— Ты чего застыла? — раздаётся над ухом его хмурый голос.

— Я? А. Да… что-то резко зябко стало, — специально провожу руками по плечам и вздрагиваю, хотя на самом деле мне вообще не холодно.

— Вот и дуй в постель. Сделаю тебе чай с мёдом. Согреешься. Бегом, Марья Алексевна, или тебе отсчёт как перед стартом нужен?

Вот вроде и не грубит, но и привычной шутливости в голосе нет.

Делать нечего, поэтому поджав губы, я топаю к себе в комнату, там снимаю больничную сорочку и надеваю пижаму. Немного подумав, натягиваю ещё тёплые носки, свитер и закутываюсь в одеяло.

Вот теперь точно на больную похожа. А за больными нужно ухаживать и желательно подольше.

Миша приходит спустя минут десять с большой кружкой чая в руках.

— Что, так сильно холодно?

— Ага. Что-то прям озноб взял, — киваю, изображая тряску.

— Вот. Чай попей. Здесь мёд и малина. Должно помочь.

Бурый протягивает мне кружку и тут же разворачивается, чтобы уйти.

— Э, Миша? А ты не мог бы мне ещё одно одеяло принести? А то это, мне кажется, недостаточно согревает.

— Хорошо, — буркает, бросив на меня взгляд через плечо.

Нет, ну так вообще дело не пойдёт. Он сейчас должен был ответить что-то вроде «а задница не запотеет?» или «может тебе в бане постелить?»

А он просто «хорошо»?!

Всё очень плохо. Совсем-совсем хреново, Маша!

Отпиваю сладкий горячий напиток и раздумываю, что делать дальше, постукивая пальцем по стакану.

Ещё есть надежда, что Миша отпустит какую-нибудь шуточку, когда вернётся с одеялом, но он просто накрывает меня и говорит, что сообщит, когда будет готов ужин.

Как последний гвоздь в крышку гроба!

Допиваю чай и откидываюсь на подушку, накрывшись двумя одеялами. Хмуро смотрю в потолок, слушая шипящие звуки в глубине дома и бурчание телевизора — видимо, Миша уже что-то готовит. А девочки смотрят мультики.

Минут через десять лежание под двумя одеялами в свитере, штанах и носках, у меня реально начинает потеть задница.

Я так сдохну!

Распахиваю одно одеяло. Не легчает. Распахиваю второе и начинаю мечтать выпить стакан ледяной воды.

В итоге встаю с постели, плетусь к окну и чуть его приоткрываю. С наслаждением вдыхаю холодный воздух, как вдруг раздаётся стук в дверь.

Вот чёрт!

Как ошалелая несусь обратно в постель. Закутываюсь в одеяла как в паранджу и, сделав истощенный голос, отвечаю:

— Войдите.

— Маша, что делаешь? Можно к тебе? — в комнату заглядывают Тася с Васей и тут же подбегают к кровати. — А мы тебе рисунок нарисовали.

Забравшись на постель, девочки протягивают мне листок. На нём изображена девочка на льду, которая, по всей видимости, орёт и падает. Вокруг девочки в красный круг обведён флажок, зачёркнут линиями прорубь и ещё какие-то знаки запрета.

— Это тебе памятка безопасности. Чтобы ты больше не упала в воду, — поясняет Вася.

— Спасибо, девочки. Я сохраню это себе.

Правда, эта памятка может мне больше никогда не понадобиться. К сожалению…

— Ужин готов, — сообщает Миша, зайдя в спальню и бросив на нас с девочками хмурый взгляд. — Я же сказал, Машу пока не беспокоить.

Бинго! Значит, он всё-таки за меня переживает!

— Мы рисунок нарисовали, пап. Чтобы Маша больше не падала.

— Всё нормально, Миш. Я в порядке, — встаю на защиту девочек, взмахнув рисунком.

— Раз в порядке, тогда пошли ужинать.

Тася с Васей тут же убегают на кухню, а я остаюсь сидеть на постели.

Нужно что-нибудь придумать. Ну, как-нибудь его спровоцировать хоть на какие-то эмоции, иначе я так с ума сойду от догадок, что там творится в его бородатой голове!

Только вот как?

Неужели он настолько сильно на меня злится?! Всё-таки я пострадала…

— Я, наверное, не пойду ужинать. У меня всё ещё слабость.

— Ладно. Тогда полежи.

Что значит «ладно, тогда полежи»?! И это всё что ли?!

— Хотя есть вроде так хочется…

— Сейчас принесу сюда, — сводит брови на переносице и выходит.

От обиды и отчаяния аж заплакать хочется.

Я всё испортила! Ну почему я такая неуклюжая и невнимательная?! И ведь не была же такой! В смысле вообще никогда! Чёрт, да я в шесть лет заново ходить научилась, ну что сейчас-то вдруг пошло не так?!

Миша приносит тарелку с макаронами по-флотски и ставит на прикроватную тумбу.

— Ещё что-нибудь?

— Можно ещё… градусник?

— У тебя температура? — сдвигает брови на переносице.

— Что-то знобит. Надо проверить.

Пока Миша ходит за градусником, я набираю полный рот горячих макарон, что аж слёзы на глазах выступают. Чёрт как горячо-то!

Ну, ничего, Маша. Любовь требует жертв.

Любовь? Я сказала любовь?

— Так, измеряй при мне. Я должен убедиться, что у тебя нет жара, — вернувшись, Миша практически запихивает электронный градусник мне в рот.

— Если есть температура, то придётся тебе напиться лекарств и сидеть в комнате. Очень жаль, Марья Алексевна, — хмыкает Бурый, и мне кажется, что как-то уж больно театрально, но я не успеваю проанализировать, так как он продолжает говорить, — потому что мы с девочками решили посмотреть на ночь кино и хотели позвать тебя с нами. Но… раз ты так плохо себя чувствуешь…

Я уже собираюсь запротестовать, как вдруг градусник начинает бешено пиликать, и Миша вырывает его у меня изо рта.

— Сорок два?! Да ты без двух минут труп, Марья Алексевна!

— Этот градусник неисправен! — выскочив из-под одеял, выхватываю устройство из Мишиных рук, затем хватаю его ладонь и прикладываю к своему лбу. — У меня не может быть такой температуры. Вот, чувствуешь? Он… сломался.

— Да? С чего бы это? Я его только купил.

— Значит, ты его уже сломанным купил! Надо тщательнее выбирать такие вещи. У тебя всё-таки двое детей.

— Так значит… ты нормально себя чувствуешь? — поднимает он брови.

— Нет, ну я всё ещё очень слаба. Но температуры такой у меня точно быть не может. Так что… кино я могу посмотреть вместе с вами. Да.

— Уверена?

Я судорожно киваю.

— Тогда бери одеяло и топай в гостиную. И ещё, Марья Алексевна…

— Да?

Миша наклоняется ниже, обдавая своим горячим дыханием мои губы.

— Окно закрой, — шепчет он и выходит.

Чёрт! Я и правда окно закрыть забыла!

* * *

— Мне кажется, сценарий к этому фильму с тебя списали, Маша. Героиню однозначно с тебя, — хмыкает Бурый, не отводя взгляд от экрана телевизора.

Я кошусь на него, боясь сглазить собственные мысли. Неужели Миша снова начал шутить? А то практически весь фильм мы смотрим молча. Только девочки периодически смеются над главной героиней, которая то падает, то что-то роняет. В общем, прям как я в последние дни.

— Они не могли списать с меня сценарий, — шепчу в ответ. — Потому что я такой вовсе не была, пока к тебе на каникулы не попала.

— А, то есть я во всём виноват.

— Нууу… сто процентов у этого места уникальная энергетика. Кажется, как только я переехала на своей ласточке определённую черту, как со мной какая-то фигня начала происходить.

Вот блин, зачем я машину упомянула? Сейчас Миша скажет, что надо поскорей её доделывать и отправлять меня домой. А я не хочу домой!

— Ты в Медвежьем треугольнике, Марья Алексевна. Там Медвежье озеро, — Бурый указывает пальцем вправо, затем влево. — Там Медвежья гора, а сзади нас Медвежий лес. Смотри, как бы тебя без вести пропавшей не объявили.

— Хорошо, что хоть мобильная связь у вас здесь работает…

— А то Кирюша бы перепугался?

Прикусываю губу и поворачиваюсь к Бурому лицом. Он тоже в свою очередь поворачивается ко мне. Мы сидим на диване совсем близко. Наши плечи слегка соприкасаются. В темноте и из-за мерцания телевизора Мишины глаза светятся странным светом. Я какое-то время застываю в них взглядом и словно не могу пошевелиться.

Наверное, мне просто очень жарко под одеялом, потому что шея и грудь начинают гореть. Хотя, кого я обманываю? Всё дело в нём! В этом проклятом Бородаче и его близости, которая действует на меня подобным образом.

— Можете не разговаривать? Мы вообще-то кино смотрим, а из-за вас ничего не слышно, — бурчит Вася, напомнив мне, что мы тут не одни, а вместе с девочками.

Я передёргиваю плечами и вновь перевожу взгляд на экран. Боковым зрением отмечаю, что Миша к экрану не поворачивается.

— Ты не замёрзла, Марья Алексевна? А то что-то всего одно одеяло с собой взяла. Может, второе принести и чай ещё сделать? Погорячее, — наклонившись ниже, шепчет Бурый.

Мне даже кажется, что он слегка касается губами моего уха, потому что я ощущаю его улыбку на своей коже. Кроме улыбки ещё мурашки и жжение где-то внизу живота.

— Нет… мне нормально, — откашливаюсь, чувствуя, как от жара у меня по спине пот стекает. Я бы вообще сейчас всё с себя скинула.

— Да? Ну, ладно. А то я подумал, может, тебя приобнять, чтобы тебе теплее было. Но раз ты не замёрзла…

— Чуть-чуть замёрзла, да… Дуть что-то по ногам начало. Видишь, одеяло шевелится даже. Показалось просто, что тепло… — специально двигаю стопами, на что Миша тут же начинает их сильнее укрывать, плотнее укутывая меня в одеяло, после чего прижимает к себе.

— Да-да, это, наверное, тебе просто кажется, что не холодно. Я слышал, когда люди сильно мёрзнут, то их мозг защитной реакцией включает ощущение, что им наоборот жарко. Вот у тебя, видимо, так, Марья Алексевна.

Поджимаю губы, игнорируя ощущение, будто меня в парную засунули. Я готова это вытерпеть, лишь бы оставаться в Мишиных руках, и лежать вот так прижатой к его груди, слышать, как грохочет его сердце. Или это моё? В общем, не знаю, но чьё-то сердце однозначно грохочет.

Спустя некоторое время мне становится спокойно, и я расслабляюсь. Может, в комнате становится прохладнее? Или просто поглаживания Мишиной руки так на меня действуют? Его запах проникает в лёгкие, сознание затуманивается, и меня начинает клонить в сон. Я перестаю следить за действиями фильма на экране и просто изо всех сил стараюсь держать веки открытыми, чтобы как можно больше вобрать в себя ощущения близости с Бурым. Я ведь понятия не имею, повторится ли это снова.

Меня плавно погружает в темноту. Где-то на задворках сознания раздаются какие-то голоса, но потом и их перестаёт быть слышно.

Теперь у меня перед глазами Бурый. Мы снова в машине, как тогда после озера, когда он вытащил меня и снял мокрую одежду. Только в этот раз мы в машине совсем одни. И на нём тоже ничего нет.

Я касаюсь его голого торса пальцами. Его руки скользят по моей спине. Пальцы касаются ключиц. Он снова меня согревает, только в этот раз его руки гораздо смелее прикасаются к моей коже.

Я чувствую его везде — на пояснице, внизу живота под пупком, на бёдрах и на ягодицах.

— Не хочу, чтобы ты заболела, — слышу его хриплый шёпот над ухом, а затем откуда-то появляется одеяло, которым он меня укрывает, а спине почему-то наоборот становится прохладно. — Ты меня напугала, Маша, — снова шёпот, мурашками расползающийся по рукам.

А затем я ощущаю тепло на шее. Горячее, влажное. Мои глаза пытаются сфокусироваться, но картинка будто смазывается. Я лишь понимаю, что это Миша меня целует. Ведёт носом по шее и прикусывает ключицу. И мне так хорошо. Хочется ухватиться за его плечи и не отпускать. Приятное ощущение резко заканчивается на тяжёлом, чуть хриплом выдохе.

Последнее желание в голове — сказать «не уходи». Но губы не слушаются. И образ всё дальше ускользает и погружается в темноту. А потом вдруг… тепло возвращается. Где-то в области лба. Веки начинают подрагивать, пока глаза не раскрываются.

— Проснулась?

Первое, что я вижу — это Мишино лицо.

Он сидит на постели рядом со мной. Его рука у меня на лбу, словно он проверяет температуру. Я в своей комнате. И судя по всему, уже утро.

Как я тут оказалась?

Последнее, что я помню, как засыпала на Мишиной груди, смотря фильм в гостиной. Он сам меня сюда принёс?

— А ты… Что ты тут делаешь? — спрашиваю, чуть приподнявшись на локтях, и с прискорбием отмечаю, что ночью сбила с себя всё одеяло, и оно сейчас валяется в ногах.

Вот чёрт! Я вообще-то должна в ознобе, трястись укрытая семью пледами с бледными губами!

— Бужу тебя, — отвечает Бурый, убрав руку от моего лба.

— Обычно ты сначала… стучишься и орёшь через дверь.

— Обычно ты не тонешь в ледяном озере, Марья Алексевна. Как ты себя чувствуешь? Я хотел съездить на работу. Кое-какие детали привезли.

На работу? Нет, нет, нет. Только не это! Он, что, сейчас поедет доделывать мою машину?!

— Чувствую себя… Эээ… Кажется, в горле першит, — сжимаю пальцы в кулак и прикладываю ко рту. Давлю из себя кашель. — Прям свербит. Неприятное такое ощущение.

— Да? — хмыкает Бурый и уголки его губ дёргаются в едва уловимой усмешке. — Ну, в вопросах здоровья лучше перебдеть, чем недобдеть.

— Да-да. Я тоже так думаю, — хаотично киваю, выпучив глаза и продолжая подкашливать. — Может, тебе лучше вообще не ехать на работу? Ну, пару дней мне лучше отлежаться. Мало ли, вдруг я с девочками не справлюсь.

— Я туда и обратно, Марья Алексевна. Завтрак уже готов. Так что твоя задача только их накормить и самой поесть. Я скоро вернусь. Надо ещё твои сапоги с озера забрать. Миша выходит из комнаты, а я начинаю размышлять, что можно использовать в качестве инструмента по удержанию себя в доме.

Так, озноб был… кашель был… Можно ещё потерять сознание!

Всё это временно, Маша. Перед смертью не надышишься. Единственная возможность остаться, это если Бурый захочет этого сам. А как можно захотеть добровольно оставить у себя в доме человека-косяка? У него и без тебя проблем хватает. Двое детей. И ты третья. Он сам сказал, что ты хуже трёхлетки…

Вздохнув, поднимаюсь с постели и топаю на кухню. Девочки, на удивление, уже сидят за столом и, видимо, ждут меня.

— Маша, папа сделал блины с мёдом.

— Здорово. Вы умылись? Сейчас я тоже умоюсь и накрою на стол.