Мы с Машей заходим в домик, и я тут же начинаю стягивать с неё заснеженную и частично промокшую одежду, пока она окончательно не задубела и не простыла.

— Ты слышала, Марья Алексевна?

— Ч…чего?

— Девочки с Андреем. Я, ты, горячий душ. Мы одни и можем не торопиться.

— Эм… я не…

— Ты — да, — хватаю раздетую Машу на руки и несу в ванную. — Я же говорил, что совместный душ всего лишь переносится.

Глава 36

Маша

Голова жутко гудит, а в рот словно коровьих лепёшек наложили и не поскупились. Я пытаюсь понять, откуда столько неприятных ощущений, но в черепной коробке пусто как после апокалипсиса.

Пытаюсь сделать движение рукой. Слышу громкий хруст и резко распахиваю глаза.

Что за…?

Свет тут же режет ножом, и я вновь зажмуриваю веки.

Это что ещё такое? Фууу… Бог ты мой… Меня, кажется, сейчас стошнит.

Снова пытаюсь открыть глаза, только теперь по очереди. Сначала один, потом второй.

Никогда бы не подумала, что это настолько трудно! Будто на моих веках сейчас лежит как минимум тонн двадцать железа, ещё и проклятый свет мешает, обжигая слизистую огнём.

Господи, вчера, видимо, как минимум началась инопланетная атака, человечество сожгли дотла, а единственные выжившие теперь не могут видеть и говорить!

Разлепив пересохшие губы, хочу сказать что-то вроде «Воды…»

Но получается только непонятный и нечленораздельный хрип.

Я даже не помню, что когда-либо испытывала нечто подобное!

— Ну, как, проснулась, Машка-алкашка? — где-то рядом — я уверена, что буквально в метре от меня, звучит Мишин голос.

Значит, после атаки выжила не только я, но и Бурый тоже…

Говорит он относительно тихо. Кажется… Просто звучит его голос так, словно он к моему уху сабвуфер поставил.

— Что… значит… алкашка? — пытаюсь говорить изо всех сил и очень надеюсь, что Миша меня понимает. — О чём это… ты? Мы… живы? Где мы?

Сквозь небольшие щёлочки, которые мне удается образовать, на миллиметр приоткрыв глаза, я смотрю на Мишу. Но вижу только какое-то непонятное пятно.

Это Миша или что это вообще такое?

— Я-то жив точно. А вот насчёт тебя, Марья Алексевна, есть большие сомнения. Так набухаться, это уметь надо.

— Ты не мог бы говорить потише. У меня ужасно болит голова…

— Да я и так шепчу.

— И что значит «набухаться»? Я не бухаю…

— Со вчерашнего дня этот пункт характеристики твоей личности требует срочных поправок.

— Каких ещё поправок? И что ты имеешь в виду, говоря «со вчерашнего дня»? Подождите-ка, — пытаюсь приподняться на локтях и пошире раскрыть глаза, но получается только свесить ногу с кровати — если я вообще лежу на кровати, потому что пока у меня сомнения на этот счёт. Глаза по-прежнему распахнуть на полную не удаётся. — А что вчера было?

— Оооо, вчера было такое! Не мог дождаться, когда ты, наконец, проснёшься, чтобы высказать тебе всё, что я думаю по этому поводу, Марья Алексевна. И вот аллилуйя! Ты жива! Я верил до последнего. Даже дыхание проверял ночью. Это было трудно, если учитывать то, каким перегаром от тебя несёт.

Я что, вчера напилась?

Пытаюсь сложить в единую картину всё, что говорит Миша, с тем, что помню о вчерашнем дне. А помню я о вчерашнем дне… Чёрт… Я ничего не помню с того момента, как мы с Мишей пришли в кафе пропустить по стаканчику глинтвейна с Андреем и Нелли!

Я не могла напиться! Да я вообще пью мало и редко!

— Ты бы не мог дать мне попить… А то даже думать трудно…

Так как я до сих пор не могу до конца открыть глаза, мне приходится действовать на ощупь и включать обоняние на полную мощь. Практически сразу после моей просьбы перед носом появляется какая-то ёмкость с чем-то сильно пахнущим.

— Это что?

— Рассол.

— Ты рассол мне принёс?

— Ага. Заранее достал.

— Я просила воды.

— Поверь, от рассола тебе сразу станет гораздо легче. Он выводит продукты распада этилового спирта из организма.

— Господи, я уже начала забывать, что ты ЗОЖник… Избавь меня пока от всей информации. Я всё равно плохо соображаю.

Делаю несколько глотков рассола, и на удивление, мне действительно немного легчает. Во всяком случае, проходит мучительная жажда, и вкус во рту перестает быть настолько поганым… Теперь он ещё и с привкусом соленых помидоров.

— Ты со мной спал? — спустя пару минут мне кое-как удаётся разодрать глаза. Я, наконец, вижу Мишу. Он сидит на постели рядом со мной. Выглядит обыкновенно, а вот на себя я сейчас смотреть не решилась бы.

— Я пытался. Но ты пиналась и брыкалась, ругалась матом, и кричала, чтобы я ушёл.

— Чтооо?! Не может такого быть! — я подрываюсь на кровати, но тут же откидываюсь назад на подушки, потому что от резкого движения по голове шарахает так, что в ушах звенит.

— Именно так всё и было, Марья Алексевна. Напомни мне в следующий раз, а то вдруг забуду, что пить тебе категорически нельзя.

— Да чего я выпила-то вчера? Я даже не помню, что много пила!

— Ну, много-не много, а разворотило тебя прилично. Чего только стоило твоё выступление на «быке» в кафе. А потом на барной стойке. Уфф. Жаль, что я не снял это на камеру.

У меня челюсть падает вниз, и я даже удивляюсь, как она не бьётся о матрас. Потому что… ну такого точно не могло случиться!

— Ты врёшь! Я… я никогда бы себе не позволила… Скажи, что ты врёшь?! — умоляюще смотрю на Мишу, но его лицо остаётся серьёзным, он тяжело вздыхает и качает головой.

— Увы, не могу…

— Нееет! Боже мой! Какой стыд! Что обо мне подумали Нелли с Андреем?! А девочки тоже всё это видели?! Я что, при них на барную стойку залезла?!

Нижняя губа начинает дрожать. Громко икнув и шмыгнув носом, я снова беру банку с помидорами и отпиваю рассол. Мне даже плакать хочется от осознания того, что я вчера учудила, и чего даже вспомнить не могу!

Но разреветься я не успеваю, потому что вовремя замечаю наглую ухмылку на лице бородача, которую он изо всех сил сдерживает.

— Ты… ты соврал! — тычу в него пальцем. — Ты это всё придумал! Ну ты и сволочь!

— Ну, должен был я хоть как-то компенсировать вчерашние события! — откровенно ржёт Миша. — Я тебя вчера до машины тащил, пока ты храпела, а потом от машины до дома. А ты даже не помнишь, что в кафе не было барной стойки и уж тем более быка!

— Это жестоко!

— Жестоко то, что запах перегара на весь дом теперь стоит и ещё неделю его выветрить будет невозможно. И, кстати, пить тебе действительно нельзя. Как тебя после трёх бокалов так развезло?

— Да откуда я знаю? Я пью-то редко. Мне Кирилл особо не разрешает.

Миша закатывает глаза.

— Только давай про Кирилла своего не надо мне рассказывать. У меня от упоминания этого имени уже нервный тик начинается.

Протянув руку к тумбе, берёт с неё стакан и кидает туда какую-то таблетку, которая тут же начинает шипеть и быстро растворяется.

— Вот. Выпей и дуй в душ. Голова пройдёт мигом. И поесть тебе надо, чтобы поскорее в себя прийти.

От слова «еда» меня начинает мутить.

— Я что-то как-то… не очень хочу есть.

— Хочешь — не хочешь, а надо. Алкашкам слово не давали, — хмыкает Миша и поднимается с постели. — И зубы почистить не забудь.

Я делаю глоток раствора, когда Миша выходит из комнаты. Наверняка это какой-нибудь алкозельцер или что-то типа-того. Но спустя минут пятнадцать голова действительно начинает болеть меньше. Во всяком случае, мне хотя бы с кровати удаётся встать.

Двигаюсь я, конечно, жутко медленно. Беру чистые вещи из шкафа, затем проверяю телефон.

Ни звонков, ни пропущенных. После того разговора с Кириллом, он звонил мне всего один раз. И разговор получился очень немногословным. Он просто спросил как у меня дела и, убедившись, что всё хорошо, отключился.

Чувствую себя наипоганейше из-за этого. Наверняка он до сих пор обижается на меня за то, что я вместе с ним не уехала.

В какой-то миг я даже задумываюсь, не позвонить ли им самой, а потом решаю, что с похмелья вряд ли смогу сказать что-то вменяемое…

Случайно ловлю своё отражение в экране телефона. Господи, это что за китаец из канализации?! Это Миша меня вот такой вот видел?! Ужас просто!

Не знаю, конечно, как мне удается доползти до душа. Ноги и руки трясутся, голова кружится, пространство перед глазами искажается и плывёт.

И как только люди спиваются? Мне сейчас так плохо, что при мысли «похмелиться» желудок до горла подпрыгивает!

Прохладная вода немного облегчает состояние. Натянув на себя халат, короткими шажками плетусь на кухню, где Миша уже накрывает на стол.

Правда, для девочек и себя он приготовил блинчики с вареньем, а для меня стоит стакан рассола, вода, квашеная капуста и куриный бульон.

— Это что?

— Завтрак алкашей.

— Это не смешно.

— А кто смеётся? Ты, видимо, Марья Алексевна, с похмелья никогда не болела. Поверь, всё это неплохо помогает.

— Угу, а ты, очевидно, болел частенько, раз всё это знаешь! — плюхаюсь на стул и тут же выпиваю стакан воды. Какой кайф! Никогда больше не буду пить!

Так, стоп. Эту фразу все говорят обычно и потом снова пьют.

— Я в горячих точках служил. Там и не с таким сталкиваешься.

— Ух, ты, Маша, ты плоснулась?! — на кухню забегает Тася, плюхается на стул рядом со мной и тут же зажимает нос пальцами. — Фу, чем так невкусно пахнет? Это еда так воняет?

— Боюсь, что это кое-кто другой, — усмехается Бурый, пододвигая к Тасе тарелку с блинами.

Я бросаю на него сердитый взгляд, но ничего не говорю. Всё же та шипучая таблетка, рассол и бульон действительно сильно облегчают моё состояние. Миша вообще мог бы и не возиться со мной.

— Приятного аппетита, алкаш, — подмигивает Бурый.

— Что такое алкаш? — спрашивает Тася.

— Это Маша.

— Что?! Миша, блин! — вспыхнув как рак, кидаю в него горстку капусты.

Невыносимый тип!

— На правду не обижаются.

— Вась, а Маша алкаш, — с серьёзным видом заявляет Тася, когда Василиса присоединяется к нам на кухне.

Миша ржёт так, что у него трясутся плечи, а я закрываю лицо ладонями и качаю головой. Эта медвежья семейка точно с ума меня сведёт!

Чтобы я ещё раз хоть каплю алкоголя на язык! Ну уж нет!

Глава 37

— Ну, в самом деле, Миш, может, пусть дома остаются? Зачем ты их в сад отправляешь? Что я, не посижу с ними что ли? — смотрю на девочек, которые с унылым видом собираются в детский сад будто на войну или в детский дом.

Господи, я и не думала, что отправлять детей в садик настолько трудно. Теперь все эти видео в интернете про плачущих детей и их жалостливые лица уже не кажутся такими смешными. Наоборот, кажется ещё немного, и я сама разревусь.

Бурый в свою очередь бросает на меня скептический взгляд и передаёт недовольной Тасе рюкзачёк.

— Молчи лучше, Марья Алексевна.

— Чего молчать? Ты посмотри, какие они несчастные!

— Да уж. Детей ты иметь, очевидно, не готова.

— Готова или нет, а смотреть на это невыносимо!

Стоит мне это сказать, как Тася жалостливо шмыгает носом и смотрит на нас с Мишей как на предателей.

— Сдался тебе этот сад? Посидели бы дома ещё несколько дней. Тем более, что я же здесь. Зачем их отправлять?

— Затем, что я хочу провести с тобой наедине хотя бы несколько лишних часов, — кладёт свою широченную горячую ладонь мне на поясницу. — Ещё нужны подробности и обоснования?

Меня тут же в жар бросает.

После той ночи в рыбацком угодье между мной и Мишей так больше ничего и не было. И хоть я часто думала об этом, всё же до меня вообще не дошло, что Миша дочек в сад отправляет, чтобы со мной наедине побыть. Вот же дура ты, Маша!

— Вижу, что не нужны. Тогда давай, быстрее делай бутерброды, а я пока девочкам помогу собраться, — вытаскивает из холодильника колбасу, и в этот же момент у него снова начинает звонить телефон.

Вытащив из держателя нож, смотрю на то, как Бурый в очередной раз скидывает звонок и убирает мобильный в карман.

— Кто тебе там всё время названивает? Уже второй день. Может стоит трубку взять?

— Не обращай внимание, это реклама. Так что трубку брать не стоит, иначе они потом не отлипнут, — передаёт мне булку с маслом и, подхватив со спинки стула свитер, натягивает его на пробегающую мимо Тасю.

— Мне этот не нлавится! Можно одеть тот, котолый с ломашками?

— Нет, нельзя.

— Потему?!

— Потому что это Васин и ты в нём утонешь.

— Тогда лозовый с бантиками.

— На розовый с бантиками ты вчера суп вылила, так что давай-ка, моя дорогая, не криви нос и надевай, что есть.

В ответ, Тася хмурится и обиженно дует губы. И в этот момент выглядит ну точно, как её папа, когда чем-то недоволен. Просто копия в миниатюре.

— Тась, если хочешь, можешь в садик надеть мой ободок с бантиком, который тебе нравится. Но ты тогда перестаёшь капризничать и слушаешься папу, договорились?

— Да, — счастливо взвизгнув, малышка убегает ко мне в комнату.

— Учись, как надо с детьми договаривать, — самодовольно выгнув бровь, смотрю на Бурого взглядом победителя.

— Добилась своего подкупом и довольна, — хмыкнув, выдёргивает у меня из руки только что отрезанный кусок колбасы и бессовестно его сжирает. — Так себе метод, Маша. Будешь так баловать детей, не пройдёт и недели, они тебе на шею сядут счатливо свесив ножки. И хрен они уже что сделают без взятки.

Открываю уже было рот, чтобы возмутиться, но у Бурого опять начинает трещать телефон.

Боже, да что это за навязчивая реклама, которая уже вторые сутки без передыху трезвонит?!

— Возьми ты уже трубку. Так и будут ведь звонить. Или хочешь, я сама отвечу?

Миша поджимает губы и бросает хмурый взгляд на экран пиликающего смартфона, затем хватает куртку с вешалки идёт к двери.

— Я выйду. Поговорю. А ты пока проследи, чтобы девочки нормально оделись.

Коротко киваю, глядя, как за Мишей захлопывается входная дверь.