Комната была просторная, с белоснежными, как фарфор, стенами и потолком. Окна были закрыты белыми шторами из пластика, лампа с абажуром освещала кровать напротив.
На кровати сидел мужчина. Он читал. У него были тонкие черты лица и высокий лоб, отчего он казался похожим на юного студента, который готовится к экзаменам.
Я несколько минут наблюдал за ним из-под полуприкрытых век, соображая смутно и отстраненно, кто он такой и что делает в этой комнате вместе со мной. В книге, которую он читал, было что-то странное: большой том, набранный мелким и частым шрифтом. И только когда мужчина перевернул страницу, я понял, увидев название главы, что он держит книжку вверх ногами.
Меня нисколько не удивило, что я нахожусь в этой комнате. Я припоминал, что провел здесь уже какое-то время, может быть, дни, может быть, недели. Узкая, высокая кровать, на которой я лежал, ощущалась телом как знакомая, почти как моя собственная кровать в доме на берегу, который казался теперь далеким, словно прошлогодний снег.
Я догадался – хотя никто мне этого не говорил, – что нахожусь в больнице, и попытался вспомнить, не сбила ли меня машина, однако мозг работал плохо. Я не мог сосредоточиться и то и дело переключал внимание на человека с кровати напротив. Мне хотелось узнать, почему же тот держит книгу неправильно, ведь она и без того трудная, чтобы дополнительно усложнять ее чтение.
Сосед по палате был молод, примерно двадцати четырех лет. У него были густые светлые волосы, длинные и шелковистые, а глубоко посаженные глаза из-за тени, падавшей на лицо от лампы, вовсе казались двумя темными провалами.
Внезапно я понял, что он тоже рассматривает меня, хотя и делает вид, будто читает: он то и дело украдкой поглядывал на меня, неспешно переворачивая страницы и сосредоточенно хмурясь.
– Вам будет удобнее читать, если вы перевернете книгу, – сказал я и удивился собственному голосу, прозвучавшему откуда-то издалека, словно я говорю из соседней комнаты.
Он поднял глаза и улыбнулся. Симпатичный молодой человек, типичный студент колледжа, который гораздо лучше управляется с бейсбольной битой, чем с учебником.
– Я всегда читаю книги именно так, – пояснил он, голос у него оказался неожиданно высоким. – Так гораздо веселее и очень просто, когда привыкнешь, хотя требуется большая практика.
Он отложил книгу.
– Ну, как вы себя чувствуете, мистер Сибрайт? Боюсь, вам здорово досталось. Как ваша голова?
Очень странно, но стоило ему об этом сказать, как я почувствовал, что голова у меня раскалывается и на виске пульсирует артерия.
– Болит, – признался я. – А это больница?
– Ну, не совсем больница. Насколько я понимаю, это называется клиникой.
– Что вы хотите этим сказать? Клиникой называют заведения для душевнобольных.
Он улыбнулся и кивнул своей белокурой головой:
– Это и есть клиника для душевнобольных.
Я зажмурился. Думать было трудно, но я сделал усилие. Мне потребовалось несколько минут, чтобы вспомнить посвист опускающейся дубинки, человека в красной майке и истошный, полный ужаса крик Морин. Клиника. Я ощутил, как от этой мысли по спине, как паучки, пробежали мурашки. Клиника!
Я вскочил. Что-то удерживало мое левое запястье, притягивая к кровати. Я повернулся, чтобы посмотреть: на запястье был браслет блестящих никелированных наручников, с резиновой прокладкой. Другой браслет был защелкнут на бортике кровати.
Блондин наблюдал за мной с некоторым интересом.
– Они считают, что для нашей безопасности лучше нас приковать, – пояснил он. – Глупо, конечно, но я не сомневаюсь, что они хотят как лучше.
– Да, – согласился я и лег обратно, снова ощутив на спине паучьи лапки. – Кто руководит этим местом?
– Ну как же, доктор Зальцер, разумеется. Разве вы с ним еще не встречались? Он просто очарователен. Вам он понравится. Он всем нравится.
Тут я вспомнил, как человек в алой майке пообещал запрятать меня туда, где никто и никогда не найдет. Сумасшедший дом, конечно же, отличное, надежное укрытие. Но ведь клиника Зальцера не для душевнобольных. Его заведение предназначено для тех, кто страдает от переедания, так говорила медсестра Герни.
– Но мне казалось, у доктора Зальцера что-то вроде клиники с уклоном в натуропатию, – произнес я осторожно. – А вовсе не дурдом.
– Так и есть, однако имеется отдельный корпус для психических, – пояснил блондин и прошагал двумя пальцами по краю ночного столика. – Обычно об этом не упоминают вслух. – Его пальцы прошлись в обратном направлении. – Родственникам куда приятнее говорить, что вы проходите оздоровительный курс, чем то, что вас заперли в палату с мягкими стенами.
– А у нас такая? – спросил я.
– О да. Стены здесь чем-то обиты. С виду не скажешь, но попробуйте ударить кулаком. Это довольно забавно.
Он свесился с кровати и ударил в стену. Удар оказался беззвучным.
– Мне кажется, это резина. Кстати, меня зовут Дункан Хоппер. Возможно, вы слышали о моем отце Дуайте Хоппере.
Насколько я помнил, Дуайт Хоппер был крупным торговцем на рынке картин, занимался маслом и темперой. Я и не знал, что у него есть сын.
– А я Маллой, – представился я. – Виктор Маллой.
Он склонил голову набок и внимательно посмотрел на меня.
– Как?
– Маллой.
– Вы уверены? – Теперь он улыбался с хитрецой. – Мне сказали, что вы Эдмунд Сибрайт.
– Нет, Маллой, – сказал я, снова ощутив мурашки на спине.
– Ясно. – Он опять начал вышагивать пальцами по краю ночного столика. Кажется, ему это нравилось. – Но вы не станете возражать, если я буду называть вас Сибрайтом? Блэнд зовет вас Сибрайтом. Доктор Зальцер зовет вас Сибрайтом. В ваших бумагах значится это имя. Я знаю, потому что уговорил Блэнда показать мне их. Там написано, что у вас маниакально-депрессивной психоз. Вы знаете об этом?
Во рту у меня внезапно пересохло.
– У меня… что?
– Маниакально-депрессивный психоз. Осмелюсь предположить, это просто чепуха.
– Именно чепуха. – Я понял, что мне все труднее говорить и думать спокойно.
– Как я рад. С депрессивными так скучно. Мне вы таким не показались, и я так и сказал Блэнду. Но Блэнд такой глупый, совершенно необразованный человек. Он никогда не слушает того, что я ему говорю. Боюсь, он вам не понравится. Он утверждает, будто я параноик, но это-то полная чушь. Мы как раз сегодня утром ужасно спорили по этому поводу, и он принес мне эту книгу. Тут сказано о паранойе. На самом деле, довольно интересно. Только у меня нет ни единого симптома. Зато здесь имеется весьма любопытная глава о маниакально-депрессивном психозе. – Он прошагал пальцами по краю столика, прежде чем продолжить: – У вас бывают галлюцинации?
Я сказал, что галлюцинаций у меня нет.
– Как я рад. – Он, кажется, был искренне доволен. – Однако же странно, что вы считаете, будто вас зовут Маллой, правда? Или вы так не считаете?
Я проговорил очень отчетливо и медленно:
– Ничего странного в этом нет, потому что моя фамилия Маллой.
– Понятно. – Он потянулся за книгой и принялся листать страницы. – В таком случае, если вы не Эдмунд Сибрайт, почему вы здесь?
– Это длинная история, – сказал я, и мне вдруг показалось жизненно важным, чтобы этот блондин мне поверил. Если он не поверит, тогда никто вообще не поверит. – Я в некотором роде частный детектив и занимаюсь одним делом. Я выяснил, что доктор Зальцер имеет отношение к смерти Эвдоры Дрю. Все это слишком запутано, чтобы сразу объяснить. В общем, я вышел на след преступников, и меня похитили.
Не знаю, как мне удалось выговорить последние слова. Это звучало кошмарно, но я не смог бы сформулировать иначе, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Крохотная искра паники начала разгораться во мне, когда я увидел на лице Хоппера вежливое недоверие.
– Доктор Зальцер? – переспросил он, очаровательно мне улыбаясь. – Убийца? Как интересно. А вы, значит, детектив? Я правильно понял?
– Послушайте, – начал я, силясь сесть на кровати. – Я догадываюсь, о чем вы думаете. Вам кажется, что я сумасшедший, верно?
– Конечно нет, мистер Сибрайт, – ответил он ласково. – Ничего подобного я не думаю. Я знаю, что вы не совсем здоровы, но не сумасшедший – совершенно точно, вне всяких сомнений.
Я облизнул пересохшие губы.
– Вы в этом уверены?
– Разумеется.
Но по хитроватому, веселому блеску в его глубоко посаженных глазах я видел, что он лжет.
Хоппер сказал мне, что около девяти придет Блэнд и погасит свет.
– Примерно через пять минут, – уточнил он, сверившись с наручными часами. – Блэнд разрешил мне оставить часы, потому что я обеспечиваю его сотней сигарет в неделю. Отец присылает их для меня, но мне, разумеется, не разрешают курить. Кажется, они опасаются, что я могу поджечь постель. – Он засмеялся, продемонстрировав мелкие и ровные белые зубы. – Нелепость, конечно же, но я полагаю, они все делают из лучших побуждений.
Прикрывшись простыней, я пытался высвободить руку из наручника. Если удастся освободиться, говорил я себе, ничто, даже пулемет, не удержит меня в этом заведении. Однако браслет был подогнан по размеру моего запястья, и избавиться от него можно было либо отрубив мне руку, либо с помощью ключа.
– Какой сегодня день? – спросил я вдруг.
Хоппер открыл ящик ночного столика и сверился с ежедневником.
– Сегодня двадцать девятое июля. А вы не ведете ежедневник? Я веду. Завтра у меня годовщина. Три года здесь.
Но я его не слушал. Мне пришлось долго и старательно соображать, прежде чем я вспомнил, что Морин отвезла меня к себе двадцать четвертого июля. Пять дней! Паула и Керман наверняка меня ищут. Догадаются ли они заглянуть сюда? Даже если им придет на ум, что я здесь, как они меня отсюда вытащат? Зальцера прикрывает Брендон, а Брендон и слушать Кермана не станет.
Если бы Шеррил – а человек в красной майке, конечно, был именно Шеррил – сомневался в надежности этого места, он давно уже пристрелил бы меня и сбросил в море. Кстати, почему он так не сделал? Может, убийство ему претит? Стивенса ведь не убивали. Его смерть была несчастным случаем. Однако Зальцер перед убийством не остановился, если только Двон не переусердствовал сам, выполняя его приказ. Наверное, даже лучше быть убитым, чем запертым в камере с мягкими стенами до конца своих дней.
Соберись уже, Маллой, велел я себе. Хватит ныть! Ну ладно, надавали тебе по башке и, судя по ощущениям, вкатили лошадиную дозу какого-то наркотика, однако это не повод съезжать с катушек. Паула и Керман вытащат тебя отсюда. Держись и не падай духом, пока они не придут.
Дверь неожиданно и беззвучно распахнулась, и вошел невысокий смуглый мужчина. У него были плечи как у гориллы и красное круглое лицо, усеянное веснушками, на котором застыла безрадостная улыбочка. Он был в коротком белом халате, белых брюках и в белых ботинках на резиновой подошве. Он принес поднос, накрытый полотенцем, и двигался при этом беззвучно и легко, словно перышко.
– Привет, Хоппи, – поздоровался он, опуская поднос на столик у двери. – Уже пора баиньки. Как твои дела? Вычитал что-нибудь полезное в этой книжке?
Хоппер махнул рукой в сторону моей кровати.
– К нашей компании присоединился мистер Сибрайт, – сообщил он.
Блэнд (а это мог быть только Блэнд) подошел к моей кровати и уставился на меня. Он продолжал улыбаться, его улыбка даже стала немного шире. Взгляд его зеленоватых глаз был серьезным, бесстрастным и колючим, как осколки льда.
– Привет, золотце, – сказал он. У него был странный голос, сиплый и приглушенный, почти шепот, как будто болело горло. – Я Блэнд. Буду теперь за тобой присматривать.
Я поймал себя на том, что вцепился в простыню, но тут же прекратил это. Не паникуй, велел я себе. Успокойся. Не торопи события.
– Привет, – ответил я, и мой голос прозвучал напряженно. – Тебе не нужно за мной присматривать. Где Зальцер? Я хочу с ним поговорить.
– Доктор Зальцер, золотце, – с укоризной поправил Блэнд. – Не стоит проявлять неуважение. – Он нарочито медленно подмигнул Хопперу. – Увидишь его завтра.
– Я хочу видеть его сейчас, – пробубнил я.
– Завтра, золотце. Должен же доктор хоть немного отдыхать. Если тебе что-то нужно, скажи мне. Я на этом этаже главный. Как я скажу, так и будет.
– Мне нужен Зальцер, – повторил я, стараясь владеть голосом.
– Завтра, золотце. А теперь укладывайся. Я сделаю тебе укольчик, а потом ты будешь спать.
– Он думает, что он детектив, – брякнул Хоппер, внезапно помрачнев. – Говорит, доктор Зальцер кого-то убил.
– Крайне непочтительно, но разве это имеет значение? – сказал Блэнд, вынимая из футляра шприц.
– Конечно имеет. Это же галлюцинации, – сердито пояснил Хоппер. – Так сказано в этой книге. Не понимаю, почему он должен лежать со мной. Мне это не нравится. Он может быть опасен.
Блэнд коротко хохотнул.
– Смешно слышать это от тебя. Помолчи, золотце, у меня еще полно дел.
Он вставил в шприц иглу и наполнил его бесцветной жидкостью.
– Я пожалуюсь доктору Зальцеру, – продолжал Хоппер. – Моему отцу это не понравится.
– К черту твоего отца и дважды к черту тебя! – раздраженно бросил Блэнд. Он подошел ко мне. – Ладно, давай сюда правую руку.
Я резко сел.
– Не смей тыкать в меня этим, – сказал я.
– Вот не надо так, золотце. Так мы ни к чему не придем, – сказал Блэнд, и его приклеенная улыбка сделалась шире. – Ляг и успокойся.
– Не смей, – повторил я.
Он схватил меня за запястье правой руки. Его короткие толстые пальцы впились в мою плоть словно клещи.
– Если хочешь грубо, – произнес он, приблизив ко мне свое красное веснушчатое лицо, – я не стану возражать.
Я напряг мышцы, быстро развернув кисть, в надежде вырваться из его хватки, но вместо этого едва не сломал себе руку. Я дернулся вперед, стараясь ударить его в грудь плечом, но и из этого ничего не вышло.
Он продолжал сжимать мою руку, широко улыбаясь и ожидая, что еще я выкину. Я не заставил его ждать и попытался высвободить ноги из-под простыни, но это оказалось невозможно. Простыня была плотная, как парус, и подоткнута так туго, что выдернуть ее не удалось.
– Закончил, золотце? – поинтересовался он почти радостно. – Я сейчас введу иглу, и, если будешь сопротивляться, она может сломаться, так что поосторожнее.
Я стиснул зубы и дернулся назад, лишив его равновесия, отчего он пошатнулся. Однако он тут же выпрямился, прекратив улыбаться.
– Так ты думаешь, что ты сильный, да? – прошептал он. – Ладно, золотце, посмотрим, какой ты силач.
И он принялся выворачивать мне руку. Я сопротивлялся, но с тем же успехом я мог бы пытаться удержать вагончик «американских горок». Он был гораздо, гораздо сильнее меня, невероятно могучий, и моя рука медленно заходила за спину, хрустя всеми суставами. Холодный пот струился у меня по спине, дыхание вырывалось со свистом, пока я боролся с ним.
Я собрался с силами и отвоевал пару дюймов. Блэнд и сам задышал с трудом. Может, если бы удалось навалиться на него всем весом, я пересилил бы его. Однако, пристегнутый за руку наручниками к кровати, обездвиженный простыней, я не имел ни шанса противостоять его силе и тяжести.
Дюйм за дюймом он наклонял меня вперед, и я дюйм за дюймом поддавался. Постепенно моя рука оказалась заведена за спину и уперлась в лопатки. Боли я не сознавал. Я был готов его убить. Затем я почувствовал резкий укол шприца, и Блэнд отступил назад, выпустив мою руку.
На его лице выступил пот, он тяжело дышал. Все вышло не совсем так, как он хотел.
– Вот так-то, золотце, – выдохнул он. – Ты напросился и получил. Если бы я не был таким мягкосердечным, сломал бы тебе руку.
Я попытался замахнуться на него, однако рука мне не повиновалась. Не знаю, что он мне вколол, но подействовало быстро. Красное, веснушчатое, полное ненависти лицо начало отдаляться. Стены комнаты расступились, и я увидел длинный черный туннель.
Я открыл глаза.
Сквозь забранные решетками окна сочилось бледное солнце, и тень от стальных прутьев падала на белую противоположную стену: шесть резко вычерченных линий напомнили мне, что я узник.
Блэнд беззвучно сновал по палате с тряпкой в большой толстой руке, его веснушчатое лицо выражало сосредоточенность. Он вытирал пыль повсюду, ничто не ускользало от его внимания.
Хоппер сидел на кровати, читая свою книжку. Он был сердит и не обращал внимания на Блэнда, даже когда тот принялся стирать пыль с его ночного столика.
Блэнд перешел ко мне и протер мой ночной столик. Наши взгляды встретились, и его искусственная улыбка сделалась шире.
– Привет, золотце, – сказал он. – Как себя чувствуешь?
– Нормально, – сказал я и чуть приподнялся на кровати.
Правая рука и плечо болели, и на запястье виднелись следы от его толстых пальцев.
– Это хорошо. Через несколько минут принесу бритву. А потом ты сможешь помыться.
Это значит, что с меня снимут наручники, подумал я.
Блэнд, кажется, угадал, какие мысли бродят у меня в голове.
– Но послушай, золотце, давай не будем ссориться, – сказал он. – Даже не думай, что тебе удастся смыться. Не удастся. Тут поблизости еще двое таких парней, как я. Дверь на лестницу заперта, на окнах решетки. Вот спроси Хоппи. Он тебе расскажет. Когда Хоппи оказался здесь впервые, он тоже безобразничал. Он пытался убежать, но ничего не вышло.
Я тупо смотрел на Блэнда, ничего не отвечая.
– Спроси Хоппи, что мы делаем с теми, кто учиняет безобразия. Он тебе расскажет. – Он, ухмыляясь, взглянул на Хоппера. – Ты ведь расскажешь ему, Хоппи?
Хоппер поднял голову и хмуро поглядел на Блэнда:
– Не разговаривай со мной, ты, презренная крыса. Мне ненавистен твой вид.
Блэнд хмыкнул:
– Ничего страшного, золотце. Я не в обиде. Я к такому привык.
Хоппер грязно выругался.
– Не кипятись, золотце, – посоветовал Блэнд, все еще улыбаясь. – Не напрягайся. – Он пошел к двери. – Бриться, потом мыться, а потом завтракать. Попробую достать тебе лишнее яйцо.
Хоппер объяснил Блэнду, куда тому следует засунуть яйцо.
Блэнд вышел, посмеиваясь.
– Даже не пытайтесь, Сибрайт, – сказал Хоппер. – Не стоит. На вас наденут смирительную рубашку и будут несколько дней держать в холодной ванне. Насчет двери он не врал. Вы не выберетесь без ключа.
Я решил пока выжидать и наблюдать.
Спустя какое-то время Блэнд вернулся с двумя электрическими бритвами. Он воткнул их в розетки и дал одну Хопперу, другую мне.
– Пошевеливайтесь, мальчики, – сказал он. – У меня сегодня еще полно дел.
– Вечно ты бурчишь, – сердито воскликнул Хоппер. – Шел бы ты уже. Надоело видеть твою мерзкую рожу.
– Так это взаимно, золотце, – радостно отозвался Блэнд. – Поторопись и сделай все как надо. Доктор Зальцер любит, когда его пациенты выглядят хорошо.
Значит, мне предстоит встреча с доктором Зальцером. Не то чтобы я мог ожидать чего-то особенного, но это был шанс его припугнуть. Если меня сюда запрятал Шеррил, не попытаться ли мне втолковать Зальцеру, что играть в похищение людей опасно. И хотя из этого вряд ли что-то выйдет, но попробовать стоит.
Когда я закончил с бритьем, Блэнд подошел с белым хлопковым халатом.
– Никаких выкрутасов, золотце, – произнес он своим сиплым голосом и обошел кровать, чтобы снять наручники. – Главное, спокойно.
Я лежал неподвижно, пока он снимал браслет. Хоппер наблюдал за мной с сосредоточенным любопытством. Блэнд отступил на несколько шагов назад и тоже принялся наблюдать за мной.
– Вставай уже, золотце.
Я высвободил ноги из-под простыни, опустил на пол и встал. Как только я перенес свой вес на ноги, я тут же понял, насколько бесполезно что-либо затевать.
Ноги были слишком слабые и дрожали. Я не смог бы бежать, даже спасаясь от нападающего быка.
Я сделал один неуверенный шаг вперед и тут же сел на пол. Садиться было необязательно, но я решил убедить Блэнда в том, что чувствую себя гораздо слабее, чем на самом деле.
Я встал на четвереньки и снова поднялся на ноги. Блэнд не двигался с места. Он был подозрительный и не собирался попадаться на удочку.
– Ты что, не можешь дать мне руку? – проворчал я. – Или я лягу обратно в кровать.
– Слушай, золотце, я тебя предупреждаю, – проговорил он мягко. – Если ты что-то затеваешь, это станет твоей последней затеей на очень долгое время.
– Хватит брюзжать. Да что с тобой такое? Боишься меня, что ли?
Судя по всему, именно такой язык он понимал, потому что схватил меня за руку.
– Ни тебя, золотце, ни кого-нибудь еще.
Он помог мне влезть в халат, открыл дверь, и мы вместе вышли в длинный широкий коридор. Я сделал еще пару шагов и остановился, словно до сих пор не ощущая уверенности в себе. Эта заминка позволила мне оглядеться. Один конец коридора заканчивался массивной с виду дверью, другой – высоким, плотно зарешеченным окном.
– Ладно, золотце, – сказал Блэнд, ухмыляясь. – Теперь, когда ты осмотрелся, давай двигаться дальше. Я же тебе говорил, как тут все устроено. Впрочем, теперь ты все увидел сам.
Да, я все увидел сам.
Я шел по коридору с Блэндом, размышляя о ситуации, в которой оказался. Я должен каким-то образом достать ключ от этой двери и ключ от наручников. Либо сидеть здесь, пока им не надоест меня держать или пока я не сгнию.
Внезапный шум заставил нас остановиться: мы услышали сдавленный крик и потом тяжелый удар, как будто кто-то или что-то тяжелое рухнуло на пол.
Блэнд схватил меня за руку.
Ближайшая к нам дверь неожиданно распахнулась, и в коридор выскочила девушка. Она была совершенно нагая. Похоже, выскочила прямо из ванны, потому что вода блестела на ее белой коже, а на изящных руках виднелись мыльные разводы. Девушка была светловолосая, и кудряшки нимбом обрамляли ее лицо. Я не назвал бы ее красоткой, но и дурнушкой тоже. Я сказал бы, что она вызывала к себе интерес, несомненный интерес, но тут же я подумал, что в одежде она не была бы такой интересной, как без одежды.
На вид я дал ей лет двадцать пять. У нее было красивое тело, длинные ноги, высокая грудь и кожа цвета взбитых сливок.
Я услышал, как Блэнд присвистнул.
– Ну и дела! – пробормотал он себе под нос, ринувшись вперед.
Его толстые пальцы тянулись к девушке, глаза загорелись от скотского возбуждения. Блэнду удалось схватить девушку за предплечье. Ее крик огласил весь коридор. Намыленная рука выскользнула из пальцев Блэнда, девушка помчалась прочь по коридору. Она бежала с неожиданной грацией и быстро как ветер.
Блэнд хотел кинуться за ней, но затем передумал. Бежать ей было некуда. Она уже подскочила к массивной двери и колотила по ней сжатыми кулаками.
Все это произошло в считаные секунды, а затем из ванной комнаты показалась медсестра: высокая женщина недюжинного телосложения, чье грубое, словно вырубленное топором, лицо побелело от тревоги и гнева. Она посмотрела в конец коридора на обнаженную девушку, затем на Блэнда.
– Уведи отсюда своего пациента, – велела она. – И сам убирайся, ты… обезьяна!
– Не кипятись, – ответил Блэнд, не сводя с девушки глаз. – Ты выпустила ее, глупая кобыла.
– Уведи своего пациента, или я сообщу начальству, – с гневом произнесла медсестра.
– Я о тебе тоже сообщу, – парировал Блэнд, усмехаясь.
Он вцепился мне в руку:
– Пойдем, золотце, представление окончено. Теперь ты уже не скажешь, что жизнь здесь невыносима. О тебе заботятся лучшим образом, да еще и бесплатное «Фоли-Бержер»[12]. Чего еще желать?
Он втолкнул меня в ванную комнату напротив той, откуда выскочила девушка. Заметив приближение медсестры, девушка повернулась к ней и закричала. Ее крики разрывали мне мозг. Я обрадовался, когда дверь ванной закрылась за нами, заглушив эти звуки.
Блэнд разволновался. Его колючие глазки сияли, и он то и дело проводил языком по губам.
– Какая бабенка! – сказал он, обращаясь в основном к самому себе. – Я не пропустил бы такое зрелище даже за недельное жалованье. Эй, ты, скидывай одежду и лезь в ванну. Такое уж мое везение, сидеть тут и глазеть на тебя, когда там такое шоу.
– Хватит вести себя как ребенок, – сказал я, сбрасывая с себя халат и пижаму. – Кстати, кто она такая?
– Эта бабенка? Ты ее не знаешь. Она когда-то работала здесь медсестрой, свихнулась внезапно, когда от нее ушел парень. Во всяком случае, так говорят. Она уже была здесь, когда я начал работать. Не понимаю, с чего бы ей сходить с ума из-за какого-то парня. Да я закрутил бы с ней роман, пусть только поманит.
Я неподвижно лежал в ванне, скрывая волнение. Медсестра! Уж не та ли это пропавшая медсестра, о которой мне рассказывал Мифлин? Очень похоже.
– Ее зовут Энона Фридлэндер? – выпалил я.
Блэнд выказал удивление:
– Откуда ты узнал?
– Я детектив, – проговорил я со всей серьезностью.
Блэнд ухмыльнулся. Он присел на стул рядом с ванной и закурил сигарету.
– Ты пошевеливайся, золотце. Расследовать тут нечего. А у меня еще полно дел. – Он с рассеянным видом уронил спичку в воду.
– А что не в порядке с Хоппером? – спросил я, меняя тему. – Почему он здесь?
– Хоппи тот еще фрукт, – ответил Блэнд и покачал головой. – Каждый месяц с ним случается такое, что я стараюсь к нему не подходить. А так по виду и не скажешь, правда? Очень обманчивая внешность. Если бы не деньги его старика, он сидел бы в клинике для душевнобольных преступников. Он убил девушку: вырвал ей горло прямо зубами. И его будут держать здесь до самой смерти. С ним никогда не угадаешь. Если он встает не с той ноги, он убийца. Сегодня все нормально, а уже завтра он становится опасным, как голодный тигр.
Я задумался о Блэнде, задаваясь вопросом, можно ли его подкупить.
– Как насчет сигаретки? – спросил я, глубже погружаясь в воду. – Я бы сейчас покурил.
– Конечно, золотце. Пока ты ведешь себя паинькой, я буду обращаться с тобой как с родным братом. – Он достал пачку «Лаки страйк», дал мне сигарету и поднес огонь. – Все вы, парни, как только попадаете сюда, пытаетесь умничать и устраивать безобразия. Послушай моего совета: не делай так. Мы найдем достойный ответ на любую выходку. Просто не забывай об этом.
Я затянулся. Но сигарета оказалась на вкус не совсем такой, как я ожидал.
– Думаешь, долго меня здесь продержат?
Он вынул из кармана старый конверт и стряхнул в него пепел, а потом положил на край ванны, чтобы я тоже мог воспользоваться.
– Судя по записям в твоей карте, ты застрял здесь навсегда.
Я решил рискнуть и спросил:
– А ты не хотел бы заработать сотню долларов?
– За что это? – В маленьких глазках появилась настороженность.
– Очень простое дело. Позвони моему другу.
– И что мне ему сказать?
Блэнд согласился слишком быстро и слишком уж легко. Я присмотрелся к нему. Ничего не получится. Его выдала насмешливая улыбка. Он со мной играл.
– Не важно, – сказал я, потушил в воде сигарету и бросил мокрый окурок в конверт. – Забудь. Дай мне лучше полотенце.
Он протянул полотенце.
– Ну зачем ты так, золотце. Я могу тебе подыграть. Мне бы не повредили сто долларов. Какой у твоего друга номер?
– Забудь, – повторил я.
Блэнд сидел, наблюдая за мной, на его лице играла ухмылка, окурок сигареты приклеился к нижней губе.
– Может, ты хочешь поднять ставки? – предложил он. – К примеру, пятьсот долларов…
– Просто выброси это из того, что ты называешь своей головой, – сказал я и надел пижаму. – Как-нибудь мы с тобой встретимся на равных. Я жду этого момента с нетерпением.
– Все в порядке, золотце. Мечтать не вредно. Мне от этого никакого убытку. – Он открыл дверь и выглянул в коридор. – Пошли. Мне еще Хоппи сюда вести.
Когда я шел по коридору, в ванной комнате напротив уже было тихо. Теплая ванна улучшила мое состояние. Если бы имелся хоть какой-нибудь шанс проникнуть за ту дверь, я воспользовался бы им.
Однако я уже принял решение быть крайне терпеливым. Я намеренно ступал медленно, опираясь о руку Блэнда: чем слабее я выгляжу в его глазах, тем больше он будет ошеломлен, когда придет мое время действовать.
Я залез в кровать и кротко позволил Блэнду защелкнуть наручник.
Хоппер заявил, что не желает принимать ванну.
– Ну же, золотце, так не годится, – сказал с укоризной Блэнд. – Сегодня утром ты должен быть красавчиком. В одиннадцать состоится официальный визит. С тобой собирается поговорить коронер Лессуэйз. – Он покосился на меня и усмехнулся. – И с тобой он тоже поговорит. Каждый месяц члены городского совета приходят навестить психов. Не сказать чтобы они обращали особое внимание на то, что болтают психи, но все равно приходят, иногда даже слушают. Только не надо нести им всякую чушь про убийство, золотце. Они всего этого уже наслушались. Для них ты просто очередной психопат из множества других психопатов, и ничего хорошего из твоей затеи не получится.
Блэнд уговорил Хоппера вылезти из кровати, и они вместе отправились в ванную комнату. Я остался один. Я лежал в кровати, вглядываясь в шесть четко вычерченных линий на противоположной стене, и напрягал мозги. Значит, придет коронер Лессуэйз. Ладно, это уже что-то. Как сказал Блэнд, нет никакого смысла рассказывать Лессуэйзу о том, что Зальцер повинен в убийстве Эвдоры Дрю. Это слишком уж неубедительно, слишком невероятно, однако, если выпадет шанс, я смогу подкинуть ему пищу для размышлений. Первый раз за все время, что я провел в этой мышеловке, я ощутил хоть какую-то надежду.
Внезапно я увидел, что дверь в палату медленно открылась. Но за ней никого не оказалось. Дверь просто распахнулась и так и осталась открытой. Я подался вперед, заглядывая в пустой коридор. Сначала я решил, что это сквозняк, но затем вспомнил, как щелкнула задвижка, когда Блэнд с Хоппером уходили.
Я ждал, таращась на открытую дверь и прислушиваясь. Ничего не происходило, не было никаких посторонних звуков. Но я понимал, что кто-то эту дверь открыл, и потому перепугался.
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем я услышал шуршание бумаги. В мертвой тишине это прозвучало громовым раскатом. Затем я уловил движение, и в поле зрения показалась женщина.
Она остановилась в дверном проеме, в руке у нее был бумажный кулек. Взгляд ее светлых глаз имел пустое, отсутствующее выражение. Она смотрела на меня, не проявляя никакого интереса, будто я предмет мебели, а рукой слепо шарила в пакете. Да. Это была именно она, пожирательница слив, и, более того, она по-прежнему пожирала сливы.
Мы долго смотрели друг на друга. Ее челюсть двигалась медленно и ритмично, пока зубы перемалывали сливу. Она выглядела такой же счастливой и беспечной, как корова, пережевывающая жвачку.
– Привет, – произнес я, и меня неприятно удивил собственный осипший голос.
Ее толстые пальцы выуживали сливу, настигли одну и вытащили на свет.
– Вы мистер Маллой, верно? – сказала она так же вежливо, как жена священника, которая знакомится с новым прихожанином.
– Совершенно верно, – подтвердил я. – Последний раз, когда мы встречались, не было времени познакомиться ближе. Кто вы?
Она немного пожевала, сплюнула косточку в сложенную лодочкой ладонь и бросила ее в бумажный пакет.
– Ну как же, я миссис Зальцер, – ответила она.
Я должен был и сам догадаться. Кто же еще?
– Не хотелось бы переходить на личное, – сказал я, – но вы любите своего мужа, миссис Зальцер?
Отстраненное выражение лица сменилось удивлением, которое, в свою очередь, сменилось слабым приливом гордости.
– Доктор Зальцер очень хороший человек. Второго такого во всем мире не найти, – заявила она, выпятив в мою сторону мягкий круглый подбородок.
– Какая жалость. Вы будете по нему скучать. Даже в наших цивилизованных тюрьмах жен и мужей по-прежнему разделяют.
Отстраненное выражение вернулось.
– Не понимаю, о чем вы говорите.
– Как же так, вы должны понимать. Если вашего мужа не отправят в газовую камеру, ему дадут двадцать лет. Похищение человека и убийство тянут именно на такой приговор.
– Какое убийство?
– Женщина по имени Эвдора Дрю была убита по указанию вашего мужа. Меня похитили, и здесь находится девушка, которую, насколько я понимаю, тоже похитили, – Энона Фридлэндер. И еще медсестру Герни.
Полное лицо этой женщины расплылось в хитрой улыбке.
– Он не имеет ко всему этому ни малейшего отношения. Он считает, что мисс Фридлэндер – моя подруга, которая потеряла память.
– Вероятно, меня он тоже считает вашим другом? – саркастически поинтересовался я.
– Не совсем мой друг, но друг моих друзей.
– А что насчет Эвдоры Дрю?
Миссис Зальцер пожала плечами:
– То был несчастный случай. Она хотела денег. Я отправила Бенни ее урезонить. Он просто перестарался.
Я почесал подбородок большим пальцем и внимательно посмотрел на нее. Я скорее почувствовал, чем поверил, что она говорит правду.
– Где медсестра Герни? – спросил я.
– О, тоже несчастный случай, – сказала миссис Зальцер, снова заглядывая в свой пакет. Она вытащила сливу и протянула мне. – Не хотите штучку? Очень полезно, когда лежишь в постели.
– Нет. Забудьте о сливах. Что с ней случилось?
Лицо миссис Зальцер снова сделалось отстраненным.
– О, она бежала по пожарной лестнице и оступилась. Я погрузила ее тело в машину. Как мне показалось, она сломала себе шею. Даже не знаю почему, но она как будто очень испугалась, увидев меня.
Я произнес сдавленным голосом:
– Что вы с ней сделали?
– Оставила ее в каких-то кустах посреди песка. – Миссис Зальцер откусила кусочек сливы, неопределенно махнув рукой в сторону окна. – Где-то там, в пустыне. Что еще я могла с ней сделать?
Я провел пальцами по волосам. Наверное, она сумасшедшая, подумал я, иначе это я свихнулся.
– Так это вы пристроили меня сюда?
– О да, – сказала она, прислоняясь к дверному косяку. – Видите ли, доктор Зальцер не разбирается в медицине и в душевных болезнях. Зато разбираюсь я. У меня когда-то была очень большая практика, но что-то пошло не так. Не помню точно, что именно. Доктор Зальцер купил мне это заведение. Он притворяется, будто всем тут заправляет, но на самом деле всю работу делаю я. Он всего лишь подставное лицо.
– Нет, это не так, – возразил я. – Он же выписал свидетельство о смерти Макдональда Кросби. Он не имел на это права. Он не обладает квалификацией.
– Вы полностью заблуждаетесь, – сказала она спокойно. – Свидетельство подписала я. Так получилось, что у нас с доктором Зальцером одинаковые инициалы.
– Но он ведь лечил Дженет Кросби от инфекционного эндокардита, – напомнил я. – Так сказал мне доктор Бьюли.
– Доктор Бьюли ошибся. Доктор Зальцер случайно оказался в доме Кросби по совсем другому делу, когда девушка умерла. Он сказал доктору Бьюли, что я ее лечила. Доктор Бьюли совсем стар и слегка глуховат. Он неправильно понял.
– Зачем его вообще позвали? – спросил я резко. – Почему вы сами не подписали свидетельство, если лечили ее?
– Меня в тот момент не было в городе. Мой муж правильно поступил, вызвав доктора Бьюли. Он всегда поступает правильно.
– Прекрасно, – сказал я. – В таком случае ему лучше выпустить меня отсюда.
– Он считает, что вы опасны, – сказала миссис Зальцер, снова заглядывая в пакет. – И так оно и есть, мистер Маллой. Вы слишком много знаете. Мне жаль вас, но все же не стоило вам вмешиваться. – Она посмотрела на меня, как-то придурковато улыбаясь. – Боюсь, вам придется остаться здесь, и уже скоро ваш разум начнет разрушаться. Понимаете ли, люди, которые постоянно принимают наркотики, становятся слабоумными. Вы этого не замечали?
– Так вот что должно случиться со мной?
Она кивнула:
– Боюсь, что так, но я не хотела бы, чтобы вы дурно думали о докторе Зальцере. Он такой хороший человек. Именно поэтому я рассказала вам так много. Больше, чем следовало, но это не важно. Вы отсюда не выйдете.
Она начала удаляться так же беззвучно, как пришла.
– Эй! Стойте, – окликнул я, подавшись к двери. – Сколько вам заплатила Морин Кросби, чтобы вы держали меня здесь?
Ее бессмысленные глаза слегка выпучились.
– Да Морин вообще ничего не знает, – ответила она. – Это не имеет к ней никакого отношения. Я думала, вы понимаете. – И она уплыла прочь, словно усталое привидение после долгого и утомительного спиритического сеанса.
Настроение у Хоппера улучшилось после ванны, и, пока мы сидели за завтраком, я спросил, не пытался ли он бежать из клиники.
– Мне некуда бежать, – сказал он, пожимая плечами. – Кроме того, я прикован к кровати за щиколотку. Если бы кровать не была привинчена к полу, я, может, и попытался бы.
– А при чем тут вообще кровать? – спросил я, намазывая джем на тоненький тост (это было непросто делать одной рукой).
– Запасной ключ от наручников держат в верхнем ящике, – пояснил он, указывая на комод у противоположной стены. – Он там лежит на случай пожара. Если бы я мог передвинуть кровать, я бы заполучил ключ.
Я чуть до потолка не подпрыгнул:
– Что?! Прямо здесь, в ящике?
– Точно. Никому не полагается знать, но я видел, как Блэнд вынимал его оттуда однажды, когда потерял свой ключ.
Я оценил расстояние от изножья своей кровати до комода. Комод стоял ближе ко мне, чем к Хопперу. Если бы я был прикован за ногу, то вполне мог бы достать до ключа. Пришлось бы как следует растянуться, но, скорее всего, я справился бы. Однако это невозможно, пока браслет надет у меня на руке.
– А почему вы прикованы за ногу, а я за руку? – поинтересовался я.
– Меня тоже сначала пристегивали за руку, – равнодушно пояснил Хоппер, отодвигая от себя поднос. – Но так мне было неудобно читать, поэтому Блэнд стал надевать браслет мне на ногу. Если вы попросите, он и вас будет приковывать за ногу. Вы не против немного помолчать? Я хочу сосредоточиться на этой книге.
Нет, я был не против. Я был вовсе не против. Я был взволнован. Если удастся убедить Блэнда пристегнуть меня за ногу, я смогу дотянуться до ключа. Эта мысль не давала мне покоя весь следующий час.
Оставалось несколько минут до одиннадцати часов, когда Блэнд притащил в палату огромную вазу с гладиолусами. Он водрузил ее на комод и, любуясь, отступил назад.
– Красотища, правда? – сказал он, сияя. – Это все ради отцов города. Просто смешно, как эти ребята любят цветы. Последняя делегация даже и не смотрела на пациентов. Все столпились вокруг вазы и болтали о цветах.
Блэнд собрал у нас подносы после завтрака и вынес их, но почти сразу же вернулся. Окинул нас критическим взглядом, поправил простыню Хоппера, прошелся по палате, взбил мне подушку.
– А теперь так и сидите, – велел он. – Ради всего святого, постарайтесь выглядеть опрятно. У тебя книжка есть? – спросил он меня.
– Ты мне не давал.
– Должна быть книжка. Это еще один их пунктик. Им нравится, когда пациенты читают.
Он выскочил из палаты и вернулся, слегка запыхавшись, с тяжелым томом, который бросил мне на колени.
– Штудируй пока это, золотце. Когда они уйдут, найду тебе что-нибудь повеселее.
– И как мне переворачивать страницы одной рукой? – спросил я, разглядывая том «Гинекологии для учащихся старших курсов».
– Хорошо, что напомнил, золотце. – Блэнд вынул свой ключ. – Не нужно, чтобы эти мягкосердечные болваны увидели наручники.
Наблюдая за тем, как он надевал браслет мне на щиколотку, я едва верил в свою удачу. Это был счастливый момент в моей жизни.
– Ладно, золотце, не забывай хорошо себя вести, – продолжал Блэнд, снова поправляя кровать. – Если спросят, как тебе здесь живется, скажи, что мы о тебе заботимся. И не вздумай нести свою чепуху. Они все равно не поверят ни единому твоему слову, зато потом тебе придется иметь дело со мной.
Я раскрыл книгу. Первая же страница вызвала у меня чувство неловкости.
– Даже не знаю, достаточно ли я взрослый, чтобы смотреть на такое, – сказал я, показывая картинку.
Блэнд уставился на нее, присвистнул, выхватил у меня книгу и прочитал название.
– С ума сойти! Что ж это такое творится?
Блэнд выскочил с книгой из палаты, а затем вернулся, запыхавшись от бега, с томом параллельного перевода дантовского «Ада». И кто только тянул меня за язык?
– Вот это произведет на них впечатление, – сообщил он удовлетворенно. – Впрочем, эти болваны вряд ли умеют читать.
В начале двенадцатого в приоткрытую дверь из коридора донеслись голоса.
Блэнд, стоявший в ожидании у окна, одернул свой халат и пригладил волосы.
Хоппер сморщился и захлопнул книгу.
– Вот они, явились.
В палату вошли четверо мужчин. Первый, конечно, доктор Джонатан Зальцер, самый представительный из четверки: высокий, худощавый, с копной волос, как у Падеревского[13], белых, словно крыло голубки. Его загорелое лицо было исчерчено строгими морщинами, глаза – глубоко посаженные, задумчивые. Я предположил, что ему уже далеко за пятьдесят, но он все еще полон сил: осанка прямая, словно у кадета на параде. В черной визитке и полосатых брюках он выглядел безупречно, словно портновский манекен. Следующее, на что вы обращали внимание после шевелюры, – это его руки: очень красивые, длинные, тонкие, с изящными пальцами – руки хирурга или убийцы, они могли быть одинаково хороши для того и другого.
За ним вошел коронер Лессуэйз. Я узнал его, потому что видел на фотографиях в газетах: невысокий коренастый мужчина, голова похожа на шар, глазки маленькие, а узкие губы поджаты в недовольной гримасе. Он выглядел точно так, как и должен выглядеть крючкотвор, который всю свою жизнь занимается мошенничеством.
Его товарищ был той же породы, такой же раскормленный ловкач.
Четвертый замешкался перед дверью, как будто сомневаясь, входить или нет. Я не потрудился взглянуть в его сторону. Мое внимание было сосредоточено на Зальцере.
– Доброе утро, джентльмены, – произнес Зальцер глубоким, звучным голосом. – Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете. Сегодня вас пришли навестить коронер Лессуэйз, член городского совета Линкхаймер и мистер Стрэнг, известный писатель. – Он посмотрел на Лессуэйза. – Не хотите ли поговорить с мистером Хоппером?
Пока Лессуэйз с недоумением таращился на Хоппера, стараясь держаться от него подальше, я взглянул на четвертого, кого Зальцер представил как Стрэнга.
На какой-то миг мне показалось, что я действительно сумасшедший, потому что в дверном проеме, скучая, стоял Джек Керман. Он был в летнем белом костюме и очках в роговой оправе, а из нагрудного кармана, в лучших традициях денди, выглядывал краешек желто-красного шелкового платка.
Я вздрогнул так, что едва не опрокинул кровать. По счастью, Зальцер был погружен в мою медицинскую карту и ничего не заметил. Керман посмотрел на меня ничего не выражающим взглядом, поднял одну бровь и спросил у Зальцера:
– Кто этот мужчина, доктор? Он выглядит вполне здоровым.
– Это Эдмунд Сибрайт, – ответил ему Зальцер. Его холодное лицо озарилось улыбкой, и он напомнил мне Санта-Клауса, готового вручить игрушку послушному ребенку. – Поступил к нам совсем недавно. – Он протянул мою карту Керману. – Может быть, вам будет интересно взглянуть. Говорит само за себя.
Керман поправил очки в роговой оправе и сощурился, читая. Мне показалось, что и в них он видит плохо. Зная Джека, я догадался, что он позаимствовал их у кого-то.
– О да, – протянул он, поджимая губы. – Любопытно. Полагаю, с ним можно поговорить?
– Конечно, пожалуйста, – сказал Зальцер и направился к моей кровати.
Керман присоединился к нему, и они оба уставились на меня. Я тоже уставился на них, стараясь сосредоточиться на Зальцере: я боялся расколоться, глядя на Кермана.
– Это мистер Стрэнг, – сказал мне Зальцер. – Он пишет книгу о нервных болезнях. – Он улыбнулся Керману. – Мистер Сибрайт воображает себя знаменитым детективом. Все верно, мистер Сибрайт?
– Конечно, – подтвердил я. – Я детектив. Я выяснил, что Энону Фридлэндер держат прямо здесь, на этом этаже, а медсестра Герни мертва, ее тело ваша жена спрятала где-то в пустыне. Как вам такое?
Зальцер одарил Кермана доброй, печальной улыбкой.
– Как видите, полностью соответствует диагнозу, – пробормотал он. – Обе женщины, о которых он говорит, исчезли. Одна около двух лет назад, другая недавно. Об этих случаях писали газеты. По каким-то непонятным причинам это терзает его разум.
– Безусловно, – серьезно проговорил Керман.
Он изучал меня, щуря глаза за толстыми стеклами очков.
– И есть кое-что еще, о чем вам следует знать. – Я слегка приподнялся и прошептал: – Я прикован за ногу к кровати.
Лессуэйз и Линкхаймер успели подойти к Зальцеру и тоже уставились на меня.
Керман лениво приподнял бровь.
– Это правда? – спросил он Зальцера.
Зальцер кивнул и улыбнулся, как бы сочувствуя всему страдающему человечеству.
– Иногда он может слегка набедокурить, – с сожалением признался доктор. – Вы же понимаете?
– Безусловно, – сказал Керман и поглядел страдальчески.
Он играл так хорошо, что мне захотелось его пнуть.
Блэнд отошел от окна и встал в изголовье моей кровати.
– Не кипятись, золотце, – проговорил он мягко.
– Мне не нравится здесь, – заявил я, обращаясь к Лессуэйзу. – Меня каждую ночь накачивают наркотиками. Мне не нравится запертая дверь в конце коридора и решетка на окне в другом конце коридора. Это не клиника. Это тюрьма.
– Дорогой мой, – вкрадчиво заговорил Зальцер, прежде чем Лессуэйз успел что-то ответить, – вы идете на поправку и скоро вернетесь домой. Мы ведь не станем держать вас здесь, если в том не будет нужды.
Краем глаза я заметил, как Блэнд медленно сжал кулак, предупреждая меня. Я еще многое мог бы сказать, но Керман уже знал, что я здесь, и я решил зря не рисковать.
– Ну, пойдем дальше, – предложил Лессуэйз. – Здесь все выглядит отлично. – Он лучезарно улыбнулся Керману. – Вы увидели все, что хотели, мистер Стрэнг? Мы вас не торопим.
– О да, – лениво протянул Керман. – Если доктор Зальцер не возражает, я бы зашел еще раз.
– Боюсь, это противоречит правилам, – сказал Зальцер. – Визиты могут разволновать наших друзей. Надеюсь, вы это понимаете?
Керман задумчиво посмотрел на меня.
– Вы совершенно правы. Я как-то не подумал об этом, – сказал он, направляясь к двери.
Гости торжественно вышли, замыкал шествие Зальцер. Я услышал, как Керман спросил:
– А на этом этаже больше никого нет?
– В данный момент никого, – ответил Зальцер. – У нас недавно произошло несколько любопытных исцелений. Может быть, вам интересно посмотреть наши записи?
Голоса затихли, и Блэнд закрыл дверь. Он широко усмехнулся мне:
– Не вышло, да, золотце? Я же тебе говорил: просто очередной псих среди множества других психов.
Было трудно изобразить разочарование, однако я каким-то образом справился.
Зальцер был прав, когда говорил, что визитеры волнуют его пациентов. В случае Хоппера это подтвердилось, хотя признаки того, что он готов взорваться, проявились только тогда, когда Блэнд принес подносы с ланчем.
После того как Зальцер и гости ушли, Хоппер лежал неподвижно, уставившись в потолок и хмурясь. Так он пролежал до ланча, не обращая внимания на мои реплики, и я оставил его в покое. Мне и без него было о чем подумать, и я не скучал по его компании. Но когда Блэнд опустил поднос на ночной столик, Хоппер в приступе ярости швырнул поднос через всю комнату, и тот с грохотом приземлился, перепачкав пол.
Хоппер уселся на кровати, и мне стало страшно, когда я посмотрел на него. Я едва узнавал своего соседа: его лицо осунулось, сделалось старше, морщинистее. Взгляд бешеный и затравленный – такой бывает у самых свирепых животных в зоопарке.
Блэнд мгновенно отскочил от Хоппера.
– Не кипятись, золотце, – сказал Блэнд скорее в силу привычки, чем стараясь всерьез его успокоить.
Хоппер устроился на кровати на корточках и следил за Блэндом, словно желая, чтобы тот подошел поближе. Однако Блэнд не поддался искушению.
– Везет же мне, – произнес Блэнд. – Вот обязательно у него должен случиться припадок, когда я сменяюсь с дежурства.
Он старательно собрал осколки посуды и сложил их на поднос. Блэнд, казалось, решил игнорировать Хоппера, который продолжал следить за ним безумными, сверкающими глазами.
– Я все равно уйду, ясно? – сказал мне Блэнд. – У меня свидание, и я не собираюсь его пропускать. С тобой все будет в порядке. Ему до тебя не дотянуться, и может, он утихомирится. Иногда такое случается. Если начнет лезть на стену, жми на кнопку звонка. Дежурит сегодня Квелл, только не звони без крайней нужды. Договорились?
– Ну, даже не знаю, – проговорил я с сомнением: мне не нравился вид Хоппера. – И сколько мне оставаться с ним один на один?
– Квелл будет заходить время от времени. А меня ты не увидишь до завтрашнего утра, – нетерпеливо сказал Блэнд. – Если я не смоюсь сейчас, Зальцер велит мне остаться и присматривать за этим козлом. Я единственный кое-как с ним справляюсь.
Меня вдруг посетила одна мысль. Перспектива остаться с Хоппером наедине не радовала: от одного его вида бросало в дрожь. Однако, если Блэнд уйдет, а ключ от наручников теперь в пределах досягаемости, есть шанс кое-что предпринять.
– Хорошо, конечно, если я смогу до кого-нибудь докричаться, – сказал я, откинувшись на подушку. – Но я бы предпочел пойти с тобой. Как тебе такая идея?
Блэнд ухмыльнулся:
– Моя красотка и сама с приветом, так что только тебя мне там не хватало.
Он унес остатки погибшего обеда Хоппера, а я попытался поесть, однако сопенье Хоппера и его взгляд, которым он испепелял противоположную стену, кривя при этом лицо, лишили меня аппетита. В итоге я отодвинул свой поднос. Чего мне хотелось, так это сигарету. Больше всего на свете.
Спустя некоторое время Блэнд вернулся. Он снял свою белую униформу и теперь выглядел таким франтом, что я с трудом его узнал. А от его расписного галстука я едва не ослеп.
– Что не так? – спросил он, поглядев на мой поднос. – Думаешь, еда отравлена?
– Что-то не хочется.
Блэнд покосился на Хоппера, который снова принял выжидательную позу и кровожадно смотрел на него.
– Ну нет, он не помешает мне повеселиться, – заявил Блэнд с ухмылкой. – Просто не парься, золотце. Не поддавайся ему.
– Я хочу курить, – сказал я, – и если я не получу сигарету, я подниму тревогу раньше, чем ты успеешь уйти.
– Тебе нельзя сигарету, – возразил Блэнд. – Вам, психопатам, опасно давать спички.
– Мне не нужны спички, я хочу сигарету. Зажги мне и оставь еще пару. Буду прикуривать одну от другой. Если я не покурю, у меня сорвет крышу. Ты же не хочешь, чтобы тебе пришлось возиться с нами обоими, а?
Блэнд неохотно расстался с сигаретами, прикурил для меня одну и направился к двери.
– Передай Квеллу, чтобы держался от Хоппера подальше, – сказал он уже в дверях. – Может, бедолага успокоится, когда я уйду. Но что бы он ни делал, не нажимай на звонок хотя бы пять минут. Дай мне время смыться.
Хоппер внезапно попытался схватить Блэнда, но с большого расстояния даже не всколыхнул воздух рядом с ним. И все же Блэнд поспешно выскочил за дверь. Я понял, что он ужасно боится Хоппера.
Я тоже боялся.
Тот день показался мне самым долгим за всю мою жизнь. Я не отважился сразу достать ключ от наручников из ящика комода. При этом я понятия не имел, когда может появиться Квелл, и, кроме того, проблему представлял Хоппер: кто знает, как он отреагирует, если я выберусь из постели? Я понимал, что у меня есть лишь одна попытка достать ключ, и если она провалится, другой уже не будет. Я решил, что попробовать надо ночью, когда Хоппер уснет, да и Квелл тоже ляжет в постель. Значит, я ни в коем случае не должен получить лекарство, но я понятия не имел, как этого избежать.
Как только Блэнд ушел, Хоппер утихомирился. На меня он не обращал внимания: лежал, таращась в противоположную стену, бормотал что-то про себя и то и дело приглаживал светлые густые волосы. Я пытался разобрать, что он бормочет, однако до меня долетали лишь невнятные звуки.
Я старался не делать резких движений и не привлекать его внимания, лежал и курил, гадая, чем сейчас занят Керман.
Интересно, как Керман сумел так ловко выдать себя за писателя и специалиста по душевным болезням? Я подозревал, что к этому как-то причастна Паула. По крайней мере, теперь они многое выяснили. Они знают, что Энона Фридлэндер находится в клинике. Они знают о двери в конце коридора, о зарешеченном окне. Либо то, либо другое придется открыть, чтобы спасти меня, а я не сомневался, что они меня спасут. Проблема только в том, как именно.
Примерно в половине пятого дверь палаты распахнулась, и вошел молодой парень в такой же белой униформе, как у Блэнда, и принес подносы с чаем. Парень был тощий, долговязый и хилый с виду.
Вытянутая худая физиономия была серьезна и напомнила мне сосредоточенную морду коня, участвующего в скачках. Он и был похож на коня: у него была длинная верхняя губа и крупные зубы, придававшие ему что-то лошадиное. Я бы не удивился, если бы он заржал. Но ржать он не стал, а вместо того улыбнулся.
– Я Квелл, – представился он, ставя поднос на ночной столик. – А вы мистер Сибрайт, верно?
– Нет, – сказал я. – Я Шерлок Холмс. И я дам тебе совет: лучше не приближайся к Ватсону. Он сегодня не в духе.
Квелл окинул меня долгим, печальным, обеспокоенным взглядом. По его виду я заключил, что он не имеет большого опыта общения с психами.
– Но это же мистер Хоппер, – пояснил он терпеливо, словно беседовал с ребенком.
Хоппер уже сидел, сжимая и разжимая кулаки, и скалился на Квелла.
Может, Квелл работал здесь и недавно, но ему хватило ума понять, что Хоппер не в настроении играть в ладушки. Он смотрел на Хоппера так, как можно смотреть на тигра, внезапно зашедшего к вам в гостиную.
– Не думаю, что мистера Хоппера стоит беспокоить из-за чая, – заметил я. – И я бы посоветовал тебе держаться отсюда подальше, пока не вернется Блэнд.
– Этого я не могу, – с сомнением произнес он. – Доктор Зальцер уехал, Блэнд вернется не раньше чем завтра к полудню. Не следовало ему уходить.
– Теперь уже поздно об этом сожалеть, – сказал я. – Исчезни отсюда, брат. Отряхни прах с ног своих. И если сможешь достать мне к ужину немного скотча, я буду рад.
– Боюсь, пациентам нельзя принимать алкоголь, – ответил он серьезно, не сводя глаз с Хоппера.
– Тогда сам выпей, приди и дыхни на меня, – предложил я. – Даже это будет лучше, чем ничего.
Он ответил, что не прикасается к алкоголю, и ушел с озадаченным и испуганным выражением на лице.
Хоппер посмотрел через комнату на меня, и от пристального взгляда его сверкающих глаз я немного струхнул. Я очень надеялся, что он надежно пристегнут за ногу к кровати, если ему вдруг вздумается вырваться на свободу.
– Я вот все думаю, Хоппи, – начал я, выговаривая слова медленно и отчетливо. – Нам с тобой стоит порвать глотку этому уроду Блэнду и выпить его кровь. Надо нам было сделать это раньше.
– Да, – сказал Хоппер, и огонек в его глазах начал меркнуть. – Мы так и сделаем.
Я уже подумал было достать ключ, но отказался от этой идеи. Что, если Квелл вернется и застукает меня? Это добавит печалей в его юную жизнь, и без того уже печальную.
– Я составлю план, – пообещал я Хопперу. – Блэнд очень хитрый. Будет нелегко заманить его в ловушку.
Хоппер, кажется, успокоился, и лицо его перестало дергаться.
– Я тоже составлю план, – сказал он.
Остаток вечера мы провели в полном согласии: Хоппер размышлял, как лучше напасть на Блэнда, а я обдумывал, что сделаю в первую очередь, когда освобожусь от наручников. Маловероятно, что получится бежать из этого дома, но и тратить время понапрасну нельзя: надо отыскать Энону Фридлэндер, поговорить с ней и объяснить, что ее скоро спасут. А потом, когда появится Керман (я был твердо уверен, что рано или поздно он появится), мы ее сразу отыщем.
Квелл время от времени заглядывал в палату: он лишь просовывал голову в дверь. Но Хоппер был слишком поглощен своими планами, чтобы заметить его. Каждый раз, когда появлялся Квелл, я шикал на него, указывая на Хоппера и покачивая головой. Квелл кивал в ответ, еще сильнее смахивая на лошадь, и беззвучно удалялся.
Где-то около восьми он принес мне поднос с ужином, затем подошел к кровати Хоппера и улыбнулся ему.
– Не хотите чего-нибудь поесть, мистер Хоппер? – вкрадчиво спросил он.
Реакция Хоппера заставила меня вздрогнуть. А у Квелла, наверное, едва не случился инфаркт. Хоппер метнулся, его руки вытянулись, словно резиновые, и скрюченные пальцы коснулись белого халата Квелла. Тот отскочил назад, оступился и едва не упал. От страха его лицо позеленело.
– Сомневаюсь, что мистер Хоппер хочет есть, – заметил я, и кусок цыпленка, который я жевал, вдруг показался мне совершенно невкусным. – Да и я, кажется, тоже не в настроении.
Однако Квелла не интересовало мое настроение. Он вихрем выскочил из палаты, только его и видели, и захлопнул дверь.
Хоппер отбросил покрывало и рванулся за ним. Он с грохотом свалился на пол, пристегнутый за ногу, и завизжал. Хоппер бешено бился на цепи, нанося себе рану на щиколотке. Затем, понимая, что освободиться не сможет, он запрыгнул обратно на кровать и набросился на цепь наручников. Он принялся дергать ее, а я с ужасом наблюдал за ним. С моего места цепь казалась непрочной. При мысли о том, что этот безумец того и гляди сорвется с цепи, пока сам я еще прикован, я запаниковал. Рука невольно потянулась к кнопке звонка и замерла над ней.
Теперь Хоппер, упираясь ногами в кровать, держал цепь обеими руками и с побагровевшим от напряжения лицом тянул ее что есть силы. Перекладина выгнулась, но выдержала, и цепь тоже выдержала. Наконец Хоппер упал на спину, тяжело дыша, и я понял, что опасность миновала. У меня на лице выступили капли пота. Я не до конца это сознавал, однако последние минуты были худшими из всех, что мне доводилось испытать в жизни.
Хоппер побледнел. Он лежал неподвижно, закрыв глаза, а я ждал, наблюдая за ним. Спустя какое-то время он, к моему несказанному удивлению, захрапел.
Затем в палату вошел Квелл, он принес смирительную рубашку. Лицо его было бледным, но решительным.
– Успокойся, – сказал я и сам удивился от того, как дребезжал мой голос. – Он спит. Ты бы лучше взглянул на его наручники. Мне показалось, он вот-вот разорвет их.
– Он не сможет, – сказал Квелл, отбросив смирительную рубашку. – Эту цепь делали по спецзаказу. – Он подошел ближе и посмотрел на Хоппера. – Лучше сделать ему укол.
– Не дури, – бросил я резко. – Блэнд сказал, что тебе не стоит к нему подходить.
– Но ему же надо сделать инъекцию, – возразил Квелл. – Если у него случится еще один приступ, ему станет совсем плохо. Мне не хочется, но это же мой долг.
– Да к черту такой долг, – сказал я раздраженно. – Иметь дело с этим парнем все равно что иметь дело с бомбой. Оставь его в покое.
Квелл опасливо приблизился к кровати Хоппера и постоял, глядя на него. Тот по-прежнему храпел, тяжело дыша, и Квелл, приободрившись, принялся подтыкать простыню. Я наблюдал за ним, затаив дыхание: что, если Хоппер притворяется? Квелл или просто дурак, или же храбрец. Либо он совсем тупой, либо у него нервы как стальные тросы, чтобы так близко подходить к этому чокнутому.
Квелл поправил простыню и отошел. Я заметил бисеринки пота у него на лбу. Не тупой, заключил я. Значит, храбрец. Я выдал бы ему медаль, если бы мог.
– Кажется, все в порядке, – произнес Квелл, приободрившись. – Я сделаю ему укол. Если он хорошо выспится, завтра утром будет как огурчик.
Это меня убедило, однако, несмотря ни на что, я переживал. Никакие медали, никакие деньги не сподвигли бы меня на то, чтобы приблизиться к спящему Хопперу.
– Ты рискуешь, – предостерег я. – Укол может его разбудить. Если он до тебя доберется, тебе крышка.
Квелл обернулся и озадаченно посмотрел на меня.
– Я вас совершенно не понимаю, – сказал он. – Вы ведете себя не как пациент.
– А я не пациент, – сообщил я торжественно. – Я Шерлок Холмс, не забыл?
Квелл снова опечалился и вышел. Прошло несколько минут. Хоппер не шевелился и продолжал храпеть, лицо его было бледным и усталым.
Квелл вернулся, как мне показалось, спустя несколько часов, хотя его не было не больше десяти минут. Он принес поднос, накрытый полотенцем.
– Послушай меня, – сказал я, садясь на кровати. – Может, отстегнешь мои наручники? Тогда, если что-нибудь случится, я смогу тебе помочь. Ты вроде парень разумный. Если он проснется и схватит тебя, я его стукну по башке.
Квелл посмотрел на меня серьезно, словно лошадь, изучающая подозрительную торбу с овсом.
– Я никак не могу, – сказал он. – Это против правил.
Что ж, я сделал все возможное. Мяч был теперь на его стороне поля, решать ему.
– Ладно, – сказал я, борясь с собой. – По крайней мере, помолюсь за тебя.
Квелл наполнил шприц и приблизился к Хопперу. Я наблюдал, ощущая, как сердце у меня начинает стучать о ребра.
Квелла несколько потряхивало, но его серьезное лицо, похожее на лошадиную морду, было спокойно. Он осторожно оттянул рукав пижамы Хоппера и нацелил иглу. Я как будто наблюдал за человеком, который возится с фитилем бомбы замедленного действия. Но я мог только наблюдать, обливаясь потом, и мечтать, чтобы он поторопился, ради всего святого, а не торчал там как болван.
Квелл к тому же плохо видел, несмотря на очки, и никак не мог разглядеть вену. Он все ближе и ближе склонялся к Хопперу, похоже забыв, насколько тот опасен. Казалось, Квелл думал лишь о том, чтобы достойно исполнить свою работу. Его лицо было в каком-то футе от лица Хоппера, но вот наконец Квелл кивнул, как будто отыскав вену, и очень осторожно приставил иглу.
Я уже не дышал, вцепившись руками в простыню. Затем, когда Квелл уже был готов ввести иглу, он отпрянул назад, раздраженно воскликнув что-то, и вернулся к подносу, оставшемуся на комоде.
Я шумно выдохнул и нервно спросил:
– И какого черта случилось?
– Я забыл продезинфицировать, – ответил он. – Как глупо. Всегда следует протирать кожу, прежде чем вводить иглу.
Квелл, как и я, обливался потом, но ведь его учили протирать кожу спиртом, прежде чем вводить шприц, и именно это он и собирался сделать любой ценой.
Хоппер слегка шевельнулся, когда Квелл коснулся ваткой его руки. Я почти сполз с кровати в нервном ожидании, и рука Квелла подрагивала, когда он снова начал кошмарные поиски вены.
Квелл снова низко склонился, сосредоточившись на руке Хоппера.
Внезапно Хоппер открыл глаза. Но Квелл был слишком занят, чтобы это заметить.
– Берегись! – прохрипел я.
Когда Квелл вскинул голову, испустив сдавленный крик, Хоппер с проворством змеи вцепился ему в горло.
Одним яростным, бешеным рывком я сбросил с ног тяжелую простыню и рванулся из кровати. В этом безумном порыве мне казалось, что я сумею выдернуть из пола ножки кровати и таким образом дотянуться до Хоппера. Однако кровать выстояла, а я едва не лишился сознания.
Дикий вопль Квелла ударился в потолок, отразился от него и обрушился на меня шрапнелью. Он снова заорал. А его следующий крик перешел в леденящее кровь бульканье – руки Хоппера пережали ему горло.
Я не смотрел на них – боялся. Звуки борьбы были ужасны. Вместо этого я встал на кровать, перекинул свободную ногу через спинку и уперся в пол. Я был в такой панике, что с трудом дышал, меня трясло, словно старика-паралитика. Я тянулся к комоду. Кончики пальцев лишь скользнули по ручкам верхнего ящика. За моей спиной раздавалось дикое ворчанье: ничего подобного мне не приходилось слышать и не хочется услышать снова. Я судорожно тянулся к ручке ящика.
Наконец получилось зацепиться ногтями. Я бешено рванулся из своих оков, и кожу на щиколотке словно опалило огнем.
Ногтями я вцепился в ручку, и ящик приоткрылся на дюйм. Этого оказалось достаточно. Я смог зацепиться, чтобы полностью выдернуть ящик, и он с грохотом упал на пол. Ящик оказался набит полотенцами и бинтами. Перевешиваясь через спинку кровати, я лихорадочно шарил в этом хламе в поисках ключа.
От раздавшегося за моей спиной стона у меня подскочило давление, однако я не прекратил своих поисков. Ключ я нашел между двумя полотенцами и, всхлипывая при каждом вдохе, вернулся на кровать, чтобы вставить ключ в крошечный замок и снять браслет. Нога кровоточила, но на это мне было плевать. Я повернул ключ в замке, и браслет расстегнулся.
Я соскочил с кровати и одним прыжком пересек комнату. Затем я резко остановился, отступил на два шага назад и сглотнул слюну, внезапно наполнившую рот.
Хоппер пялился на меня, находясь рядом с телом Квелла. Безумец скалил зубы, я видел его окровавленный рот. Кровь была всюду. На стене позади него, на простыне, на нем самом и на Квелле.
Квелл неподвижно, как манекен, лежал поперек кровати в замаранной кровью одежде. Его полуоткрытые, остекленевшие глаза взирали на меня с ужасом. Хоппер прокусил ему яремную вену. Квелл был совершенно мертв.
– Дай мне ключ, – потребовал Хоппер шепотом. – Сегодня ночью умрут и другие.
Я попятился. Всегда считал себя крутым парнем, но только не сейчас: потрясенный Маллой с холодной испариной на лице и с подкатывавшим ощущением тошноты. В своей жизни я повидал немало кошмарных сцен, но эта картинка тянула на «Оскар».
– Дай мне ключ, или я убью и тебя тоже, – сказал Хоппер, сбросив Квелла с кровати на пол.
Хоппер пополз по кровати в мою сторону, его лицо снова задергалось, кровь на губах поблескивала в мягком свете лампы.
Оживший кошмар из театра «Гран-Гиньоль»[14]. Сон, который можно пересказать друзьям, сон, в который они не поверят.
Я начал медленно, по полукругу отступать в сторону двери.
– Не уходи, Сибрайт, – сказал Хоппер, скорчившись на кровати и сверкая глазами. – Дай мне ключ!
Я достиг двери, и, когда коснулся ручки, он испустил дикий вопль разочарованной ярости, бросившись на меня с кровати. Кровать качнулась, но устояла, и его скрюченные пальцы царапнули по ковру примерно в шести футах от меня.
Меня трясло. Я открыл дверь и буквально вывалился в коридор. Когда я схватился за ручку, чтобы закрыть дверь, Хоппер снова издал этот кошмарный звериный крик.
Несколько мгновений я просто стоял в длинном, безмолвном коридоре – сердце бешено колотилось, колени дрожали, – затем медленно собрался с силами. Придерживаясь рукой за стену, чтобы не упасть, я неспешно двинулся к массивной двери в конце коридора. Я миновал еще четыре двери, пока добрался до этой, последней. Проведя ладонями по ее поверхности, я ощутил под своей разгоряченной кожей мягкую прохладную резину. Я повернул ручку, но из этого ничего не получилось. Дверь была заперта наглухо, словно гробница фараона.
Что ж, этого я и ожидал. Однако я все равно собирался выйти отсюда. При мысли о том, чтобы вернуться в комнату ужасов, меня бросало в дрожь. Я взялся за дверную ручку и навалился на нее всем своим весом. Ничего не получилось. С тем же успехом я мог бы навалиться на Великую Китайскую стену.
Выход не здесь.
Я вернулся в другой конец коридора и изучил окно. Снять с него решетку можно разве что ломом, но даже и с ломом придется провозиться целый день.
Значит, нужно найти какое-то оружие. Если бы отыскать нечто вроде дубинки, то мне оставалось бы лишь спрятаться поблизости от главного входа и дождаться, пока кто-нибудь войдет. Q. E. D.[15] Даже Маллоя иногда посещают хорошие идеи.
Я двинулся по коридору. Первая же дверь, которую я попытался открыть, оказалась не заперта. Я настороженно вгляделся в темноту, прислушался, но не услышал ничего, кроме собственного дыхания, нащупал выключатель и зажег свет. Вероятно, комната Квелла. Аккуратная, прибранная, чистенькая. Здесь не было ни оружия, ни чего-либо, что можно использовать в качестве оружия. Но белая униформа, висевшая на вешалке, натолкнула меня на мысль. Я примерил униформу: она оказалась мала мне, примерно как кротовая шкурка белому медведю, поэтому пришлось отказаться от этой идеи.
В следующей комнате тоже было пусто. Над несвежей постелью висел большой цветной плакат с девушкой в стрингах и жемчужном ожерелье. Она зазывно мне улыбалась, но я не стал улыбаться в ответ. Значит, это комната Блэнда.
Я вошел и закрыл за собой дверь. Быстро осмотрев ящики комода, я нашел среди прочих вещей оплетенную кожей дубинку с ремешком на запястье: удобное смертоносное небольшое оружие – как раз то, что требовалось.
Я прошел через комнату к шкафу, нашел сменную униформу и примерил халат. Он подошел – оказался немного велик, но сел нормально. Я оставил свою пижаму на полу и почувствовал себя гораздо лучше, как только снова влез в брюки и ботинки. В пижаме и босиком драться неловко. Я сунул дубинку в карман брюк, жалея, что у меня нет пистолета.
В шкафу на дне я обнаружил пинту ирландского виски. Я сломал сургуч, открутил крышку и сделал глоток. Напиток разлился во мне гладко, словно шелк, и взорвался у меня в желудке, как граната Миллса[16].
Недурная выпивка, подумал я, но, чтобы удостовериться, глотнул из бутылки еще разок. По-прежнему весьма недурно. Тогда я сунул бутылку в боковой карман и двинулся обратно к двери, намереваясь выйти.
Открыв дверь, я услышал шаги. Я вел себя тише, чем мышь, завидевшая кота, и ждал. Та самая медсестра, лицо которой как будто было вырублено топором, шествовала по коридору, что-то напевая себе под нос. Она прошла совсем рядом и могла бы заметить меня, если бы взглянула в мою сторону, но она не взглянула, а проследовала дальше, открыла дверь с противоположной стороны коридора и вошла в тускло освещенную комнату. Дверь закрылась.
Я ждал, неслышно дыша. После виски мне стало гораздо лучше. Минуты уходили. Маленькая пушинка, подхваченная сквозняком, вылетела из-под двери и сконфуженно заметалась по коридору. Внезапно в зарешеченное окно ударил порывистый ветер с дождем. На улице бушевала стихия. Я терпеливо ждал. Мне не хотелось почем зря бить дубинкой медсестру.
Мне не нравится бить женщин – это они бьют меня.
Медсестра снова появилась, прошла в конец коридора, достала ключ и отперла главную дверь раньше, чем я сообразил, что она делает. В открытую дверь я увидел лестничный пролет, ведущий в залитое светом пространство. Я ринулся вперед, однако медсестра уже успела оказаться за дверью и закрыть ее за собой.
Что ж, пока я еще не готов уходить. Дверь может подождать.
Я решил исследовать сначала комнату, из которой только что вышла медсестра. Может быть, там держат Энону?
Я вынул дубинку, поборол искушение сделать еще глоток виски и двинулся по коридору. Остановившись перед дверью, я прижался ухом и прислушался. Ничего, кроме звуков ветра и дождя, бьющего в зарешеченное окно. Я огляделся.
Никто не подглядывал за мной из-за других дверей. Коридор был таким же пустынным, как церковь днем в понедельник. Я сжал дверную ручку и медленно повернул. Дверь приоткрылась, и я заглянул в помещение, устроенное и меблированное точно так же, как та палата, где меня держали.
Здесь стояло две кровати, одна была пуста. На другой, напротив меня, лежала девушка. Голубой ночник лил жутковатый свет на ее белое лицо и белую простыню. По подушке разметалось облако светлых волос, глаза смотрели в потолок с недоумением потерявшегося ребенка.
Я открыл дверь чуть шире и беззвучно шагнул внутрь, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Интересно, закричит она или нет? Дверь обита резиной: даже если девушка закричит, никто не услышит.
Однако она не закричала. Ее взгляд по-прежнему был устремлен в потолок, только щека задергалась. Я ждал. Спешить было особенно некуда, а мне не хотелось ее напугать.
Взгляд девушки медленно переместился с потолка на стену, опустился по стене, пока наконец не уперся в меня.
Мы смотрели друг на друга. Я сознавал, что дышу еле слышно, а дубинка, зажатая в руке, так же необходима, как автомат на репетиции хора, и сунул ее в карман.
Девушка рассматривала меня, нерв подергивался, глаза широко раскрылись.
– Э-э… привет, – сказал я спокойным и ободряющим тоном и даже сумел улыбнуться.
Об умении Маллоя вести себя у постели больного будут с восторгом рассказывать его внуки, если у него когда-нибудь появятся внуки, что сомнительно.
– Кто ты такой? – Она не закричала, не попыталась броситься на стену, но щека продолжала подергиваться.
– Я в некотором роде детектив, – сообщил я, надеясь ее подбодрить. – Я здесь, чтобы отвезти тебя домой.
Теперь я подошел ближе и заметил, что зрачки ее голубых глаз крохотные, словно булавочные головки.
– А у меня нет одежды, – сказала она. – Ее забрали.
– Я найду тебе что-нибудь. Как ты себя чувствуешь?
– Нормально. – Светловолосая головка повернулась вправо, затем влево. – Но я не могу вспомнить, кто я такая. Человек с белыми волосами сказал, что я потеряла память. Он милый, правда?
– Так мне говорили, – осторожно согласился я. – Но ты ведь хочешь вернуться домой?
– У меня нет дома.
Она высвободила из-под простыни длинную ногу и провела изящной рукой по копне светлых волос. Затем коснулась подергивавшейся щеки и прижала ее пальцем, как будто стараясь скрыть это.
– Дом куда-то подевался, но сестра говорит, они его ищут. Ты его нашел?
– Да. Потому-то я здесь.
Она несколько секунд обдумывала мои слова, хмуря лоб.
– Значит, ты знаешь, кто я? – спросила она в итоге.
– Тебя зовут Энона Фридлэндер, – сказал я. – И ты живешь в Сан-Франциско.
– Правда? А я этого не помню. Ты уверен?
Я рассматривал ее руку: она была испещрена крошечными шрамами. Девушку уже долго держат на наркотиках. Она и сейчас в какой-то степени была под их воздействием.
– Да. Я уверен. Ты сможешь встать с постели?
– Сомневаюсь, что мне этого хочется, – сказала она. – Наверное, я лучше посплю.
– Ничего страшного, – ответил я. – Ты поспи. Мы пока еще не готовы к отъезду. Чуть погодя, когда ты поспишь, мы уедем.
– У меня нет одежды, или об этом я уже говорила? И сейчас на мне ничего нет. Ночную рубашку я уронила в ванну. Сестра очень рассердилась.
– Ни о чем не беспокойся. Я сам все устрою. Найду тебе что-нибудь, когда мы будем готовы ехать.
Тяжелые веки внезапно закрылись и открылись снова с усилием. Рука соскользнула вниз, нерв больше не дергался.
– Ты мне нравишься, – проговорила девушка сонно. – Как тебя зовут, ты сказал?
– Маллой. Вик Маллой, детектив.
Она кивнула:
– Маллой. Постараюсь запомнить. У меня очень плохая память. Кажется, ничего не могу запомнить.
Ее веки снова смежились. Я стоял над ней, наблюдая.
– Кажется, я засыпаю.
Затем, после долгой паузы, когда я думал, что девушка уже спит, она произнесла отстраненным голосом:
– Знаешь, она его застрелила. Я там была. Она схватила дробовик и застрелила его. Это было жутко.
Я почесал кончик носа. Тишина воцарилась в палате. Девушка теперь спала. Лекарство, которое вкатила ей медсестра, увлекло ее в сон.
Возможно, она не очнется до самого утра. Значит, придется ее нести на руках, если я сам сумею выбраться отсюда. Но еще было время позаботиться об этом.
Если нужно будет ее нести, тогда достаточно завернуть ее в простыню, но если она захочет идти сама, придется раздобыть ей какую-нибудь одежду.
Я оглядел комнату. В изножье кровати, у противоположной стены, стоял комод. Я принялся открывать ящики один за другим. Почти все они были пусты, в некоторых оказались полотенца и постельное белье. Одежды не было.
Я прошел через комнату к шкафу, открыл его и заглянул внутрь. Там нашелся халат, тапочки и два плотно набитых чемодана, аккуратно задвинутых на верхнюю полку. Я спустил один из них. На крышке были выбиты инициалы «Э. Ф.». Я расстегнул ремни чемодана и открыл его. Его содержимое разрешило проблему с одеждой: он был набит вещами. Я осмотрел их. На дне чемодана лежала униформа медсестры.
Я заглянул в боковые карманы чемодана. В одном из них оказался маленький голубой ежедневник за 1948 год.
Я быстро его пролистал. Записи были немногочисленны и редки. На нескольких страницах упоминался некто Джек, и я догадался, что имеется в виду Джек Бретт, дезертировавший из флота, – мне рассказывал о нем Мифлин.
24 января. В кино с Джеком, 19:45.
28 января. Ужин в «L’Etoile». Встреча с Джеком в 18:30.
29 января. Домой на выходные.
5 февраля. Джек возвращается на свой корабль.
Больше ничего вплоть до 10 марта.
10 марта. Все еще ни одного письма от Джека.
12 марта. Доктор Зальцер спрашивает, не хочу ли я немного подработать. Согласилась.
16 марта. Приступаю к работе в поместье «Крествейз».
18 марта. Мистер Кросби погиб.
Оставшиеся страницы ежедневника были пусты, как и ее жизнь с того дня. Предположительно ее направили в поместье «Крествейз», чтобы ухаживать за кем-то. Она видела, как не стало Кросби. Поэтому ее заперли в этой палате на два года, накачивая наркотиками в надежде, что рано или поздно ее мозг разрушится и она уже не вспомнит случившееся.
Это было очевидно, только она до сих пор не забыла. Та кошмарная сцена все еще стоит у нее перед глазами. Возможно, она случайно вошла в комнату, где две сестры боролись, чтобы завладеть ружьем. Может быть, она спряталась, не желая смущать Кросби, когда тот пытался разнять дочерей, и увидела, как дробовик выстрелил, нацеленный на Кросби.
Я посмотрел на неподвижное белое лицо. Когда-то, но не теперь, на этом лице читались характер и решительность. Она не из тех, кто станет молчать или согласится взять деньги. Она, вероятно, настаивала на том, чтобы вызвать полицию. Поэтому ее посадили под замок.
Я задумчиво поскреб подбородок и хлопнул по раскрытой ладони маленьким ежедневником. Теперь надо выбираться отсюда, и поскорее.
И словно в ответ на мою мысль, здание внезапно сотряс чудовищный удар, грохот был такой, как будто рухнула половина дома.
У меня чуть сердце не разорвалось, я в два прыжка оказался у двери и распахнул ее. Коридор был полон известковой и кирпичной пыли, из пыльного облака появились две фигуры с оружием в руках, стремительно кинувшиеся к палате Хоппера, – Джек Керман и Пэт Финнеган. Увидев их, я издал сиплый возглас. Оба резко развернулись, целясь в меня.
Напряженное лицо Кермана расплылось в широкой, радостной улыбке.
– «Юниверсал сервисес» к вашим услугам! – объявил он, хватая меня за руку. – Выпить хочешь, дружище?
– Хочу транспортное средство для обнаженной блондинки, – ответил я, обнимая его и едва не падая с ног от дружеского хлопка по спине, которым наградил меня Пэт. – Вы что натворили, взорвали здание?
– Набросили на окно пару цепей и дернули десятитонным грузовиком, – похвастался Керман, улыбаясь до ушей. – Немного грубовато, зато действенно. Где твоя блондинка?
На месте зарешеченного окна теперь зияла дыра с обломками кирпичной кладки.
Я потащил Кермана в палату Эноны, а Финнеган остался охранять коридор. Нам потребовалось секунд десять, чтобы завернуть бесчувственную девушку в простыню и вынести из палаты.
– Прикрывай отход, Пэт! – крикнул я, проносясь мимо него к пролому в стене. – Если придется – стреляй!
– Положи девушку мне на плечо, – попросил Керман срывающимся от волнения голосом. – Там есть пожарная лестница.
Я помог ему вскарабкаться по расшатанным кирпичам. У его лица болтались безвольные обнаженные руки.
– Вот теперь мне понятно, зачем люди идут в пожарные, – сказал он, осторожно спускаясь по железной лестнице.
Внизу я увидел большой грузовик, подогнанный к зданию, а у самой лестницы стояла Паула. Она помахала мне.
– Все в порядке, Пэт, – крикнул я. – Выходи!
Когда Пэт присоединился ко мне, дверь в конце коридора с треском распахнулась: это вернулась медсестра. Она разинув рот смотрела на нас, на разрушенную стену, а потом принялась вопить.
Мы спустились по лестнице и сели в грузовик.
Паула уже сидела за рулем и, как только мы оказались в кузове, выжала сцепление, рванув прямо по цветочным клумбам.
Керман уложил Энону на дно кузова и теперь смотрел на нее.
– Какая конфетка, – сказал он, подкручивая усы. – Знал бы я, какая она хорошенькая, пришел бы раньше.