в руке.
– Ага, – подтвердил он.
– А вы не подумали, к чему могут привести подобные прекрасные идеи? – спросил я. – Вам не приходило в голову, что я могу подать иск и кто-нибудь, например Манфред Уиллет, потащит вас в суд и вы останетесь без своих значков? Это приходило в ваши умные головы или вы что-то упустили?
Макгроу подался вперед и затушил горящую сигару о полированную столешницу. Он поднял на меня взгляд и ухмыльнулся:
– Да ты не первый урод, к которому мы приходим, чудо-мальчик. И не последний. Мы умеем обходиться с адвокатами. И даже славное имя Уиллета нас не пугает; кроме того, ты не потащишь нас в суд. Мы пришли сюда, чтобы получить от тебя показания насчет Стивенса. Ты же по какой-то причине – может, тебе не нравятся наши лица, или ты слегка пьян, или у тебя фурункул выскочил, – как бы там ни было, ты вспылил. На самом деле, чудо-мальчик, ты не на шутку разбушевался, причем нам с Джо пришлось сдерживать тебя, а пока мы тебя удерживали, со всей возможной деликатностью, ты так разбушевался, что разнес всю комнату. Но нашей вины тут нет. Мы ничего такого не хотели, во всяком случае не особенно. И если бы ты не испытывал неприязнь к нашим лицам, не был пьян и у тебя не выскочил фурункул, ничего этого не случилось бы. Как они там говорят в суде, твое слово против нашего слова – двух уважаемых, трудолюбивых полицейских. И даже славный Уиллет ничем особенно не поможет. Кроме того, мы ведь можем забрать тебя в управление и устроить в отличной тихой камере, где парни будут тебя время от времени ронять на пол и вытирать башмаки о твою физиономию. Как ни странно, многим парням нравится валять по полу некоторых заключенных и вытирать башмаки об их физиономии. Не знаю почему, – наверное, у них избыток энергии. Так что хватит уже болтать об исках, отнятых значках и хитроумных адвокатах. Пора понять, что для тебя лучше.
Внезапно у меня в животе похолодело. Мое слово против их. Ничто не мешает им меня арестовать и отправить в камеру. К тому времени, когда Уиллет начнет действовать, многое успеет произойти. Похоже, сегодня совсем не мой вечер.
– Так вы, значит, все просчитали? – произнес я настолько спокойно, насколько позволяли обстоятельства.
– Приходится, приятель, – ухмыльнулся в ответ Макгроу. – Слишком уж много уродов создает проблемы, а тюрьма у нас не такая уж большая. Поэтому нам приходится время от времени проводить воспитательную работу, чтобы сэкономить городу немного деньжат.
Мне надо было все это время следить за Хартселлом, который стоял в нескольких футах слева и позади меня. Конечно, я вряд ли сумел бы исправить ситуацию. Они меня переиграли, и я это понимал; хуже того – они тоже это понимали. Но все равно с моей стороны было глупо не следить за Хартселлом. Я вдруг услышал свист и начал уклоняться, но было уже слишком поздно. Резиновый шланг угодил мне по макушке, и я упал вперед, приземлившись на четвереньки.
Макгроу ждал этого момента, он размахнулся ногой, и квадратный, окованный сталью носок его ботинка угодил мне по шее. Я завалился на бок, силясь глотнуть воздух пережатым, стиснутым от удара горлом. Что-то стукнуло меня по предплечью, отчего боль взорвалась в голове. Что-то ударило меня сзади по шее, что-то острое вонзилось мне в ребра. Я откатился в сторону, встал на четвереньки, увидел приближающегося Хартселла и попытался увернуться.
Резиновый шланг, кажется, лупил меня прямо по мозгам, как будто верхушку черепа сняли и мозг был открыт для ударов. Я растянулся на ковре, стиснув кулаки, еле сдерживая рвавшийся наружу крик.
Чьи-то руки подхватили меня и поставили. Сквозь завесу красного тумана Макгроу показался мне непомерно большим, непомерно широким и непомерно уродливым. Я начал заваливаться вперед, как только он выпустил меня. Я упал на его кулак, летевший мне навстречу, и он швырнул меня через стол на другую сторону комнаты. Я приземлился на спину, осыпанный дождем из фрагментов пазла, и остался лежать неподвижно.
Свет люстры, лившийся прямо на меня, исчез, затем хлынул снова. Так повторилось несколько раз, и я закрыл глаза.
Я понимал, что все это может продолжаться, пока они не устанут, а двое таких громил, как Макгроу и Хартселл, устанут еще не скоро. К тому времени, когда они закончат, от меня мало что останется. Я как во сне соображал, почему же они не двигаются, почему оставили меня лежать на полу.
До тех пор пока я оставался без движения, охватившая меня боль была терпимой. Даже думать не хотелось о том, что произойдет с моей головой, если я шевельнусь. Ощущение было такое, будто она висит на ниточке. Одного незначительного движения хватит, чтобы она просто покатилась по полу.
Сквозь боль и туман я услышал, как какая-то женщина произнесла:
– Так вы себе представляете веселье?
Женщина!
Должно быть, от последнего удара я впал в нирвану, подумал я, или же это из-за того, что меня лупили по голове.
– Этот парень опасен, мэм, – проговорил Макгроу заискивающим голоском маленького мальчика, которого застукали в кладовке. – Он сопротивлялся аресту!
– Не смейте мне лгать! – Это точно был женский голос. – Я видела в окно, что здесь происходит.
Я не мог пропустить это, даже если любое движение может стать для меня последним. Очень осторожно я приподнял голову. Все вены, артерии и нервы надрывались, пульсировали и расширялись, однако мне удалось принять сидячее положение. Свет слепил мне глаза, и на пару мгновений я обхватил голову обеими руками, потом присмотрелся сквозь растопыренные пальцы.
Макгроу и Хартселл стояли у двери с таким видом, словно угодили на раскаленную сковородку. У Макгроу на лице блуждала подобострастная улыбочка, говорившая, что он тут совершенно ни при чем. Хартселл смотрел так, будто у него по штанине пробежала мышь.
Держась руками за голову, я повернулся в сторону окна.
Между задернутыми до половины шторами стояла девушка в белом вечернем платье без бретелей, которое демонстрировало ее загорелые плечи и небольшую ложбинку на груди. Ее волосы цвета воронова крыла спускались почти до плеч, подстриженные каре. Мне было немного трудно сфокусировать взгляд, и красота незнакомки проявлялась для меня постепенно, словно картинка, выведенная на экран киномехаником-любителем. Размытые очертания ее лица медленно становились четкими. На месте туманных провалов прояснились и ожили глаза. Я увидел овальное, очень красивое лицо с изящными чертами, с маленьким, идеальной формы носиком, алыми чувственными губами и большими глазами, черными, словно каменный уголь.
Хотя кровь грохотала у меня в ушах, горло болело, а тело ныло так, будто меня пропустили через отжимный валик для белья, я ощущал притягательность гостьи так же явственно, как кулак Макгроу. Она была не просто красива: ее сексуальность проявлялась во взгляде, движениях, изгибах тела, длинной загорелой шее – и не просто проявлялась, а кричала, как рекламная вывеска, сделанная двадцатифутовыми буквами.
– Да как вы посмели бить этого человека! – произнесла она громким голосом, который разнесся по комнате с жаром и мощью огнемета. – Это Брендон придумал?
– Но послушайте, мисс Кросби, – взмолился Макгроу. – Этот парень непрерывно сует нос в ваши дела. Капитан подумал, что нам стоит его охладить. Честное слово, все только ради этого.
Первый раз за все время она повернула голову, чтобы взглянуть на меня. Вряд ли я выглядел особенно привлекательно. Я получил немало синяков и шишек, а рана на правой щеке, полученная в кафе, снова начала кровоточить. Каким-то образом я сумел улыбнуться мисс Кросби – несколько кривовато, не особенно приветливо, но все-таки улыбнуться.
Она посмотрела на меня так, как смотрят на лягушку, прыгнувшую в чашку с утренним кофе.
– Встаньте! – отчеканила она. – Не могли же вы настолько сильно пострадать.
Конечно, ее не били несколько раз по голове, не пинали в горло и ребра, не лупили кулаком в челюсть, так что откуда ей знать, насколько я пострадал?
Видимо, под влиянием ее красоты я сделал над собой усилие и кое-как поднялся на ноги. У нас, Маллоев, имеется собственная гордость, женщины не должны считать нас слабаками. Мне пришлось вцепиться в спинку стула, как только я встал, и я чуть не растянулся на полу снова, однако, цепляясь за стул и превозмогая боль, которая волнами пронизывала мое тело с головы до пят, я начал приходить в себя, обретая, что называется, второе дыхание.
Макгроу и Хартселл смотрели на меня, словно тигры на кусок мяса, который забрали у них из клетки.
Мисс Кросби снова заговорила с ними насмешливым, язвительным тоном:
– Терпеть не могу таких, как вы. И я этого не оставлю. Если так Брендон управляет полицией, то чем скорее он отправится ко всем чертям, тем лучше!
Пока Макгроу мямлил извинения, я кое-как взял себя в руки и, пошатываясь, двинулся к опрокинутой бутылке виски. Пробка сидела плотно, поэтому содержимое не расплескалось.
Наклониться и поднять бутылку было для меня настоящим подвигом, однако я справился. Приник к горлышку и стал пить.
– Но прежде чем вы уйдете, попробуйте-ка собственное лекарство, – продолжала мисс Кросби и, когда я опустил бутылку, сунула мне резиновую дубинку, которую успела поднять. – Давайте, проучите их! – сказала она со злостью. – Отомстите за себя!
Я взял дубинку, потому что иначе она ткнула бы ею меня. Хартселл и Макгроу таращились на нас, словно поросята в ожидании, когда им перережут глотки.
– Побейте их! – потребовала она, возвысив голос. – Пора уже кому-то это сделать. Они заслужили. А я полюбуюсь.
Поразительно, но я нисколько не сомневался, что они так и будут стоять, позволив мне лупить себя по головам.
Я отшвырнул дубинку на диван.
– Только не я, леди. Я не так представляю себе веселье, – выговорил я, и мой голос звучал как граммофонная пластинка, заезженная тупой иглой.
– Бейте их! – гневно скомандовала она. – Чего вы испугались? Они больше не посмеют тронуть вас. Отлупите их!
– Простите, – сказал я. – Это меня не вдохновляет. Давайте их отпустим. Они только смердят в моей комнате.
Мисс Кросби повернулась, схватила дубинку и двинулась на Макгроу. Его бледное лицо пожелтело, однако он не шелохнулся. Девушка замахнулась и ударила Макгроу по лицу. На рыхлой щеке вспухла уродливая алая полоса. Он жалобно хныкнул, но все-таки не сдвинулся с места.
Когда девушка замахнулась еще раз, я схватил ее за запястье и вырвал у нее дубинку. Это усилие стоило мне не только пронзительной боли в голове, но и увесистой оплеухи от Мисс Огнемет. Она попыталась отобрать у меня дубинку, но я удержал красотку за запястья и закричал:
– Бегите, болваны! Бегите, пока она вас не прикончила!
Сдерживать ее было все равно что разозленную тигрицу. Мисс Кросби оказалась на удивление сильной. Пока я боролся с ней, Макгроу и Хартселл выскочили из комнаты так, словно за ними гнался дьявол. Они даже растянулись на ступеньках, торопясь выбраться наружу. Услышав звук отъезжающей машины, я выпустил руки мисс Кросби и отступил.
– Успокойтесь, – сказал я, задыхаясь от напряжения. – Они уже уехали.
Мгновение она стояла, тяжело дыша, ее лицо было искажено, глаза сверкали – чудесное воплощение гнева. Затем злость испарилась, глаза перестали метать молнии, и она вдруг запрокинула голову и рассмеялась.
– А здорово мы перепугали этих крыс, правда? – сказала она, плюхнувшись на диван. – Налейте мне выпить и себе тоже. Вам это явно не помешает.
Потянувшись к бутылке, я пристально посмотрел на нее и спросил:
– Вы, конечно же, Морин Кросби?
– Вы угадали. – Она потерла запястья, скорчив комичную гримаску. – Вы сделали мне больно, грубиян!
– Прошу прощения, – чистосердечно раскаялся я.
– Повезло вам, что я заглянула. Если бы не я, они с вас уже шкуру содрали бы.
– Содрали бы, – согласился я, наливая в стакан скотч на четыре пальца.
Руки у меня тряслись, и немного скотча пролилось на ковер. Я протянул мисс Кросби стакан и налил себе.
– Добавить содовой или просто воды?
– В неразбавленном виде, – ответила она, глядя сквозь стакан на свет. – Не люблю мешать бизнес с удовольствием и воду со скотчем. А вы?
– Зависит от того, какой бизнес и какой скотч, – сказал я, садясь.
Ноги ломило так, будто из них вынули берцовые кости.
– Значит, вы Морин Кросби. Что ж, вы последний человек, которого я ожидал увидеть у себя в гостях.
– Я так и думала, что вы удивитесь. – В темных глазах застыла насмешка, и улыбка была искусственной.
– Как проходит лечение от наркозависимости? – поинтересовался я, наблюдая за своей гостьей. – Я слышал, наркоманам лучше избегать алкоголя.
Она продолжала улыбаться, но в глазах больше не было веселости.
– Не стоит верить всему, что говорят.
Я отпил немного скотча. Он был крепкий. Я поежился и поставил стакан на стол.
– Я и не верю. Надеюсь, вы тоже.
Некоторое время мы сидели, глядя друг на друга. Ей удалось придать своему лицу бесстрастное выражение, не лишившись при этом привлекательности, – немалое достижение.
– Давайте не будем все усложнять. Я пришла, чтобы поговорить с вами. От вас много проблем. Не пора ли вам взять свою лопатку и пойти копать на другом кладбище?
Я сделал вид, будто обдумываю ее слова.
– Это просто просьба или предложение? – спросил я наконец.
Она поджала губы, улыбка исчезла с ее лица.
– Вас можно купить? Мне говорили, вы из числа честных, простых и неподкупных. И мне советовали не предлагать вам денег.
Я потянулся за сигаретой.
– Кажется, мы договорились, что не стоит верить всему, что говорят, – сказал я, наклоняясь к ней, чтобы предложить сигарету.
Она взяла, поэтому мне пришлось вытащить еще одну. Я помог ей прикурить, и вид горящей спички отозвался в моей голове еще одним приступом боли, что не улучшило моего настроения.
– Возможно, это предложение, – сказала она, откидываясь на спинку дивана и выпуская дым в потолок. – Сколько?
– А что вы пытаетесь купить?
Она посмотрела на сигарету так, словно видела ее в первый раз, а затем сказала, не поднимая на меня глаз:
– Я не хочу неприятностей. А вы создаете только неприятности. Я могу заплатить, чтобы вы остановились.
– И сколько же?
Тут она взглянула на меня:
– Знаете, вы меня очень разочаровываете. Вы точно такой же, как и все остальные гнусные мелкие шантажисты.
– Ну, вам-то, конечно, о них все известно.
– Именно мне о них все известно. И когда я скажу вам, сколько вы, по-моему, стоите, вы наверняка рассмеетесь точно так же, как смеются они, и поднимете ставку. Так что сами назовите, сколько вы стоите, и дайте мне возможность посмеяться.
Мне внезапно расхотелось продолжать этот разговор. Может, голова слишком сильно болела, может, Морин Кросби показалась мне настолько привлекательной, что выглядеть в ее глазах негодяем у меня не было никакого желания. И я сказал:
– Ладно, давайте прекратим. Это была шутка. Меня нельзя купить. Но не исключено, что меня можно переубедить. Почему вы считаете, что от меня только неприятности? Объясните. Если это так, я могу взять свою лопатку и пойти копать где-нибудь еще.
Она изучала меня секунд десять, задумчиво, молча, с некоторым сомнением.
– Нельзя шутить такими вещами, – сказала она серьезно. – Вы можете меня рассердить. А мне бы не хотелось испытывать к вам неприязнь без веской причины.
Я раскинулся в кресле и закрыл глаза.
– Прекрасно. Вы говорите все это, чтобы потянуть время, или действительно так думаете?
– Меня предупреждали, что у вас грубые манеры и вы знаете подход к женщинам. Насчет грубых манер все верно.
Я открыл глаза, чтобы посмотреть на нее.
– Насчет женщин все тоже в порядке, только не торопите меня.
Тут зазвонил телефон, заставив нас обоих вздрогнуть. Аппарат стоял рядом со мной, и когда я потянулся к трубке, мисс Кросби сунула руку в сумочку и извлекла автоматический пистолет 25-го калибра. Маленькое дуло уткнулось мне в висок.
– Сидите на месте, – приказала она, и от выражения ее глаз я похолодел. – Не трогайте телефон!
Мы так и сидели, а телефон все звонил и звонил. Пронзительный звук бил по нервам, отдавался от молчаливых стен комнаты, проникал сквозь закрытое французское окно и растворялся где-то в море.
– И что это значит? – спросил я, медленно отклоняясь назад.
Мне совсем не нравилось прикосновение пистолета к лицу.
– Заткнитесь! – В ее голосе послышались сиплые нотки. – Сидите смирно!
Наконец телефон устал звонить и затих. Она поднялась.
– Идемте, надо отсюда убираться. – И она снова пригрозила мне пистолетом.
– Куда отправимся? – спросил я, не двигаясь.
– Подальше от телефонов. Пошевеливайтесь, если не хотите, чтобы я прострелила вам ногу.
Однако вовсе не опасение получить пулю в ногу заставило меня пойти с ней, а простое любопытство. Меня страшно заинтересовало происходящее, потому что она внезапно испугалась. Я видел этот страх в ее глазах так же отчетливо, как маленькую ложбинку на ее груди.
Когда мы спускались по ступеням к машине, припаркованной прямо у моих ворот, телефон снова зазвонил.
Это был шикарный черный «роллс-ройс», его мощь и скорость были просто потрясающие. Однако не чувствовалось ни качки, ни тряски, ни шума мотора – ничего, что передавало бы ощущение скорости. Лишь удары ветра о гладкую крышу да размытая черная клякса ночной темноты, бесшумно проносящейся мимо, говорили мне, что стрелка спидометра, достигшая отметки девяносто, не лжет.
Я сидел рядом с Морин Кросби в мягком удобном кресле, как в невесомости, уставившись на слепящее пятно света, бежавшее по дороге впереди нас, словно испуганный призрак.
Она пронеслась по Оркид-бульвару, проложив себе путь в потоке машин настойчивыми и наглыми звуками клаксона. Она обгоняла других водителей, выезжая на встречную полосу, проскальзывала в стремительно сужавшиеся просветы между автомобилями, и от лобового столкновения ее зачастую отделяло расстояние, равное слою краски на бампере. Она вырвалась на широкую темную Монте-Верде-авеню, а оттуда на дорогу, ведущую на Сан-Диего. И только оказавшись на шестиполосном шоссе, она понеслась вперед по-настоящему, оставляя далеко позади все, что двигалось по дороге, беззвучно пролетая мимо и, должно быть, заставляя других водителей вздрагивать от ужаса.
Я понятия не имел, куда мы едем, но, когда начал что-то говорить, она резко оборвала меня:
– Помолчите! Я хочу подумать.
И я отдался этой безумной гонке в темноте, восхищаясь тем, как она управляет машиной, раскинувшись на шикарном сиденье и надеясь, что мы ни во что не врежемся.
Шоссе на Сан-Диего проходит через ровную пустыню песчаных дюн и кустарника, затем внезапно выворачивает прямо к океану, после чего снова устремляется в пустыню. Когда мы оказались у океана, Морин не поехала дальше по шоссе, а сбросила скорость до банальных шестидесяти миль в час и свернула на узкую дорогу, тянувшуюся вдоль берега. Дорога начала резко уходить вверх, а море осталось внизу, мы же продолжали форсировать холм, пока не оказались на самой его вершине. Все это время автомобиль замедлял скорость и теперь выдавал жалкие тридцать миль. После той бешеной езды мне казалось, что мы почти не двигаемся. В ослепительном свете фар мелькнула табличка «Частная собственность. Проезд и проход запрещен» у начала другой узкой дорожки, обсаженной по обеим сторонам высокими кустарниками. Мисс Кросби свернула туда, и машина вошла в колею, словно рука в перчатку. Мы миновали несколько поворотов и крутых виражей, направляясь, как мне казалось, в никуда.
Спустя несколько минут она сбросила скорость и остановилась у двенадцатифутовых ворот, обмотанных колючей проволокой. Она трижды нажала на клаксон: короткие, резкие гудки эхом разнеслись в неподвижном воздухе. Их отзвуки еще были слышны, когда ворота распахнулись как будто сами собой.
– Очень хитро, – заметил я.
Она ничего не ответила и не посмотрела на меня, а проехала дальше, а я, оглянувшись назад, увидел, что створки ворот сомкнулись. Я вдруг подумал, а не похитили ли меня так же, как похитили медсестру Герни. Может быть, виной тому был выпитый скотч, но на самом деле это предположение меня не взволновало. Я чувствовал лишь, что было бы здорово немного поспать. Часы на приборной доске показывали без двух минут полночь: обычно в это время я ложусь в постель.
Затем дорога внезапно начала расширяться до размеров обычной проезжей части, и мы миновали еще одни двенадцатифутовые ворота, стоявшие распахнутыми. Снова оглянувшись назад, я увидел, как они сомкнулись за нами, закрытые чьей-то невидимой рукой.
В свете фар появился деревянный шале, весь утопающий в цветущих кустах и тунговых деревьях. В окнах первого этажа горел свет. Электрический фонарь ярко освещал ступени, ведущие к входной двери. Мисс Кросби подъехала, открыла дверцу автомобиля и вышла. Я вылезал медленно. В лунном свете передо мной раскинулся террасный сад, разбитый на вершине утеса. В самом низу, довольно далеко, я разглядел просторный бассейн. Море создавало мягкий звуковой фон, переливаясь вдалеке. В жарком ночном воздухе в изобилии разливались ароматы цветов.
– И все это ваше? – спросил я.
Мисс Кросби стояла рядом со мной, макушкой она доставала мне до плеча.
– Да. – Выдержав паузу, она добавила: – Я прошу прощения за пистолет, но мне нужно было доставить вас сюда как можно быстрее.
– Я поехал бы и без пистолета.
– Но тогда вы сняли бы трубку. А было крайне важно, чтобы вы не отвечали на этот звонок.
– Послушайте, у меня болит голова, я устал. Меня пинали ногами в горло, и, каким бы крепким я ни был, меня все же пинали ногами в горло. Все, о чем я вас прошу, – не надо загадок. Объясните, зачем вы привезли меня сюда? Почему было так важно, чтобы я не отвечал на тот звонок, и чего вы хотите от меня?
– Конечно. Может, войдем? Я принесу вам выпить.
Мы поднялись по ступеням. Дверь была открыта, и мы вошли в холл, а затем, через арку, – в просторную гостиную, протянувшуюся на весь этаж. Здесь было все, что ожидаешь увидеть у миллионерши. Денег не жалели. В интерьере преобладали бежевый и пурпурный, комната была эффектной, но не вульгарной. Не в моем вкусе, но, с другой стороны, у меня весьма примитивные представления.
– Давайте сядем на веранде, – предложила она. – Проходите. А я принесу напитки.
– Вы здесь одна живете?
– Если не считать работницы. Но она нас не побеспокоит.
Я вышел на веранду. Там висели громадные качели, длиной чуть ли не десять футов, предназначенные специально для того, чтобы сидеть на них и восхищаться видом, а вид заслуживал восхищения. Я опустился на мягкие кожаные подушки и принялся смотреть на далекое море. Все время, пока мы ехали, я гадал, чего же она хочет от меня. И до сих пор гадал.
Она вышла спустя несколько минут, толкая перед собой столик на колесах, где были бутылки, стаканы и ведерко со льдом. Она присела на другой край качелей. Нас разделяло восемь футов кожаного сиденья.
– Виски?
– Благодарю вас.
Я смотрел, как она наливает виски. Темно-синие лампочки на крыше веранды давали достаточно света, чтобы я мог видеть ее, и все-таки не настолько, чтобы различить выражение ее глаз. Я решил, что она, пожалуй, самая привлекательная из всех, кого я встречал в жизни. Даже наблюдать за ее движениями было сплошным удовольствием.
Мы оба не начинали говорить, пока она разливала виски. Она предложила мне сигарету, и я взял. Помог прикурить ей, закурил сам.
Теперь мы были готовы к разговору, однако она, кажется, все еще не спешила начинать, и я не стал рисковать, опасаясь спугнуть ее неуместным замечанием. Мы созерцали сад, море и луну, а стрелки моих наручных часов продолжали свой ход.
Внезапно она произнесла:
– Я прошу прощения за то, как я… как я себя вела. Я имею в виду, предлагала вам деньги, чтобы вы оставили меня в покое. Я понимаю, что выбрала неверный подход, просто я не собиралась ни в чем признаваться, пока не поняла бы, какой вы человек. Дело в том, что мне нужна ваша помощь. Я попала в беду и не знаю, как из нее выбраться. Я сваляла такого дурака, и теперь мне страшно. Боюсь до чертиков.
Она не выглядела испуганной, однако я об этом промолчал.
– Если бы знать наверняка, известно ли ему об этом месте, – продолжала она, как будто обращаясь к самой себе. – Если известно, он обязательно явится.
– Может быть, начнем медленно и по порядку? – предложил я мягко. – У нас еще полно времени. Почему было так важно, чтобы я не снимал трубку? Давайте начнем с этого.
– Потому что он узнал бы тогда, где вы, а он вас ищет, – произнесла она так, будто объясняла что-то слабоумному ребенку.
– Вы так и не сказали, о ком идет речь. Это Шеррил?
– Конечно, – коротко ответила она.
– И зачем он меня ищет?
– Он не хочет неприятностей, а вы создаете неприятности. Он твердо намерен избавиться от вас. Я слышала, как он велел это Франчини.
– Франчини – это такой маленький итальяшка с оспинами на лице?
– Да.
– И он работает на Шеррила?
– Да.
– Значит, это Шеррил спланировал похищение Стивенса?
– Да. И это помогло мне решиться. Когда я услышала, что бедный старик умер, я сразу пошла к вам.
– А Шеррил знает об этом доме?
Она покачала головой:
– Сомневаюсь. Я никогда ему не рассказывала, и он никогда здесь не бывал. Однако он может узнать. Он мало чего не знает.
– Ладно, теперь, когда мы с этим разобрались, может быть, начнем с самого начала?
– Сначала я хочу вас кое о чем спросить, – сказала она. – Почему вы приехали в поместье «Крествейз» и искали меня? Зачем вы поехали к доктору Бьюли? Вас кто-нибудь нанял, чтобы выяснить, что со мной происходит?
– Да, – подтвердил я.
– Кто?
– Ваша сестра Дженет, – сказал я.
Если бы я ударил ее по лицу, она и тогда не отреагировала бы так бурно. Она вжалась в спинку качелей, словно только что наступила на змею, и качели бешено заходили ходуном.
– Дженет? – Это имя было произнесено полным ужаса шепотом. – Но Дженет умерла. Что вы хотите сказать? Как вы вообще могли такое сказать!
Я вынул бумажник, нашел письмо Дженет и протянул ей.
– Прочтите.
– Что это? – спросила она, кажется опасаясь даже смотреть на письмо.
– Прочтите и обратите внимание на дату. Письмо задержалось на четырнадцать месяцев. Я сам прочел его впервые пару дней назад.
Она взяла письмо. Лицо ее окаменело, зрачки сузились, когда она узнала почерк. Прочитав письмо, она несколько минут сидела неподвижно, пристально глядя на листок. Страх, настоящий и нескрываемый, читался на ее лице.
– И вот это… это заставило вас начать расследование? – спросила она наконец.
– Ваша сестра прислала мне пятьсот долларов. Я счел себя обязанным заработать их. Я приехал в поместье «Крествейз», чтобы увидеться с вами и поговорить. Если бы вы оказались там и все объяснили, я вернул бы деньги и закрыл на этом дело. Однако вас там не было. А потом начали происходить разные события, и я продолжил расследование.
– Понимаю.
Я ждал, что она скажет что-нибудь еще, однако она молчала. Она сидела неподвижно и смотрела на письмо, лицо ее побелело, глаза сделались серьезными.
– Вас кто-то шантажировал? – спросил я.
– Нет. Я не понимаю, почему она так написала. Я предполагаю, она хотела спровоцировать неприятности. Она всегда старалась усложнить мне жизнь. Она меня ненавидела.
– Почему она вас ненавидела?
Мисс Кросби долго смотрела на сад, ничего не отвечая. Я выпил еще виски и закурил. Если она собирается что-то мне рассказать, подумал я, то расскажет, когда сочтет нужным. Она не из тех, кого можно поторапливать.
– Я не знаю, что мне делать, – произнесла она. – Если я расскажу вам, почему Дженет меня ненавидела, мне придется полностью сдаться на вашу милость. Вы сможете уничтожить меня.
На это мне было нечего ответить.
– Но если я не расскажу вам, – продолжала она, сжав кулаки, – не знаю, как сумею выпутаться из этого дела. Мне необходим кто-то, кому я могу довериться.
– Разве у вас нет адвоката? – спросил я, чтобы хоть что-то сказать.
– Он будет здесь более чем бесполезен. Он мой доверенный представитель. По условиям отцовского завещания, если я окажусь в центре какого-нибудь скандала, я потеряю все. А я увязла по уши в том, что выльется в грандиозный скандал, если выйдет наружу.
– Вы имеете в виду дела с Шеррилом? – уточнил я. – Это вы оплатили покупку шхуны «Мечта»?
Она оцепенела, затем повернулась и уставилась на меня:
– Вам это известно?
– Мне неизвестно. Я высказал предположение. Но если выяснится, что вы оплатили шхуну «Мечта», скандал действительно разразится.
– Да. – Она неожиданно придвинулась ко мне. – Дженет была влюблена в Дугласа. И я тоже была от него без ума. Я отбила его у нее. Она пыталась меня застрелить, но меня спас отец. Он попал под пулю вместо меня, – сказала она и закрыла лицо руками.
Я сидел словно каменный болван. Этого я никак не ожидал и был потрясен.
– Дело замяли, – продолжила она после долгой паузы. – Не важно как. Но Дженет не смогла выбросить это из головы. Она… она отравилась. Это тоже замяли. Мы боялись, что станет известно, почему она покончила с собой. Замять все оказалось просто. Врач был старый. Он сделал заключение, будто это сердечная недостаточность. Затем, когда я получила деньги, а денег было много, Дуглас показал свою истинную суть. Он потребовал у меня денег на покупку шхуны «Мечта» и пригрозил – если бы я отказала – пустить слух, что я отбила его у Дженет и что сестра пыталась меня убить, но нечаянно убила отца, а потом отравилась сама – и все это из-за меня. Можете себе представить, какой раздули бы скандал газетчики, и я потеряла бы все. Поэтому я дала ему денег, однако этого ему показалось мало. Он постоянно требует от меня больше и больше и следит за каждым моим шагом. Он узнал, что вы затеяли расследование, и очень испугался, что вы все раскроете, а тогда он потеряет свою власть надо мной. Он сделал все, чтобы вас остановить. Когда он услышал, что вы встречаетесь со Стивенсом, то похитил его. И теперь он намерен стереть вас в порошок. Я не знаю, что делать! Мне надо уехать куда-то и спрятаться. Я хочу, чтобы вы мне помогли. Вы мне поможете? Поможете? – Она уже держала меня за руки. – Обещайте, что не выдадите меня! Я в ответ сделаю для вас что угодно. Я серьезно! Вы мне поможете?
Позади нас послышался какой-то слабый шорох, мы оба обернулись и увидели высокого, крепкого телосложения мужчину с темными вьющимися волосами, одетого в красную майку и темно-синие брюки. В руке он держал револьвер 38-го калибра, нацеленный прямо на меня. На его загорелом лице играла довольная, снисходительная улыбочка, словно он радовался какой-то шутке, слишком изысканной для средних умов.
– Сладко она поет, правда? – произнес он грубым голосом. – Так, значит, она хочет убежать и спрятаться? Что ж, у нее это получится. Она спрячется так, что ее никто никогда не найдет, и тебя, мой любопытный друг, это тоже касается.
Я прикидывал, какое расстояние нас разделяет, соображая, успею ли вскочить и броситься на него раньше, чем он выстрелит, но вдруг услышал слишком хорошо знакомый свист опускающейся дубинки, и моя голова, как мне показалось, взорвалась.
Последнее, что я услышал, был истошный, полный ужаса крик Морин.