Капитан полиции Брендон сидел за своим рабочим столом и сердито смотрел на меня. Ему уже перевалило за пятьдесят, он был невысокий, склонный к полноте, с целой копной густых волос, белых, словно свежевыпавший снег, его глаза смотрели так же дружелюбно и выразительно, как пивная пробка.
Из нас составился любопытный квартет. Поодаль сидела Паула, строгая и невозмутимая. Тим Мифлин, прислонясь к стене, о чем-то спокойно размышлял, словно решивший вздремнуть старец. Я сидел в кресле для почетных гостей напротив стола. И разумеется, здесь был капитан полиции Брендон.
Большая просторная комната была хорошо обставлена. На полу лежал красивый турецкий ковер, стояло несколько удобных кресел, на стенах висела пара репродукций с пейзажами Ван Гога. Солидный письменный стол стоял в углу комнаты между двумя окнами, выходившими на деловой район города.
Мне уже доводилось бывать в этой комнате, и воспоминания об имевших здесь место мелких неприятностях были свежи. Брендону я нравился примерно так же, как Хиросиме ядерная бомба, и я ожидал новых претензий.
Беседа началась не слишком удачно и все никак не клеилась. Брендон уже начал вертеть в руках сигару – жест, который выражал его неудовольствие.
– Ладно, – произнес он раздраженно, – давайте начнем с самого начала. Ты нашел это письмо… – Он подался вперед, всматриваясь в письмо Дженет Кросби так, словно боялся заразиться от него столбняком. Брендон старался не прикасаться к нему. – Датировано пятнадцатым мая тысяча девятьсот сорок восьмого года.
Что ж, по крайней мере, он доказал, что умеет читать. Я ничего не сказал.
– И к этому письму прилагалось пять стодолларовых банкнот. Верно?
– Именно так, – подтвердил я.
– Ты получил письмо шестнадцатого мая, однако не вскрыл его, а положил в карман плаща и забыл о нем. И только когда ты отдал плащ другому человеку, письмо нашлось. Верно?
– Именно так.
Он хмуро посмотрел на сигару, затем понюхал ее толстым носом.
– Очень оригинальный способ вести дела.
– Такое случается, – коротко ответил я. – Вот помню, в ходе процесса над Тетци полиция отправила не туда…
– Плевать мне на дело Тетци, – взвизгнул Брендон так пронзительно, словно резали поросенка. – Мы говорим об этом письме. Ты отправился в поместье Кросби, намереваясь увидеться с мисс Морин Кросби. Верно?
– Да, – подтвердил я, начиная уставать от всего происходящего.
– Тебе не удалось с ней увидеться, потому что она нездорова, однако ты решил узнать больше и поговорил с горничной мисс Дженет Кросби. Верно?
– Если хочешь, пусть будет так.
– Так это верно или нет?
– Да, несомненно.
– Эта женщина, Дрю, потребовала пятьсот долларов в обмен на информацию. Такова твоя версия, но я на нее не куплюсь. Ты остался наблюдать за домом, а спустя какое-то время появился оливковый «додж», и какой-то здоровый парень вошел в дом. Он оставался там около десяти минут, затем уехал. После чего в дом вошел ты и обнаружил, что Дрю мертва. Верно?
Я кивнул.
Брендон снял с сигары ленту и потянулся за спичкой. Все это время его глаза, похожие на пивные пробки, угрюмо смотрели на меня.
– Ты заявляешь, что «додж» принадлежит доктору Зальцеру, – продолжал он и чиркнул спичкой по подошве своего ботинка.
– Мифлин говорит, что принадлежит. Я попросил его проверить регистрационный номер.
Брендон поглядел в сторону Мифлина, который уставился пустым взглядом на противоположную стену.
– Через полчаса после того, как Маллой позвонил тебе и спросил, кому принадлежит эта машина, ты получил заявление от доктора Зальцера, что машину угнали. Это верно, я не ошибаюсь?
– Да, сэр, – холодно ответил Мифлин.
Взгляд Брендона переместился на меня.
– Ты это слышал?
– Разумеется.
– Очень хорошо. – Брендон поднес зажженную спичку к сигаре и затянулся. – Однако запомни раз и навсегда, тебе следует выбросить из головы все свои фантазии по поводу доктора Зальцера. Возможно, тебе это неизвестно, но доктор Зальцер весьма уважаемый и добропорядочный житель нашего города, и я не позволю, чтобы ему докучали такие типы, как ты. Это понятно?
Я задумчиво потянул себя за нос. Заявление Брендона было неожиданным.
– Разумеется, – ответил я.
Он выпустил дым через стол мне в лицо.
– Ты мне не нравишься, Маллой, и твоя дурацкая контора тоже. Может, от нее и есть какая-то польза, хотя лично я сомневаюсь. Я совершенно уверен, что от вас одни неприятности. Несколько месяцев назад ты доставил немало хлопот с делом Серфа, и, не будь ты таким чертовски ловким, и сам влип бы в неприятности. Мисс Дженет Кросби умерла. – Брендон подался вперед, чтобы снова взглянуть на письмо. – Кросби были и остаются до сих пор весьма состоятельным и влиятельным семейством, и я не потерплю вашего вмешательства в их дела. У тебя нет никаких прав на пятьсот долларов, которые прислала мисс Кросби. Деньги необходимо вернуть немедленно. И оставь мисс Морин Кросби в покое. Если у нее проблемы с каким-то шантажистом – в чем лично я сомневаюсь, – она придет ко мне, когда ей потребуется помощь. Это не твое дело, и, если я узнаю, что ты досаждаешь ей, я приму меры, чтобы ты как можно дольше никого не беспокоил. Ты меня понял?
Я широко ухмыльнулся.
– Начинаю понимать, – сказал я и подался к нему, задавая вопрос: – Сколько Зальцер вносит в твой спортивный фонд, Брендон?
Его жирная розовая физиономия приобрела малиновый оттенок. Глаза, похожие на пивные пробки, засверкали, словно стеклянные.
– Предупреждаю, Маллой, – зарычал он. – Моим парням известно, как обезопаситься от таких проходимцев, как ты. Как-нибудь вечером нарвешься в темном переулке на побои. Отвяжитесь от Кросби и Зальцера. А теперь выметайся!
Я поднялся.
– Сколько же семейство Кросби платит тебе за помощь, Брендон? – поинтересовался я. – Сколько два года назад сунул тебе старик Кросби, чтобы замять аварию с участием Морин, когда она насмерть задавила человека? Уважаемые и добропорядочные? Не смеши меня. Зальцер такой же уважаемый и именитый, как вышибала «Дельмонико». Как получилось, что он выписал свидетельство о смерти Макдональда Кросби, когда у него даже нет медицинского образования?
– Убирайся! – проговорил Брендон.
Мы испепеляли друг друга взглядами секунды четыре, после чего я пожал плечами, повернулся и направился к двери.
– Идем, Паула, пора выбираться отсюда, пока мы тут не задохнулись, – произнес я и рывком распахнул дверь. – Запомни слова о темном переулке. Подавать в суд на капитана полиции за угрозу физической расправы так же весело, как и на любого другого.
Я шагал по длинному коридору за Паулой. Мифлин, покинувший кабинет вслед за нами, топал так, словно ступал по яйцам в подбитых гвоздями сапогах.
Нас он нагнал в конце коридора.
– Подожди минутку, – сказал он. – Зайдем ко мне. – И он открыл дверь своего кабинета.
Мы с Паулой вошли, потому что питали к Мифлину теплые чувства, кроме того, он был слишком полезным человеком, чтобы с ним ссориться. Он закрыл дверь и прислонился к ней спиной. На его красном лице было написано беспокойство.
– Хорошо же ты поговорил с Брендоном, – с горечью произнес он. – Ты чокнутый, Вик. Ты ведь не хуже меня понимаешь, что ничего не добьешься таким способом.
– Понимаю, – сказал я, – но эта крыса довела меня до белого каления.
– Я предупредил бы тебя, только времени не было. Но ты и сам должен понимать, что Брендон ненавидит тебя до колик.
– И это мне тоже понятно. Только что мне оставалось? Пришлось рассказать ему всю историю. Какие у него отношения с Зальцером?
Мифлин пожал плечами:
– Они в хороших отношениях. Конечно, я знаю, что услуги его клиники стоят дорого. Однако в этом нет ничего противозаконного. – Мифлин понизил голос, продолжая: – Откуда, как ты думаешь, у Брендона появился «кадиллак»? На жалованье капитана полиции его не купишь. И еще одно: благодаря Морин Кросби детишки Брендона попали в колледж, она же оплачивает счета миссис Брендон за докторов. А ты наезжаешь на двух главных покровителей Брендона.
– Я подозревал, что дела обстоят примерно так, когда задавал Брендону свои вопросы, – признался я. – Слушай, Тим, а Зальцер действительно заявил об угоне машины?
– Да. Я лично принимал его заявление.
– И что вы собираетесь делать с этим убийцей? Предпримете хоть что-то или ничего?
– Ну разумеется, предпримем. Будем его искать.
– Я понимаю, о чем ты сейчас думаешь, Вик, но ты не прав. Зальцер слишком умен, чтобы марать руки убийством. Можешь сбросить его со счетов.
– Ладно, хорошо.
– И смотри в оба. Эта болтовня насчет темного переулка – не блеф. Ты будешь не первым и не последним, кому надают по ушам потому, что Брендону он не нравится. Это я тебе говорю. Смотри в оба!
– Спасибо, Тим. Я буду смотреть в оба, но я в состоянии позаботиться о себе.
Мифлин потер свой бесформенный нос тыльной стороной ладони.
– Тут все не так просто. Ты начнешь бить в ответ, и тогда тебя арестуют за нападение на полицейского. Состряпают против тебя обвинение и посадят, а вот в камере тебя уже обработают по-настоящему.
Я похлопал его по руке.
– Пусть это тебя не беспокоит. Меня это точно не беспокоит. Что-нибудь еще?
Мифлин покачал головой.
– Просто смотри в оба, – повторил он, открыл дверь своего кабинета, выглянул в коридор и, убедившись, что там никого нет, махнул нам рукой.
Мы спустились по каменным ступеням в фойе. У двойных дверей топтались два здоровенных детектива в штатском. Один был огненно-рыжий с белым, одутловатым лицом. Второй худощавый и крепкий с виду, смахивавший на ржавый чугунный штырь. Оба внимательно и неторопливо оглядели нас, а рыжий плюнул точно в медную плевательницу в шести ярдах от него.
Мы прошествовали мимо них и вышли на улицу.
Позади Оркид-билдинг есть узкий переулок, в основном его используют как парковку конторские служащие, которые работают в здании, а в самом дальнем его конце располагается бар Финнегана.
Пэт Финнеган – мой давний приятель; это полезное знакомство, поскольку у Финнегана имеются связи с большинством бандитов и жуликов, приезжающих в Оркид-Сити, и он всегда в курсе, если затевается что-нибудь противозаконное. Несколько лет назад я принял сторону Финнегана в небольшой потасовке между ним и тремя молодчиками, которые в тот момент горели желанием выколоть ему глаза разбитой бутылкой из-под виски. Финнеган решил, что, если бы не я, он лишился бы зрения, и чувствовал себя обязанным мне.
Бар Финнегана – не только источник ценной информации, но еще и прекрасное место для встречи по окончании рабочего дня. Догадываясь, что Керман будет там, я остановил «бьюик» неподалеку, и мы с Паулой вошли в бар.
Было уже начало двенадцатого, и у стойки все еще сидели несколько самых крепких посетителей.
Джек Керман уютно устроился за угловым столиком, разложив перед собой газету и поставив поближе бутылку скотча. Он поднял голову и помахал нам.
Пока мы проходили через зал, я махнул рукой Финнегану, а он широко улыбнулся мне в ответ.
Приз на конкурсе красоты Финнегану не светил ни при каких условиях. Сложенный как горилла, с покрытым шрамами лицом, уродливым и безрадостным, он смахивал на гибрид Кинг-Конга и десятитонного грузовика.
Керман поднялся с места и отвесил Пауле изысканный поклон.
– Подумать только, ты – и в таком заведении, – произнес он. – Только не говори, что оставила свой скверный характер и строгие манеры запертыми в сейфе конторы.
– Хватит, Джек, – сказал я, усаживаясь. – Дело дрянь. Прежде чем я приступлю к рассказу, тебе есть что сообщить?
Не успел он ответить, как подошел Финнеган:
– Добрый вечер, мистер Маллой. Добрый вечер, леди.
Паула улыбнулась ему.
– Еще один стакан, Пэт, – попросил я. – Помогу Керману прикончить скотч. – Я перевел взгляд на Паулу. – Кофе?
Она кивнула.
– И кофе для мисс Бенсинджер.
Когда Финнеган принес пустой стакан и кофе и вернулся за барную стойку, я произнес:
– Давай выкладывай.
– Я виделся с Джоан Парметтой, – доложил Керман и закатил глаза. – Какая красота, какая роскошь! – Он изобразил руками изгибы. – Если бы не дворецкий, который сновал туда-сюда, можно было бы завязать с ней прекрасную дружбу. – Керман вздохнул. – Непонятно, и что во мне так привлекает женщин?
– Недостаток интеллекта, – тут же ответила Паула. – Женщине приятно для разнообразия почувствовать себя выше мужчины.
– Ладно, прекратили базар! – резко бросил я, когда Керман начал медленно подниматься со стула, протянув руку к бутылке виски. – Не важно, как она выглядит. Что она рассказала о Дженет?
Керман опустился на свое место, обиженно глядя на Паулу.
– Она сказала, что удивилась как никогда в жизни, услышав, что Дженет умерла от сердечной недостаточности. За два дня до смерти Дженет они играли в теннис, и Дженет разбила ее подчистую. Разве такое возможно с больным сердцем?
– Что-нибудь еще?
– Я спросил и об этом парне по фамилии Шеррил. Его, кстати, сейчас нет в городе. С ним я так и не встретился. Джоан Парметта сказала, что Дженет была безумно влюблена в него. Они очень часто виделись. А потом, за неделю до смерти Макдональда Кросби, Шеррил перестал появляться в доме и помолвка была расторгнута. Причины не назывались, и даже Джоан, которая была очень близка с Дженет, понятия не имеет, что же случилось, хотя и пыталась выяснить. Дженет просто сказала, что они поругались, но не захотела распространяться об этом.
– Она говорила, что за человек этот Шеррил?
Керман пожал плечами:
– Она виделась с ним всего несколько раз. Сказала, что он красавец; чем занимается, она понятия не имеет и не знает, при деньгах он или нет. У него дом на Россмор-авеню. Небольшой, но миленький. За ним присматривает какая-то китаянка. – Керман послал в потолок воздушный поцелуй. – Она тоже миленькая. Впрочем, мне не удалось толком у нее ничего узнать. Она понятия не имеет, когда Шеррил вернется. Парень живет неплохо, должно быть, заколачивает деньги. В гараже стоит «кадиллак» размером с военный корабль, и сад выглядит так, словно в него вбухана кругленькая сумма. Бассейн и прочие атрибуты роскоши там тоже имеются, все небольшого размера, но очень-очень миленькое.
– Это все?
Керман кивнул.
Я вкратце рассказал ему о своем визите к Эвдоре Дрю, о том, как туда явился здоровенный парень, как произошло убийство и как я беседовал с Брендоном. Керман сидел и слушал, позабыв о своей выпивке, и глаза у него становились все круглее и круглее.
– Господи Исусе! – выпалил он, когда я договорил. – Ну и вечерок! Так что вообще творится? Мы выходим из игры?
– Не знаю, – ответил я, наливая себе еще виски. – Деньги придется вернуть. А чтобы это сделать, необходимо выяснить, кто занимается поместьем. Совершенно точно, что не Морин. Должно быть, у нее имеются адвокаты или какие-то официальные представители, которые ведут дела. Может быть, мы сумеем узнать это из завещания Кросби. Я хочу взглянуть еще и на завещание Дженет. Хочу уточнить, оставляла ли она какие-то деньги Эвдоре. Если не оставляла, тогда откуда они у Эвдоры? Я не говорю, что мы заканчиваем с этим делом. Сначала нароем побольше фактов, а потом решим. Нам придется действовать очень осторожно. Брендон может нам помешать.
– Если мы вернем деньги, тогда дело придется закрыть, – заметила Паула. – Нет смысла работать бесплатно.
– Я понимаю, – сказал я. – Однако получившийся расклад все равно меня заинтересовал. И, кроме того, мне не нравится выполнять приказы Брендона. – Я допил свой скотч и отодвинулся вместе со стулом. – Что ж, полагаю, нам надо сделать перерыв. Мне бы не помешало вздремнуть.
Керман потянулся, зевнул и поднялся из-за стола.
– Я тут только что вспомнил, что завтра утром должен везти детишек Хоффлина в Голливуд, – сказал он, поморщившись. – Индивидуальная экскурсия на студию «Парамаунт». Если бы не шанс увидеть там Дот Ламур[8], я бы повесился. Эти трое ребятишек наводят на меня ужас.
– Ладно, – произнес я. – Послезавтра вернешься?
– Ага. Если меня не разберут на запчасти.
– К тому времени я решу, что мы делаем дальше. Если мы все-таки двигаемся вперед, то работать придется быстро и без накладок. Погоди-ка минутку. Я переговорю с Пэтом.
Я подошел к барной стойке, за которой Финнеган лениво перетирал стаканы. Оттуда как раз отходила парочка: какой-то старый греховодник и блондинка. Блондинка посмотрела на меня из-под накрашенных ресниц и подмигнула. Я подмигнул в ответ.
Когда они отошли достаточно далеко, я сказал:
– Пэт, есть один парень, который следит за мной. Крупный, сложен как боксер, нос и ухо покалечены, носит светло-коричневую шляпу со шнурком вокруг тульи. Курит сигары и, судя по его внешности, способен жрать ржавые гвозди. Не видел такого?
Пэт протер стакан, который держал в руках, посмотрел на свет и сощурился. Затем аккуратно поставил стакан на полку.
– Похож на Бенни Двона. Но можно проверить: если это Бенни, от него всегда разит чесноком.
– Я не подходил к нему настолько близко. А кто этот Бенни Двон?
Финнеган взял очередной стакан, сполоснул под краном и принялся протирать. Неторопливо отвечая на вопросы, он как будто специально выводил собеседника из себя. Но он не имел в виду ничего дурного – просто манера такая.
– Он настоящий головорез, – ответил Пэт, сощурившись на стакан и принимаясь за следующий. – Получил место в клинике Зальцера. Пока не связался с Зальцером, перебивался мелкими выигрышами. В тридцать восьмом году схлопотал пять лет за вооруженный разбой. Считается, что теперь он утихомирился, только я лично сомневаюсь.
– Что же он делает в клинике Зальцера?
Финнеган пожал плечами:
– Все сразу. Моет машины, чем-то помогает в саду – всякая мелочовка.
– Дело очень важное, Пэт. Если это Двон, ему грозит обвинение в убийстве.
Финнеган вытянул трубочкой толстые губы, словно собираясь присвистнуть.
– Что ж, описание очень похоже. Я видел его в такой шляпе.
Я снова повторил описание, стараясь ничего не упустить.
– Да, – подтвердил Финнеган. – Это прямо вылитый он. Постоянно с сигарой, а нос и правое ухо у него покалечены. Должно быть, он.
Я ощутил легкое волнение.
– Что ж, Пэт, спасибо.
Я вернулся к Керману и Пауле: все это время они наблюдали за мной из другого конца зала.
– Финнеган опознал того парня, – сообщил я им. – Его зовут Бенни Двон, и знаете что? Он работает на Зальцера.
– И как только тебе удается добывать сведения? – произнес Керман, усмехаясь. – Что же ты намерен теперь предпринять?
– Поставить в известность Мифлина, – сказал я. – Погоди еще секунду, хорошо? Я ему позвоню.
В управлении полиции мне сказали, что Мифлин отправился домой. Я нашел в справочнике его домашний номер и позвонил. После небольшого ожидания я услышал голос Мифлина, сонный и раздраженный.
– Говорит Маллой, – сказал я. – Прости, что разбудил, Тим, но я совершенно уверен, что выяснил личность парня, который убил Эвдору Дрю.
– Правда? – Мифлин оживился. – Что ж, отлично. И кто он?
– Бенни Двон. И вот еще что, Тим. Он работает у Зальцера. Если отправишься в клинику прямо сейчас, сможешь подцепить его на крючок.
Повисло долгое, тяжелое молчание. Я ждал, усмехаясь про себя и представляя выражение лица Мифлина.
– У Зальцера? – произнес он наконец не вполне членораздельно, словно набил рот горячей картошкой.
– Совершенно верно. У дружка Брендона.
– И ты уверен в этом?
– Именно. В любом случае я смогу его опознать, и Паула тоже. Мы с радостью дадим показания.
– Точно? – В его интонациях угадывались нерешительность и мука.
– Конечно. Зальцер, разумеется, может выйти из себя, но кому какое дело до Зальцера, за исключением Брендона?
– Черт побери! – с досадой воскликнул Мифлин. – Мне придется переговорить с Брендоном. Сам я в такое дело не полезу.
– Так давай, говори. Но обязательно передай ему, что я уже звоню дежурному редактору «Геральд», чтобы продать эту историю. Я не хочу, чтобы Двон выскользнул у тебя из рук только потому, что Брендон не пожелал расстраивать своего приятеля.
– Не делай этого! – взвыл Мифлин. – Слушай, Вик, ради бога, только не заигрывай с прессой. Такого Брендон точно не потерпит.
– Какая жалость, ведь именно это я и собираюсь сделать. Так и передай ему, а потом отправляйся за Двоном, если только не хочешь, чтобы на вас набросились газетчики. Пока, Тим.
Он все еще стенал, когда я повесил трубку.
Подошли Паула и Керман.
– Что, поставил его на уши? – спросил Джек, потирая руки.
– Он просто немного распсиховался. Полиция, похоже, не горит желанием досаждать Зальцеру.
Я набрал номер, подождал, затем услышал мужской голос: «Офис „Геральд“» – и попросил соединить с дежурным редактором.
Мне потребовалась пара минут, чтобы изложить ему всю историю. Он набросился на нее, словно умирающий с голоду на обед из пяти блюд.
– Зальцера, похоже, опекает Брендон, – пояснил я. – Я не удивлюсь, если он попытается все замять.
– Если у него получится, то не по моей вине, – ехидно ответил дежурный редактор. – Спасибо, Маллой. Пойду поищу дубинку, чтобы прибить эту крысу. Предоставь все мне: я его загоню в угол.
Я повесил трубку и вышел из телефонной будки.
– Интуиция подсказывает мне, что я назревает скандал, – сообщил я. – И если я прав, сегодня ночью Брендону не смотреть сладких снов.
– Какая досада, – отозвался Керман.
Если поехать на север по Оркид-бульвару, минуя поместье «Санта-Роза», то в итоге окажешься на узкой дороге, которая ведет к песчаным дюнам и к моему дому.
Дом не представляет собой ничего особенного, зато сюда не доносятся звуки чужого радио, а если мне приспичит петь в ванной йодлем, никто не станет возмущаться. Это четырехкомнатное бунгало построено из некрашеной канадской сосны, при нем имеется крохотный садик, порядок в котором поддерживает Тони, мой филиппинский мальчик-слуга. В сотне ярдов от моей входной двери плещут синие волны Тихого океана, а дом стоит в окружении зарослей кустов, голубых пальм и песка. Место уединенное, здесь тихо, как на кладбище, но мне нравится. Я живу здесь уже больше пяти лет, и меня не тянет искать другое место.
Выйдя из бара Финнегана, я поехал по песчаной дороге, ведущей к моему дому. До полуночи оставалось двадцать минут. В небе висела большая, похожая на дыню луна, и ее яркий белый свет заливал песок и кусты не хуже прожектора. Море напоминало черное зеркало. Воздух был горяч и неподвижен. Если бы мне повстречалась какая-нибудь блондинка, получилась бы романтическая ночь.
Завтра, говорил я себе, приближаясь к дому, будет хлопотный день. Паула пообещала проверить завещания и Макдональда, и Дженет Кросби, как только откроется администрация округа. Сам же я намеревался еще раз навестить медсестру Герни, разузнать, кто адвокат Морин Кросби, и поговорить с ним. Если получится, то собрать побольше информации о Дугласе Шерриле. А вот если в завещаниях не окажется ничего интересного, если адвокат Морин подтвердит, что все в порядке, и если поведение Дугласа Шеррила не вызовет никаких подозрений, тогда я действительно верну пятьсот долларов и буду считать дело закрытым. Однако в глубине души я был совершенно уверен, что дело закрывать не придется, хотя и был готов поверить в то, что напрасно теряю время.
Я подъехал к деревянному сараю, служившему мне гаражом, и, увязая ногами в горячем сыпучем песке, вышел открыть двери. Вернулся в «бьюик», заехал в гараж и заглушил мотор, собираясь закурить сигарету. И тут случайно посмотрел в зеркало заднего вида. Мое внимание привлекло какое-то движение в освещенных луной кустах.
Я выбросил спичку и замер, наблюдая в зеркало за зарослями кустов. До них было ярдов пятьдесят, и они располагались прямо позади машины. Кусты шевельнулись еще раз, ветки согнулись и задрожали, после чего снова замерли.
Ветра не было, так с чего бы кустам шевелиться? И ни одна птица не способна так растрясти куст, поэтому я решил, что кто-то – мужчина, а может быть, женщина – прячется там. Этот кто-то либо раздвигал ветки, чтобы лучше видеть, либо просто потерял равновесие и ухватился за куст, чтобы не упасть.
Это мне не понравилось. Люди не прячутся за кустами, если только не замышляют что-нибудь нехорошее. В прошлом Паула неоднократно предупреждала, что мой дом стоит в опасном уединении. Из-за своей работы я нажил врагов, и время от времени находились те, кто грозился разделаться со мной. Я потянулся вперед, сминая окурок. Это безлюдное место идеально подходит для человека с недобрыми намерениями. Здесь можно развязать небольшую войну, и никто даже не услышит, и я с тоской подумал о полицейском револьвере 38-го калибра, спрятанном в ящике моего шкафа.
Заглушив мотор, я выключил фары, и в гараже сделалось теперь совсем темно. Если тот, кто засел в кустах, что-то затевает, то для меня самый опасный момент будет, когда я выйду из гаража на лунный свет, чтобы запереть двери. С такого расстояния да на свету я стану мишенью, по которой невозможно промахнуться.
Если хочу застать врасплох того, кто укрылся в засаде, надо действовать быстро. Чем дольше я сижу в машине, тем более настороженным и подозрительным становится убийца – если это он. А если я не выйду, он может даже начать палить по машине в надежде задеть меня шальной пулей, и, кроме того, всегда остается вероятность, что он заявился сюда с сообщником, хотя я горячо надеялся, что это не так.
Я открыл дверцу машины и выскользнул в темноту. С того места, где я стоял, мне было видно полоску пляжа, густые заросли кустов и деревья, невероятно четко вырисовывавшиеся в лунном свете. Выходить из гаража на залитое светом луны пространство было бы безумием, и я не собирался этого делать. Я шагнул назад и провел ладонями по грубым доскам внутренней стены гаража. Не так давно, после веселой посиделки с Джеком Керманом, я заехал в гараж на большой скорости и едва не проехал его насквозь. Некоторые доски с тех пор я так и не починил, и теперь идея состояла в том, чтобы проделать в стене проем и выбраться наружу.
Я нащупал треснутую доску и принялся расшатывать ее. Все это время я не сводил взгляда с кустов. Ветви не двигались. Кто бы ни прятался за кустами, он сидел тише воды ниже травы. Доска поддалась под моим напором. Я толкнул ее чуть сильнее, затем отодвинул в сторону и пролез в образовавшееся отверстие.
За гаражом находится песчаная площадка, а затем снова кусты. Я пересек песчаный пятачок и добрался до спасительных кустов, не произведя ни звука, только здорово запыхался. Было жарко для подобного рода упражнений, и я, тяжело дыша, уселся на песок, чтобы подумать.
Разумнее всего было бы, не выходя на открытое пространство, обогнуть дом, пробраться внутрь и вынуть из ящика шкафа револьвер. Как только у меня в руках окажется оружие, я смогу справиться с любым, кто нарывается на неприятности. Выстрел из окна спальни, произведенный на пару футов выше кустов, наверняка выбьет дурь из того, кто там засел.
Однако, если я так и не выйду из гаража, тот, кто сидит в засаде, догадается, что я заметил его, и может двинуться в этом же направлении, чтобы отрезать мне путь. Или же он может подумать, что я все еще скрываюсь в гараже и боюсь выходить, – тогда он будет ждать дальше, пока я наконец не появлюсь.
Я медленно поднялся на ноги, не высовывая головы, и принялся осторожно пробираться к дому, прячась за кустами и ступая с осторожностью. Но примерно через десять ярдов кусты заканчивались и начинались снова футов через двадцать.
Эта проплешина впереди выглядела зловещей, и свет луны как будто лился прямо на нее. К этому моменту я уже вышел из-под прикрытия гаража. Тот, кто засел в кустах, тут же заметит меня, если я решу пересечь это пустынное пространство. Я продолжил двигался вперед, пока меня было не видно за кустами, затем остановился и посмотрел в сторону опасности. Меня утешало только то, что я находился на приличном расстоянии от места засады.
Теперь меня отделяло от противника не пятьдесят ярдов, а примерно сто двадцать. Чтобы попасть с такого расстояния в движущуюся мишень, пусть даже такую крупную, как я, нужно быть довольно хорошим стрелком. Я решил рискнуть.
Я снял шляпу, взял за поля и метнул в сторону засевшего в засаде противника, надеясь отвлечь внимание. Не успела шляпа упасть на песок, как я прыгнул вперед и побежал.
Одно дело бежать по твердой земле и совершенно другое, когда ноги по щиколотку тонут в рыхлом песке. Мое тело рвалось вперед, но ноги вязли на месте. Если бы не отвлекающий маневр со шляпой, пролетевшей в лунном свете, быть мне уже покойником.
Я упал на четвереньки, кое-как поднялся и нырнул в укрытие. Ночную тишину разорвал грохот выстрела. Пуля прожужжала мимо злым шершнем, всколыхнув волосы у меня на макушке. Выстрел был чертовски хорош. Я упал ничком, поджал ноги, сделал кувырок и снова оказался под защитой кустов. Прозвучал еще один выстрел, и пуля подняла горсть песка, попавшего мне в лицо.
Теперь я сидел тихо, словно пожилая леди, в дом к которой ворвались грабители. Потея и чертыхаясь про себя, я рванулся дальше, к более надежному укрытию, сотрясая кусты и топая по песку, словно бегущий носорог. Снова громыхнул выстрел, и на этот раз пуля скользнула по тыльной стороне моей ладони, содрав кожу и доставив боль, будто меня обожгли раскаленной кочергой. Я снова упал и какое-то время лежал, часто дыша, сжимая руку и не в состоянии различить что-нибудь, кроме корней, веток и колючей травы.
Если этот Буффало Билл решит подойти и посмотреть, не убит ли я, то мне несдобровать. Пришлось двигаться дальше. До дома по-прежнему было еще далеко, зато он давал надежное укрытие, и я надеялся до него добраться, двигаясь бесшумно. Я не собирался больше испытывать удачу. Кто бы ни засел в тех кустах, стрелять он умеет. Он едва не прикончил меня с такого расстояния, значит это стрелок высокого класса. Я не ощущал паники, но все равно обливался ледяным потом, и сердце колотилось, словно паровой молот. Я пополз по песку на четвереньках, стараясь двигаться как можно быстрее и не шуметь. Я преодолел футов пятьдесят, когда услышал шелест травы и внезапный треск сломавшейся ветки. Я окаменел, прислушиваясь и сдерживая дыхание, по спине словно забегали мурашки. Снова зашелестела трава, затем послышался мягкий шорох осыпавшегося песка: близко, слишком близко, черт побери! Я распластался на песке, и волосы у меня на голове встали дыбом.
В нескольких ярдах от меня кусты снова всколыхнулись, треснула еще одна ветка, затем наступила тишина. Противник стоял почти надо мной, я старательно прислушивался, и мне показалось даже, что я слышу его дыхание.
Мне ничего не оставалось, только ждать, и я ждал. Шли минуты. Он, вероятно, догадывался, что я совсем близко, поэтому тоже ждал в надежде, что я выдам себя каким-нибудь звуком. Я был готов прождать так всю ночь. Спустя какое-то время, показавшееся мне целой вечностью, он снова сменил позицию, на этот раз удалившись от меня. Я по-прежнему не шевелился и лишь прислушивался к его шагам, пока он переходил от куста к кусту, выискивая меня. Очень медленно и осторожно я встал на четвереньки. Дюйм за дюймом я поднимал голову, пока не сумел осмотреться сквозь редеющие ветки кустов. И тогда я увидел его. Это был тот самый парень! В той же светло-коричневой шляпе, те же широкие плечи, словно ворота амбара, покалеченное ухо и сломанный нос. Он замер в лунном свете, примерно в тридцати ярдах от меня, сжимая в руке кольт 45-го калибра. Двон стоял вполоборота ко мне, всматриваясь в кусты справа. Если бы у меня было оружие, я бы попал в него запросто: с такого расстояния это было бы не труднее, чем подстрелить кролика из дробовика. Однако оружия у меня не было, и все, что я мог, – это наблюдать за ним и надеяться, что он уедет.
Двон стоял, неподвижный, напряженный, вытянув перед собой руку с револьвером. Затем он повернулся в мою сторону и зашагал прямо на меня, несколько бесцельно, словно сомневаясь, что движется в верном направлении, но твердо намереваясь меня найти.
Я снова вспотел. Десять хороших шагов – и он меня обнаружит. Я сел на корточки, прислушиваясь к его осторожным шагам, сердце колотилось, дыхание вырывалось сквозь стиснутые зубы.
Парень остановился в трех футах от меня. Я видел сквозь кусты его крепкие ноги в брюках. Если бы отнять у него оружие…
Тут он повернулся ко мне спиной, и я бросился на него. Мои руки, мои мысли, мой прыжок – все было нацелено на его револьвер. Обе мои руки сомкнулись на его толстом запястье, плечом я ударил его в грудь, заставив пошатнуться. Он издал изумленный возглас, в котором слились ярость и тревога. Я вывернул ему запястье, стиснул ему пальцы и выхватил револьвер. На какое-то мгновение все складывалось по-моему.
Он был парализован внезапностью моего прыжка и болью, когда я прижал его пальцы к рукояти револьвера. А затем, когда оружие было уже у меня, он перешел к действиям. Кулаком он заехал мне по шее – сокрушительный удар, которым можно вогнать в дубовую доску шестидюймовый гвоздь. Я кинулся в кусты, пока еще сжимая оружие и пытаясь достать пальцем до спускового крючка, но не успел: Двон ботинком выбил револьвер у меня из рук. Оружие улетело куда-то в заросли. Что ж, это не так уж плохо. Пусть безоружен, зато и он тоже.
Он неуклюже ринулся в мою сторону, продираясь через кусты. Однако эти кусты в песчаных дюнах требуют к себе уважительного отношения. Им не нравится, когда через них ломятся, и, не успел Двон сделать и пары рывков, как споткнулся о корень и растянулся на земле.
Эта заминка позволила мне вскочить на ноги и выйти на открытое место. Если уж нам предстоит рукопашная, не хочу, чтобы мне мешали кочки травы, кусты и корни. Этот парень гораздо тяжелее меня, у него удар как у мула копытом, и у меня все еще кружилась голова после того, как он заехал мне по шее. Я не хотел получить еще раз. Единственный приемлемый способ бороться с ним – иметь побольше свободного пространства, чтобы отступать и нападать снова.
Он вскочил и припустил вслед за мной уже через долю секунды, а бегать он умел. Он нагнал меня, когда я прорывался через последнюю кущу кустов. Я увернулся от его первого замаха, двинул его по носу, но он кинулся снова, и я получил удар в висок, от которого у меня клацнули зубы.
Когда он снова пошел в наступление, я отчетливо увидел его лицо в лунном свете: холодное, жестокое выражение лица убийцы, настроенного уничтожать, и ничто или никто не сможет его остановить. Я отскочил в сторону, развернулся и как следует заехал ему по искалеченному уху: от этого удара он пошатнулся, а я ощутил уверенность в своих силах. Может, он и крупнее меня, но его тоже можно ударить, и ему больно. Он крякнул, пригнулся, помотал головой, руки со скрюченными пальцами потянулись вперед. Я не стал ждать, пока он бросится, а сам шагнул к нему, ударив двумя кулаками сразу. Только на этот раз он отстранился, а его руки сомкнулись на лацканах моего пиджака, и он притянул меня к себе.
Я резко замахнулся коленом, однако он знал все о подобных приемах и успел повернуться ко мне боком, приняв сильный удар на бедро. Одной рукой он отпустил мой пиджак и вцепился мне в шею, а я двинул ему по ребрам. Он снова крякнул, однако его пальцы, похожие на стальные крючки, впились мне в горло.
И вот тогда я по-настоящему набросился на него. Я понимал, что, если он обессилит меня, мне конец, а этот парализующий хват за горло способен лишить меня сил за какие-то секунды, если я не заставлю его разжать руки. Я замолотил его по ребрам, затем, поскольку он все еще не выпускал меня, ткнул ему пальцами в глаза.
Он издал пронзительный крик, выпустил мою шею и отшатнулся назад. Я кинулся за ним, навалившись всем телом. Он закрывал руками глаза, и ему некуда было деваться. Он не мог сопротивляться, и я тяжелым тумаком заставил его упасть на колени. Не было смысла и дальше отбивать об него кулаки, поэтому я отступил назад и дождался, пока он откроется для удара. Его дыхание вырывалось короткими всхлипами. Он силился подняться на ноги, но у него не получалось. Застонав, он отнял руки от лица, чтобы упереться в землю и встать, и именно этого момента я ждал. Я прицелился и ударил его снизу в челюсть. Он запрокинулся назад и упал на песок, словно раненая белка, затем начал подниматься на ноги, но снова упал и обмяк.
Я навис над ним. Парень был в полной отключке, и, глядя на струйки крови, сочившейся из уголков его глаз, я посочувствовал ему. Мне вовсе не хотелось его калечить, но борьба шла на смерть, мою или его, а я, по крайней мере, оставил его в живых.
Я снял с него толстый кожаный ремень, перевернул его на живот и стянул руки у него за спиной. Сняв свой ремень, я связал ему лодыжки.
Парень был слишком тяжелый, чтобы его нести, а мне хотелось добраться до телефона и пистолета. Решив, что ничего с ним не сделается, пока я не вернусь, я побежал к дому.
Мне понадобилась пара минут, чтобы снова разбудить Мифлина. На этот раз он был взбешен, как шершень, которого шлепнули мухобойкой.
– Ладно, ладно, – сказал я. – У меня здесь Двон.
– Двон? – Гневные интонации исчезли. – У тебя?
– Да. Пошевеливайся. Бери своих парней и фургон. Я хочу наконец поспать сегодня ночью.
– Двон! Но Брендон же сказал…
– К черту все, что сказал Брендон! – прорычал я. – Приезжай и забери его отсюда.
– Не кипятись, – мрачно бросил Мифлин. – Я уже еду.
Когда я опустил трубку на рычаг, где-то в дюнах раздался приглушенный выстрел. В два стремительных прыжка я подскочил к шкафу, распахнул дверцу и схватил свой револьвер. Эхо выстрела еще не успело затихнуть, а я уже был у входной двери. Но я не выскочил на лунный свет. Я находился в тени веранды, осматривая местность, но ничего не увидел и ничего не услышал – стоял и боялся.
Затем где-то за деревьями завелся двигатель, и машина рванулась с места, быстро переходя с одной передачи на другую.
Я спустился по ступеням веранды, держа револьвер на уровне пояса, пробежал по садовой дорожке, пересек залитое лунным светом пустое пространство. Шум удалявшейся машины становился все слабее и слабее и наконец затих вдали.
Я подошел к Бенни Двону и остановился рядом. Кто-то выстрелил ему в голову с очень близкого расстояния. Пуля пробила ему череп и оставила пороховой ожог на изуродованном ухе.
Он выглядел совершенно безобидным и одиноким. И еще он выглядел совершенно мертвым.
Я толкнул стеклянную матовую дверь, на которой золотыми буквами было написано: «Юниверсал сервисес», а в правом углу, буквами поменьше, – «Исполнительный директор Виктор Маллой». Маленькая блондинка, сидевшая за коммутатором в приемной, одарила меня жеманной улыбочкой.
– Доброе утро, мистер Маллой, – сказала она, демонстрируя свои белые красивые зубки.
У нее был вздернутый носик и щенячьи манеры. Казалось, стоит лишь погладить ее, и она завиляет хвостиком. Милое дитя. Не больше восемнадцати, и всего два предмета обожания: я и Бинг Кросби[9].
Две малышки, сидевшие за пишущими машинками, тоже блондинки и тоже со щенячьими манерами, улыбнулись мне, как улыбаются полные обожания девочки-подростки, и тоже сказали:
– Доброе утро, мистер Маллой.
Мистер Маллой окинул взглядом свой гарем и сообщил, что утро сегодня отменное.
– А мисс Бенсинджер уехала в администрацию округа. Она, наверное, немного опоздает, – сообщила мне блондинка за коммутатором.
– Спасибо, Трикси. Я сразу к себе в кабинет. Как только она придет, передайте ей, что она мне нужна.
Трикси склонила головку и одарила меня таким взглядом, который кое-что значил бы, будь она на пару лет постарше и не моя сотрудница, затем она развернулась на стуле, чтобы принять входящий звонок.
Я зашел в свой кабинет и закрыл дверь. Часы на моем столе показывали пять минут одиннадцатого: для выпивки рановато, хотя мне хотелось выпить. После недолгого колебания я решил: откуда бутылке знать, что еще слишком рано? – извлек ее из ящика стола и налил себе маленький, даже стыдливый, глоточек. Затем сел, закурил сигарету и перебрал утреннюю почту, не найдя ничего интересного для себя. Я бросил все в ящик для бумаг, чтобы Паула сама потом посмотрела, положил ноги на стол и закрыл глаза. После ночных треволнений я ощущал себя несколько потрепанным.
Зеленая блестящая муха сонно жужжала над головой. Две машинистки стучали по клавишам в приемной. Трикси играла со штекерами коммутатора. Я задремал.
Без двадцати одиннадцать я вздрогнул, услышав в приемной голос Паулы. Мне хватило времени убрать со стола ноги и подтянуть к себе ящик с документами, прежде чем она открыла дверь и вошла.
– Вот и ты наконец, – произнес я как можно бодрее. – Входи же.
– Если уж тебе приходится спать в конторе, может, постараешься не храпеть? – сказала она, пододвигая стул и усаживаясь. – Это деморализует служащих.
– Они уже не первый год деморализованы, – усмехнулся я. – А я прошлой ночью спал часа два. Сегодня утром я усталый старик, и относиться ко мне нужно по-доброму.
Взгляд ее спокойных карих глаз задержался на синяке у меня на скуле, а ее брови приподнялись на полдюйма.
– Проблемы?
– Скорее, волнения. – И я рассказал ей о визите Бенни Двона.
– Так он мертв? – спросила она, встревоженная. – И кто его застрелил?
– Наверняка не знаю, однако одна догадка у меня имеется, – сказал я, закидывая ноги на стол. – Через десять минут после моего звонка Мифлину появились копы, только Мифлина среди них не было. Помнишь тех копов, которых мы видели в управлении полиции, один рыжий, другой такой жилистый? Так вот, появились они. Сержант Макгроу – это рыжий, и сержант Хартселл. Парочка милых, хорошо воспитанных говнюков, встречи с которыми лучше избегать в любой день недели. Они, не стесняясь, выразили свою радость, обнаружив Двона мертвым. Разумеется, это вполне понятно. Его смерть позволяет Зальцеру отмазаться. Ему всего-то и нужно теперь заявить, что Двон больше у него не работает. Для чего Двон угнал машину Зальцера, убил Эвдору и пытался прикончить меня – это предстоит выяснить полиции. Могу поспорить, они никогда этого не выяснят.
– Ты сказал, у тебя есть догадка, кто его убил.
– Да. Когда те двое уволокли тело Двона, я побродил вокруг в поисках улик. Они приехали на полицейской машине с ромбиками на протекторе. Такой же точно след я обнаружил на песке за своим домом. Подозреваю, что они заявились рано вечером, чтобы следить за мной, и наблюдали из первого ряда то небольшое представление, которое устроил в честь меня Двон, а когда я выбил из него дух и оставил связанным, искушение оказалось для них слишком велико. Пока я звонил Мифлину, они отыскали Двона и заставили его умолкнуть навсегда.
– Ты хочешь сказать, что два офицера полиции… – начала Паула, и ее глаза широко распахнулись.
– Подумай, от скольких бед это спасает, – сказал я. – Поставь себя на их место. Вот парень, которого разыскивают по обвинению в убийстве и который с большой вероятностью заговорит, если когда-нибудь будет привлечен к суду. Ему наверняка есть много чего рассказать о докторе Зальцере, чтобы было интереснее читать газеты. Брендон – приятель Зальцера. Что может быть надежнее, чем всадить Двону пулю в башку и избавить от суда и прочих неприятностей приятеля Брендона? Просто, верно? Возможно, я ошибаюсь, но вряд ли. В любом случае здесь мы мало что можем сделать, поэтому давай пропустим это и перейдем к тем вопросам, которыми мы можем как-то заниматься. Тебе удалось прочесть завещание Кросби?
Паула кивнула:
– Дженет не составляла завещания. Кросби оставил три четверти своего состояния ей и одну четверть – Морин. Очевидно, Дженет была его любимицей. В случае смерти Дженет Морин получает все, если будет хорошо себя вести. Однако, если Морин хоть раз будет замешана в скандале и ее имя попадет в прессу, все состояние отойдет научно-исследовательскому центру Оркид-Сити, а ей будет выплачиваться всего тысяча долларов в год. Доверенный представитель Кросби – компания «Глинн энд Коппли», они находятся на третьем этаже в одном здании с нами. Половина капитала Кросби вложена в дело, другой половиной Морин вольна распоряжаться, разумеется, при условии, что ведет себя хорошо.
– Отличная почва для шантажа, – заметил я. – Если она вдруг оступится и какой-нибудь проходимец узнает об этом, он сможет вытрясти из нее все деньги. Ей ведь будет не особенно весело жить на тысячу в год, правда?
Паула пожала плечами:
– Многие девушки живут на меньшую сумму.
– Разумеется, но только не дочки миллионеров. – Я взял нож для бумаг и принялся ковырять дырки в промокашке. – Значит, Дженет не оставила завещания. Следовательно, Эвдора не получала от нее никакого наследства. В таком случае откуда же она взяла деньги? – Я поднял глаза и задумчиво уставился на Паулу.
– Предположим, ей было известно о лечении Морин от наркотической зависимости? Предположим, Морин платила Эвдоре, чтобы та держала рот на замке? А это мысль. Потом появляюсь я, и Эвдора решает, что сможет выжать из Морин еще немного денег. Она говорит мне, чтобы я вернулся в девять вечера, а затем звонит либо Морин, либо ее представителю, которым вполне может оказаться доктор Зальцер. На самом деле это и должен быть доктор Зальцер. «Дайте еще денег, или я заговорю» – так она могла пригрозить. И Зальцер посылает Двона, чтобы урезонить Эвдору. Вместо того либо даже действуя по прямому приказу, Двон убивает Эвдору. Как тебе такая версия?
– Звучит вполне складно, – с сомнением произнесла Паула. – Но все это лишь домыслы.
– Совершенно верно. Это домыслы. И все же что-то в них мне импонирует. – Я проковырял еще три маленькие дырочки в промокашке, прежде чем продолжить. – Думаю, мне стоит еще раз перемолвиться словечком с медсестрой Герни. Слушай, Паула, сегодня днем у нее нет дежурства. Может, ты позвонишь в ассоциацию медсестер и попробуешь узнать у них ее домашний адрес? Наплети им с три короба. Наверное, они дадут тебе адрес.
Когда Паула вышла из кабинета, я еще немного отпил из бутылки и закурил очередную сигарету.
Прежде всего медсестра Герни, сказал я себе, а потом «Глинн энд Коппли».
Паула вернулась через несколько минут и положила на изуродованную промокашку листок бумаги.
– Голливуд-авеню, тысяча восемьсот восемьдесят два, квартира двести сорок шесть, – сказала она мне. – А тебе известно, что она одна из медсестер доктора Зальцера?
– Правда? – Я отодвинулся от стола. – Ну, что тут поделаешь? Все снова упорно возвращает нас к доктору Зальцеру, не так ли? – Я пододвинул к ней свой ящик с документами. – Здесь не так много. Ничего такого, с чем ты не справишься.
– Рада слышать. – Она забрала ящик. – Значит, ты будешь заниматься этим делом?
– Не уверен. Скажу наверняка сегодня днем. – Я потянулся за шляпой. – Еще увидимся.
У меня ушло полчаса на дорогу до Голливуд-авеню. В разгар утра движение на Сентр-авеню было затруднено, но и я никуда не торопился.
Дом номер 1882 по Голливуд-авеню оказался шестиэтажной многоквартирной коробкой, которую сляпали на скорую руку ради быстрой наживы, а не ради удобства жильцов. В фойе было сумрачно и грязно. Лифт способен вместить троих, при условии, что они не возражают ощутить себя селедками в бочке. На облупленной металлической табличке, криво висевшей на стене фойе, была нарисована рука, указывающая на лестницу вниз, и выцветшими голубыми буквами написано слово «консьерж».
Я вошел в лифт, задвинул решетку и нажал на кнопку с цифрой «2». Лифт со скрежетом, словно сомневаясь, стоит ли вообще двигаться, поехал вверх и со вздохом остановился на втором этаже. Я оказался в бесконечном коридоре, по обеим сторонам которого тянулись ободранные крашеные двери. Мне показалось, я прошагал полмили, пока не добрался до квартиры 246 – одной из двух квартир в тупике. Я нажал на кнопку звонка, а затем прислонился к стене и вытащил сигарету. Интересно, медсестра Герни в постели? Интересно, будет ли она рада видеть меня снова? Я надеялся, что да.
Пришлось подождать пару минут, прежде чем я услышал какое-то движение, а затем дверь открылась.
Медсестра Герни выглядела куда интереснее без своей униформы. Она была в домашнем халатике, доходившем до лодыжек, зато его полы расходились уже на уровне коленей, и совершенно босая.
– О, привет, – сказала она. – Хочешь войти?
– Я бы не возражал.
Она отступила в сторону.
– Как ты узнал мой адрес? – спросила она, заводя меня в маленькую комнату. – Какой сюрприз.
– Точно, – сказал я, бросая шляпу на стул. – Ты сногсшибательно выглядишь.
Она хихикнула:
– Я случайно выглянула в окно и увидела, как ты идешь. Так что у меня было время прихорошиться. Но как ты узнал, что я живу здесь?
– Позвонил в ассоциацию медсестер. Ты собиралась в постель?
– Угу, но пусть тебя это не смущает.
– Ты ложись, а я буду сидеть рядом и держать тебя за руку.
Девица покачала головой:
– Звучит тоскливо. Давай выпьем. Ты пришел с какой-то целью или это просто визит вежливости?
Я опустился в кресло.
– Пятьдесят на пятьдесят, хотя все-таки больше визит вежливости. Только не заставляй готовить напитки. Я ощущаю себя немного не в своей тарелке. Почти не спал прошлой ночью.
– И с кем ты был?
– Тут другое. – Я с благодарностью потянулся за коктейльным стаканом и отсалютовал ей.
Она прошла мимо меня и упала на диван. Ее халатик разошелся еще больше. Я тут же уставился на нее, пока она не запахнулась.
– Знаешь, я никак не ожидала увидеть тебя снова, – призналась она, поднося бокал виски со льдом к лицу и упираясь в него подбородком. – Я подумала, что ты из тех, кто исчезает после первой встречи.
– Я? После первой встречи? Ну уж нет, ты совершенно неправильно меня оцениваешь. Я из числа стабильных, верных и прилипчивых.
– Ага, как же, вот подожди, пока новые удовольствия приедятся, – произнесла она с некоторой горечью. – Тебе нравится коктейль?
– Отличный. – Я вытянул ноги и зевнул.
Мне действительно было так погано, что я с удовольствием забрался бы в крысиную нору и заделал бы вход.
– Кстати, долго ты еще будешь присматривать за дочкой Кросби? – поинтересовался я как бы мимоходом, однако она тут же бросила на меня пронзительный, удивленный взгляд.
– Медсестры никогда не рассказывают о своих пациентах, – заявила она чопорно и немного отпила из бокала.
– Только если у них нет особой причины, – сказал я. – Нет, серьезно, разве тебе не хотелось бы сменить работу? Я мог бы тебе помочь.
– Еще бы не хотелось! При моей нынешней работе можно подохнуть от скуки, просто безумие называть такое работой, там вообще нечего делать.
– Ну как же. Должно быть, все-таки что-то делать нужно.
Она покачала головой, хотела что-то сказать, но затем передумала.
Я ждал.
– А что у тебя за работа? – спросила она. – Тебе нужен уход?
– Я бы о нем только и мечтал. Но нет, это не для меня. Для одного друга. Он на аппарате искусственной вентиляции легких и хочет, чтобы его подбадривала хорошенькая сестричка. Денег у него куры не клюют. Я мог бы замолвить за тебя словечко, если хочешь.
Она, нахмурившись, обдумала мои слова, затем отрицательно покачала головой:
– Я не могу. Мне бы хотелось, но есть кое-какие трудности.
– Да вряд ли будут трудности. Ассоциация медсестер их разрешит.
– Меня нанимала не ассоциация медсестер.
– Так ведь тогда все еще проще, разве нет? Если ты сама нанималась на эту работу…
– У меня контракт с доктором Зальцером. Он держит клинику на Футхилл-бульваре. Может, ты о нем слышал?
Я кивнул.
– И Зальцер лечит Морин?
– Да. По крайней мере, я предполагаю, что лечит. Он ни разу к ней не приходил.
– Тогда как же, вместо него бывает какой-то помощник?
– К ней не приходит никто.
– Странно как-то, да?
– Ты задаешь слишком много вопросов, тебе не кажется?
Я широко улыбнулся ей:
– Я парень любопытный. Разве Морин не настолько больна, чтобы ее навещал доктор?
Она посмотрела на меня:
– Только между нами: я не знаю. Я ее ни разу не видела.
Я выпрямился в кресле, расплескав немного виски.
– Ты ни разу ее не видела? В каком смысле? Ты же ее медсестра, разве не так?
– Мне не следовало тебе говорить, но меня это тревожит, и мне хочется с кем-нибудь поделиться. Обещаешь, что не расскажешь никому?
– Да кому мне рассказывать? Значит, ты действительно никогда не видела Морин Кросби?
– Вот именно. Медсестра Флемминг не позволяет мне заходить в комнату больной. Моя работа – прогонять посетителей, а поскольку никто и не приходит, мне там совершенно нечего делать.
– В таком случае чем ты занимаешься там по ночам?
– Да ничем. Ночую в доме. Если зазвонит телефон, я должна ответить. Только он никогда не звонит.
– Но ты наверняка заглядывала в комнату больной, пока медсестры Флемминг не было поблизости?
– Не заглядывала, потому что дверь всегда заперта. Могу поспорить, что Морин даже нет в доме.
– Где же еще ей быть? – спросил я, подавшись вперед и не пытаясь скрывать свое волнение.
– Если то, что говорит Флемминг, правда, Морин может находиться в клинике.
– А что говорит медсестра Флемминг?
– Я же тебе уже рассказывала: ее лечат от наркотической зависимости.
– Но если она в клинике, к чему весь этот обман? Почему бы просто не сказать, что она там? К чему нанимать медсестер и обустраивать фальшивую комнату больной?
– Господи, да я сказала бы тебе, если бы знала! – Медсестра Герни опустошила бокал. – Вот только чертовски странно, что каждый раз, когда мы оказываемся вместе, мы только и говорим о Морин Кросби.
– Не только, – возразил я, поднимаясь и подходя к дивану и садясь рядом с девушкой. – А есть какая-то причина, по которой ты не можешь уйти от доктора Зальцера?
– У меня с ним подписан контракт еще на два года. Я не могу уволиться.
Я позволил себе пройтись пальцами по ее колену.
– Что за человек этот Зальцер? Я слышал, он шарлатан.
Она шлепнула меня по руке.
– Он в полном порядке. Может, он и шарлатан, но пациенты, с которыми он имеет дело, просто страдают от переедания. Он сажает их на голодную диету и берет за это деньги. Не обязательно быть профессионалом, чтобы этим заниматься.
Моя рука снова нечаянно вернулась на ее колено.
– Как думаешь, ты сумеешь побыть умной, ловкой девочкой и выведать, в клинике ли держат Морин? – спросил я, переходя к более сложным маневрам.
Она снова шлепнула меня по руке, на этот раз по-настоящему.
– Ну вот, опять начинается песня про Морин.
Я потер тыльную сторону ладони:
– Ну и больно ты бьешь.
Она хихикнула:
– Была бы у тебя такая же внешность, тоже научился бы больно бить.
Затем прозвенел дверной звонок, долгий, пронзительный.
– Не открывай, – попросил я. – Я готов говорить не только о Морин.
– Не глупи. – Она спустила с дивана длинные ноги. – Это бакалейщик.
– Что у него есть такого, чего нет у меня?
– Покажу тебе, когда вернусь. Не умирать же мне теперь с голоду, чтобы ты был доволен.
Она вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. Я воспользовался возможностью освежить содержимое своего бокала, а потом улегся на диван. То, что она мне рассказала, было крайне любопытно. Неухоженный сад, китайцы, играющие в кости, шофер, строгающий деревяшку, дворецкий с сигаретой – все они подтверждали очевидный факт, что Морин в поместье «Крествейз» не живет. Тогда где же она? В клинике? Действительно ли ее лечат от наркотической зависимости? Медсестра Флемминг должна знать. Доктор Джонатан Зальцер тоже. Вероятно, знали Бенни Двон и Эвдора.
Возможно, знают и «Глинн энд Коппли», а если нет, то, вероятно, захотят узнать. Передо мной замаячил способ извлечь из этого дела финансовую выгоду. Мои мысли переключились на Брендона. Если за моей спиной будут стоять «Глинн энд Коппли», сомневаюсь, что Брендон осмелится что-либо предпринять. «Глинн энд Коппли» – самые лучшие, самые дорогостоящие, самые крутые адвокаты во всей Калифорнии. У компании есть филиалы в Сан-Франциско, Голливуде, Нью-Йорке и Лондоне. Они не из тех, кто пойдет на поводу у нечистого на руку копа вроде Брендона. Если они захотят, им хватит влияния, чтобы стереть его в порошок.
Я закрыл глаза и подумал о том, как было бы здорово избавиться от Брендона и для разнообразия назначить на его место в управлении хорошего, честного капитана полиции вроде Мифлина. Насколько мне было бы легче сотрудничать с полицией, а не выслушивать угрозы о расправе в темном переулке.
Затем меня кольнула мысль, что медсестра Герни задерживается дольше, чем нужно, чтобы забрать покупки, и я сел, нахмурившись. Я не слышал, чтобы она с кем-то говорила. Я вообще ничего не слышал. Я отставил свой стакан и поднялся. Пересек комнату, открыл дверь и выглянул в прихожую. Входная дверь была приоткрыта, но внутри никого не было. Я высунулся в коридор.
Дверь квартиры напротив тупо смотрела на меня, и я вернулся в прихожую. «Может, медсестра Герни в туалете?» – подумал я и вернулся в комнату. Я сидел и ждал, тревожась все сильнее и сильнее, наконец спустя пять минут я опустошил свой стакан и снова подошел к двери.
Где-то в недрах квартиры забурчал холодильник, и от этого звука меня едва не хватил удар. Я громко выкрикнул «Эй!», но никто мне не ответил. Осторожно ступая, я приоткрыл дверь комнаты напротив, явно служившей спальней, и осмотрел ее. Медсестры Герни тут не было. Я даже под кровать заглянул. Потом прошел в ванную, в кухню, в крошечную комнатку, вероятно предназначенную для гостей. Медсестры Герни не было ни в одном из этих помещений.
Я вернулся в гостиную, но и здесь ее не оказалось. До меня начало доходить, что в квартире ее нет, поэтому я направился к входной двери, пересек прихожую, выглянул в общий коридор. Посмотрел направо и налево. Лишь двери с лишенными выражения лицами посмотрели на меня в ответ. Ничто не двигалось, ничего не происходило – просто два ряда дверей, целая миля потертых половиков, два или три угрюмых окна, пропускавших свет, но ни следа медсестры Герни.
Я тупо таращился в окно маленькой гостиной на крышу своего «бьюика», припаркованного внизу.
Без туфель и чулок она не могла уйти далеко, сказал я себе. Впрочем… и тут я вспомнил об Эвдоре Дрю – как она лежит на кровати с шарфом, впившимся ей в шею.
Несколько мгновений я стоял в нерешительности. Кажется, я был здесь бессилен. Никаких зацепок. Вот звонят в дверь. Она говорит, что это бакалейщик. Выходит в прихожую. И исчезает. Ни криков, ни пятен крови – вообще ничего.
Однако я был обязан сделать что-нибудь, поэтому я вернулся к входной двери, открыл ее и уставился на дверь квартиры напротив. Она ничего мне не говорила. Я вышел в коридор и ткнул большим пальцем в кнопку звонка. Дверь распахнулась почти сразу, как будто женщина, стоявшая сейчас передо мной, только и ждала, когда я позвоню.
Она была невысокого роста и пухленькая, с белыми волосами, круглым, мягким лицом и весьма примечательными глазами, светло-голубыми, как незабудки, и каким-то бессмысленным взглядом. Впрочем, больше ничего примечательного в ней не было. На вид ей было лет пятьдесят, а когда она улыбнулась, я увидел крупные, неестественно-белые зубы, которые просто не могли быть ее собственными.
Бежевый жакет и такая же юбка, которые, наверное, обошлись недешево, сидели на ней отвратительно. В маленькой полной белой руке она сжимала бумажный пакет.
– Доброе утро, – произнесла она, сверкая крупными зубами.
Она меня ошарашила. Я никак не ожидал увидеть перед собой пухлую матрону, которая выглядит так, словно только вернулась из похода по магазинам и теперь занята приготовлением ланча.
– Простите за беспокойство, – начал я, приподнимая шляпу. – Я ищу медсестру Герни. – Я махнул в сторону полуоткрытой двери у меня за спиной. – Она ведь здесь живет, верно?
Пухлая женщина сунула руку в бумажный пакет и вынула оттуда сливу. Она внимательно изучила ее: глаза на лишенном всякого выражения полном лице смотрели с подозрением. Удовлетворившись осмотром, она сунула сливу в рот. Я наблюдал за ней словно завороженный.
– А, ну да, – проговорила она невнятно. – Да, точно, живет. – Она поднесла ко рту сложенную ковшиком ладошку, деликатно выплюнула сливовую косточку и бросила ее обратно в бумажный пакет. – Сливу не хотите?
Я сказал, что не ем слив, и поблагодарил.
– Они полезны для здоровья, – сообщила она, засовывая руку в пакет и выуживая очередную сливу.
Только на этот раз женщина не стала подвергать сливу досмотру, а сразу бросила обратно и поискала другую, которая понравилась ей больше.
– Значит, вы ее не видели? – продолжал я, наблюдая за тем, как слива исчезает между крупными зубами.
– Кого?
– Медсестру Герни. Я только что пришел, и оказалось, что дверь ее квартиры открыта. На мой звонок она так и не вышла.
Соседка жевала сливу, и ее не отягощенное интеллектом лицо не выражало никаких чувств. Избавившись от сливовой косточки, она сказала:
– Вам нужно есть сливы. У вас не очень-то здоровой цвет лица. Лично я съедаю по два фунта в день.
Судя по ее формам, она питалась не только сливами.
– Хорошо, может быть, когда-нибудь я начну, – терпеливо произнес я. – А медсестра Герни, случайно, не у вас?
Ее мысли успели снова устремиться к пакету со сливами, и она, вздрогнув, вскинула на меня глаза:
– Что вы сказали?
Когда мне попадается такая дама, я каждый раз несказанно радуюсь, что не женат.
– Медсестра Герни. – Я поймал себя на том, что мне хочется подкреплять слова жестами, словно я говорю с иностранцем. – Девушка, которая живет напротив. Я спросил, не у вас ли в квартире она, случайно?
Голубые глаза ничего не выражали.
– Сестра Герни?
– Именно.
– У меня в квартире?
Я сделал глубокий вдох:
– Да. Она, случайно, не у вас?
– Почему она должна быть у меня?
Я ощутил, как кровь зашумела у меня в ушах.
– Ну, видите ли, ее дверь была приоткрыта. Она явно не у себя дома. И я подумал, может, она забежала к вам на минутку?
На сцену явилась очередная слива. Я отвел взгляд. Созерцание этих крупных зубов, без конца кусающих фрукты, начало уже угрожать моему психическому здоровью.
– А… нет, она так не делает.
Что ж, мы хотя бы сдвинулись с мертвой точки.
– Вы, случайно, не знаете, где она может быть?
Появилась сливовая косточка и упала в пакет. Болезненная гримаса исказила полное, лишенное выражения лицо. Женщина задумалась. Происходивший в ней мыслительный процесс можно было заметить, как движение улитки, если смотреть внимательно.
– Возможно, она в… в ванной, – сообщила она в итоге. – Я бы подождала и позвонила еще раз.
Просто блистательно по своей тупости.
– Ее там нет, я смотрел.
Она как раз собиралась укусить очередную сливу. Вместо того она опустила руку и с укоризной уставилась на меня.
– Это было не очень-то вежливо.
Я снял шляпу и провел пятерней по волосам. Еще немного, и я на стену полезу.
– Я сначала постучал, – сообщил я сквозь стиснутые зубы. – Что ж, если у вас ее нет, я вернусь и попробую еще раз.
Она пока еще думала. Болезненная гримаса все еще сохранялась на лице.
– Я знаю, что я сделала бы на вашем месте, – сказала она.
Я мог бы предположить, однако не стал говорить об этом вслух. У меня было ощущение, что она способна обидеться ни с того ни с сего.
– Так скажите мне, – попросил я.
– Я спустилась бы к консьержу. Он очень услужливый человек. – Тут она все испортила, прибавив: – Вы уверены, что не хотите сливу?
– Да, совершенно уверен. Что ж, благодарю вас, пойду к консьержу. Прошу прощения, что отнял у вас столько времени.
– О, ничего страшного, – ответила она и улыбнулась.
Я отступил назад. А она, закрывая дверь, бросила очередную сливу в пасть, которую считала своим ртом.
Вернувшись на лифте в фойе, я спустился по темному и пыльному лестничному пролету на цокольный этаж. Лестница упиралась прямо в дверь. На ней значилось одно лишь слово: «Консьерж».
Я поднял руку и постучал. Вышел худой старик с длинной, жилистой шеей, одетый в рабочий комбинезон. Он был совсем старый, скучный, от него слабо пахло виски и креозотом.
Покосившись на меня без всякого интереса, он вяло выдавил из себя только одно слово:
– Да?
У меня сложилось впечатление, что я не добьюсь от него помощи, если только не стряхну с него эту летаргию. Судя по его виду, он редко выползал из темноты и так же нечасто имел контакты с людьми. Вместе с Рипом ван Винклем он составил бы отличную бизнес-команду, только при условии, что руководил бы все-таки Винкль, ни в коем случае не наоборот – совершенно точно, не наоборот.
Я приблизился к нему и зацепил скрюченным пальцем его карман.
– Послушайте, дружище, – сказал я жестким тоном копа из Оркид-Сити. – Выньте вату из ушей. Мне требуется ваша помощь. – Я говорил и все время раскачивал его, подтягивая к себе за карман и отпуская. – Квартира двести сорок шесть, что можете сказать?
Он дважды сглотнул комок в горле, судя по движению кадыка. Во второй раз мне показалось, кадык уже не вернется на место, но он в итоге вернулся – впрочем, без толку.
– А что происходит? – спросил он, хлопая глазами. – Что не так с квартирой двести сорок шесть?
– Это я задаю вопросы. Входная дверь открыта, внутри никого. Это уже ваша ответственность, дружище. Вы обязаны знать, когда кто-то оставляет дверь открытой.
– Так она наверху, – с недоумением проговорил он. – Она всегда в это время у себя.
– Только в этот раз ее там нет. Пойдемте, дружище, мы с вами вместе поднимемся и посмотрим.
Он поплелся со мной, покорный, словно ягненок. Пока мы поднимались в лифте, он вяло проблеял:
– Она всегда была хорошей девушкой. Чего это от нее понадобилось полиции?
– Разве я сказал, что полиции что-то от нее нужно? – удивился я, хмуро глядя на него. – Я всего лишь хочу знать, почему входная дверь открыта, когда хозяйки дома нет.
– Может, она вышла и забыла запереть дверь? – предположил он, прокрутив все в голове.
Я видел, что ему очень понравилась эта идея.
– А вот теперь вы рассуждаете здраво, – сказал я, когда лифт со скрежетом остановился.
Я был рад выбраться из лифта. Он казался недостаточно надежным даже для одного человека, не говоря уже о двоих.
– Вы видели, как она выходила?
Он сказал, что не видел.
– А вы увидели бы ее, если бы она вышла?
– Да. – Он похлопал глазами, и его кадык дернулся пару раз. – Окна моей комнаты выходят на парадный вход.
– И вы уверены, что она не выходила за последние десять минут?
Нет, в этом он не был уверен. Он готовил себе ланч.
Мы прошли по длинному коридору до тупика, где находилась квартира медсестры Герни.
Мы заглянули во все комнаты, но девушки по-прежнему не было ни в одной.
– Ее нет, – заключил я. – Как еще она могла бы покинуть здание, минуя парадный вход?
Старик некоторое время тупо созерцал стену, после чего заявил, что другого выхода нет.
Я ткнул пальцем в сторону квартиры напротив.
– А кто эта толстуха, которая любит сливы?
На этот раз кадык провалился надолго.
– Сливы? – повторил он, попятившись.
Я догадался, что он принимает меня за сумасшедшего.
– Да. Кто она?
Он посмотрел на дверь квартиры 244, поморгал, после чего испуганно уставился на меня.
– Из этой квартиры, мистер?
– Ну да.
Он покачал головой:
– Но там никто не живет. Эта квартира сдается.
Я вдруг ощутил, как по спине пробежал холодок. Я протиснулся мимо консьержа и надавил на кнопку звонка. Я слышал, как звенит колокольчик, однако ничего не происходило, никто не открывал дверь.
– Ключ есть?
Он пошарил в кармане, вытащил ключи и протянул мне.
– Там никого нет, мистер, – сказал он. – Пустует уже несколько недель.
Я отпер замок, толкнул дверь и вошел в прихожую, такую же, как в квартире медсестры Герни. Быстро пробежал по комнатам. Квартира была совершенно пустой, словно буфет миссис Хаббард[10].
Окно ванной выходило на пожарную лестницу. Я распахнул окно и выглянул наружу.
Внизу оказался переулок, ведущий на Скайлайн-авеню. Крепкому мужчине ничего не стоило бы отнести по пожарной лестнице девушку к ожидавшей внизу машине.
Высунувшись еще больше, я увидел на одной из железных ступенек сливовую косточку. Жаль, что она не проглотила ее. Может, подавилась бы насмерть.