Не знаю сколько сколько времени мы так катаемся. Час? Два? Может больше? Рыбаки уже успели уйти со своих насиженных мест и теперь озеро осталось полностью в нашем распоряжении.

А мне так кайфого и свободно, что, кажется, я вообще теряю счёт времени. И даже начавшийся снег не мешает получать удовольствие от происходящего. Наоборот, добавляет какого-то особенного антуража и атмосферности.

Конечно, я не могу подпрыгивать и даже не пытаюсь, но кататься мне в целом нравится. Несколько раз я бросаю взгляд на берег. Миши там нет — он поднялся наверх и смотрит на меня с холма. А я смотрю на него. И всё думаю о том, что я не хочу уезжать. Не хочу.

Я хочу попасть на ярмарку на масленицу. Хочу нарисовать это озеро. Хочу увидеть, какое оно весной, летом, осенью. Хочу лепить снежных медведей с Тасей и Васей. Хочу, чёрт возьми, ещё раз станцевать в кафе с дебильным названием «Сытый муравей».

Я хочу слушать дурацкие шутки Бородача и спрашивать по утрам, куда он опять меня тащит. Вот чего я хочу.

Чёрт возьми, я хочу НЕ расставаться с этим бородатым гадом!

Боже, глупая! Просто глупая!

— Давайте на берег. Шашлык готов! — зовёт Миша, вырвав меня из собственных мыслей.

Я перевожу удивлённый взгляд на береговую линию. Так быстро? Сколько времени прошло? Неужели мы так долго катаемся?

Девочки тут же едут к отцу на берег, а я машу Бурому рукой.

— Я ещё пять минут покатаюсь!

Хочу немного проветрить свою дурную голову. Если это вообще возможно.

Начинаю снова рассекать коньками лёд, позволяя ветру хлестать себя по лицу.

Мда… а уехать ведь всё-таки придётся… Здесь ничего не поделаешь…

Снова смотрю на вершину холма, где сейчас Бурый с девочками, наверное, раскладывают шашлык по тарелкам. Они — семья. А ты, Маш, кто? Сумасшедшая баба ночью влетевшая в трансформаторную будку.

Нога резко отскакивает и заваливается. Не ожидая рывка, я инстинктивно развожу руки, пытаясь удержаться в положении стоя, но меня продолжает уводить вниз. Взгляд хаотично плывёт вокруг.

Последнее, что цепляет мой взгляд, прежде чем жгучая ледяная вода, захлёстывает меня по самую макушку, это кусочек сильно припорошенного снегом краснгого флажка, воткнутого в лёд.

Глава 23

Ледяная вода острыми иглами вонзается в кожу, парализуя тело. Я успеваю сделать вдох, прежде чем холодная толща накрывает меня с головой и погружает в темноту. Только слабые блики света указывают на то, где находится путь к спасению. Паника колотится в груди, а холод замораживает способность мыслить.

Господи, я сейчас утону! Я уйду на дно, моё сердце остановится от холода до того, как закончится кислород!

Изо всех сил начинают барахтать руками и ногами. Выпускаю воздух изо рта, чтобы видеть, куда идут пузырьки и где поверхность. Чёрт, так темно, что вообще ничего не разглядеть!

Руками пытаюсь нащупать лёд, но сверху будто бы всё замёрзло. Я не могу понять, в каком месте провалилась, поэтому просто хаотично взмахиваю руками, в надежде зацепиться пальцами за поверхность.

Воздуха с каждым мгновением становится всё меньше и меньше. Ледяная вода сковывает движения. В какой-то момент перед глазами от холода начинает темнеть, а в груди создаётся ощущение, словно её сдавили прессом и заморозили.

Ну всё. Это конец.

Стоит этой мысли мелькнуть у меня в голове, как в воду прямо рядом со мной что-то булькает, а в следующую секунду я чувствую, как чья-то крепкая рука хватает меня за шиворот и резко дёргает наверх. Затем глаза резко жжёт от света и почему-то становится ещё холоднее.

Будто из-под слоя ваты раздаётся голос, но я плохо разбираю слова.

— Твою мать, Маша!

Спине больно, руки режет — я понимаю, что лежу на поверхности, а замерзшую кожу царапает лёд. Делаю глубокий вдох и тут же начинаю откашливаться. Вода словно везде — в ушах, в носу, в лёгких.

Свет заходящего солнца вновь касается глаз, а затем его перекрывает тень.

— Маша, ты меня слышишь?!… Чёрт возьми… Бл*ть!

Я плохо соображаю, но мне кажется, вижу силуэт Бурого. Он что-то кричит. Его лицо искажено то ли от страха, то ли от злости.

Снова ощущаю рывок и… тепло. Какое-то движение, будто меня несут. А я и пошевелиться не могу — мышцы словно атрофировались.

Понятия не имею, как мы оказываемся возле машины Бурого. Я до сих пор не уверена, что то, что со мной сейчас происходит реально. Может быть у меня вообще галлюцинации?

— Я у-у-ум…мерла?

— Пока нет! Но я на грани того, чтобы вернуться на озеро и утопить тебя! — рявкает Бурый и начинает дёргать мою одежду, распахнув дверцу машины.

— З…значит, я ж…жива?

— Ты не будешь так этому радоваться, когда придёшь в себя, и я высеку тебя прямо по твоей многострадальной заднице! О чём ты думала, бл*ть, Маша?! Я же сказал, не заезжать за флажки! Ты хуже детей!

— Ф…флажок зас…сыпало… Я не.. в…видела… — что-то пытаюсь ответить, но Бурый лишь качает головой, продолжая стягивать с меня вещи.

— В машину! Быстро, — рыкает, но я и пошевелиться не могу, поэтому он сам меня туда запихивает, стягивает с меня джинсы и носки. Коньки куда-то делись. Я не знаю, куда. Наверное, он их раньше снял?

Затем Бурый стягивает с себя куртку, напяливает на моё голое окоченевшее тело, приподнимает меня и садится сам.

— Ч…что ты делаешь? — спрашиваю, постукивая зубами, когда он обхватив запястья, суёт мои руки себе под футболку, и носом утыкает меня в свою шею.

— Грею тебя. Что ещё? Ты вообще в курсе, что если от холодных конечностей кровь слишком резко рванёт к сердцу, то оно может не выдержать?

Его ладони смыкаются на моих голых ногах и начинают не растирать, а скорее поглаживать.

Я вообще ни о чём не думаю. Не могу — мозг замёрз.

Но благодаря теплу, которое исходит от Мишиного тела, которое я вдыхаю, и оно занимает место холодного воздуха в лёгких, я постепенно расслабляюсь. Во всяком случае, меня перестаёт колотить так, будто мне лёд в вены вкололи.

— Ноги на сиденье поставь! Вот так, — Бурый сгибает мои ноги в коленях, затем тянется на заднее сиденье. — Вася, дай мне ваш плед!

Через мгновение на моих ногах оказывается одеяло.

— Чёрт бы тебя побрал, Маша! Ни на миг одну оставить нельзя! Как трёхлетку, мать твою!

Бурый щёлкает какую-то кнопку на передней панели. По тёплому воздуху я понимаю, что он включил печку.

— Капюшон надень! Волосы мокрые! Не хватало ещё менингит схватить! — Сам надевает капюшон куртки мне на голову, а через секунду перелезает на водительском сиденье и срывает машину с места.

Мой взгляд невольно падает в зеркало заднего вида и фиксирует перепуганные лица Васи и Таси. Девочки всё это время сидели молча. Не представляю, как они испугались.

Вот и поели шашлыки.

Господи, ну как же так? Я снова всё испортила! Такой хороший день снова превратился в спасение меня.

Обидно настолько, что хочется разреветься от бессилия. Потому что я не понимаю, по какой причине вдруг стала магнитом, постоянно притягивающим к себе неприятностей. Со мной за всю жизнь такого количества косяков не случалось, сколько я словила за неделю пребывания здесь!

А теперь Бурый наверняка считает меня ходячей катастрофой вселенского масштаба!

— Вот, попей. Он немного остыл, так что можно, — Миша достаёт термос и протягивает мне.

Кое-как беру термос дрожащими пальцами, которые ещё и скрючило, и наливаю в крышку-стакан немного горячего чая.

Мне кажется, я всего несколько глотков успеваю сделать, когда машина вдруг резко тормозит.

— Так. Вылезаем. Девочки, быстро.

Вылезаем?!

Я оглядываюсь и понимаю, что мы не возле дома, а стоим у какого-то здания.

— Г..де мы?

— В больнице. Где ещё?

— А з..зачем? Я в п…порядке.

— Я тебе сейчас твою ледяную задницу дополнительно снегом разотру. В порядке, она! Выходим и идём к врачу!

Бурый выскакивает из машины, обходит её спереди и затем открывает мою дверь.

— Давай-ка, обхвати руками мою шею.

— Я с…сама могу.

— Сама босиком по снегу и почти голышом? Чушь не неси, Маша, и молча делай то, что я тебе говорю. Вся твоя одежда сушиться теперь неделю будет. Прополоскала ты себя на ура. А сапоги у озера остались. Знаешь, как-то не до них было!

Бурый вытаскивает меня из машины и прижимает к своей груди. Тепло его тела мигом передаётся мне. Как и до этого. Я вдыхаю его тёплый запах и трусь носом о горячую кожу, прижимаюсь к ней щекой и греюсь пальцами.

Уверена, что к больнице мы не идём, а бежим. И вообще всё происходит очень быстро. Хотя возможно, что ощущение времени я просто потеряла.

— Пап, а что с Машей случилось? — спрашивает Тася, когда мы идём по коридорам приёмного покоя.

— Рыбу ловила, — отвечает Бурый.

— Маша плохой лыбак.

Да уж. Просто отвратительный…

— Что случилось? — раздаётся незнакомый голос, когда Бурый распахивает дверь какого-то кабинета и заносит меня туда.

Он наспех объясняет, что я провалилась под лёд, и что меня нужно обследовать на предмет переохлождения и обморожения. После чего меня укладывают на кушетку. В кабинете тут же становится очень много народу. Медсестры, санитары, врач. Мой взгляд хаотично скользит по ним, но цепляется за Мишу, которого пытаются вытолкать вместе с девочками.

К моим рукам крепят какие-то датчики, в вену вставляют катетер, что-то колят, измеряют мне температуру и давление. Под ноги кладут грелку и накрывают одеялом.

Они же не собираются оставить меня здесь?!

Глава 24

Взгляд непроизвольно проходится по пустым белым стенам, унылым потолкам и окнам без занавесок и штор. Запах медикаментов въедается в лёгкие, ещё больше погружая меня в состояние дежавю. Когда-то давно я уже так лежала абсолютно одна в больничной палате. Разница сейчас лишь в том, что на мне сейчас нет кучи датчиков и проводов. А ещё я могу ходить. И мне очень хочется встать и уйти отсюда!

С детства ненавижу больницы. С тех самых пор, как мне пришлось проторчать в них безвылозно два адских года. И если последние полтора это хотя бы была комфортабельная клиника, то первые полгода после аварии я провела вот точно в такой вот же обшарпанной больничке с драными стенами от которых меня нехило так триггерит и заставляет вспомнить о том периоде, который я особо вспоминать не люблю.

— Ну как она? — из-за приоткрытой двери раздаётся Мишин голос.

Я в порядке! Я хочу домой! — хочется крикнуть, но я продолжаю просто слушать.

Сколько мы тут уже находимся? Ну, с полчаса точно. Чувствую я себя вполне хорошо. Меня перестало трясти и знобить. Надеюсь, нет никакой необходимости оставаться в больнице, потому что я совсем-совсем не хочу этого делать.

У меня и так немного осталось времени, чтобы провести его с Мишей и девочками.

— Всё нормально, — Бурому отвечает, видимо, тот самый врач, который недавно светил мне фонариком в глаза. — Вы вовремя её вытащили. Шока нет. Степень переохлаждения лёгкая. Есть риск присоединения вторичной инфекции, поэтому нужно её наблюдать. И пока постельный режим. Необходимости в госпитализации я не вижу. Можете забрать её домой.

Фууух. Я еле сдерживаюсь, чтобы не произнести это вслух. Тут же подрываюсь на постели, собираясь вскочить и начать собираться, но потом вспоминаю, что у меня нет обуви и толком нет одежды. Мне дали больничную сорочку, чтобы я не лежала голой. Свою крутку Миша забрал.

Дверь в палату открывается и на пороге появляется Бурый. Девочек с ним нет. Наверное, ждут в коридоре.

Глядя на него, хочу улыбнуться, но меня сдерживает хмурое выражение его лица и сведённые на переносице брови.

Вот чёрт. Он злится. Очень злится на меня.

Я с трудом сглатываю и делаю судорожный вдох.

Я бы, наверное, тоже злилась. Но ведь он должен понять, что я не специально? Что я действительно не видела тот чёртов флажок!

— Готова ехать?

— Я… да. Только… мне не в чем… Обуви нет и из одежды больничная сорочка.

— Ничего. До машины донесу в сорочке и куртке. Думаю, ничего страшного, если мы сорочку одолжим. Потом вернём.

Вздрагиваю, когда Миша стягивает с меня одеяло и осторожно берёт на руки. Вроде бы уже не холодно, а по телу всё равно пробегает дрожь.

До дома мы добираемся довольно быстро. Больница, оказывается, всего в пяти минутах езды. Всю дорогу я раздумываю, как доказать Мише, что я вовсе не хотела… что мне очень жаль. Пару раз даже подрываюсь начать разговор, но меня останавливает его пасмурное настроение. Он и шутки больше не отпускает. Клянусь, я бы сейчас обрадовалась даже какой-нибудь дурацкой шутке про мою задницу.

Но Бурый не шутит. И это пугает. Неужели, он настолько устал от моих косяков, что теперь мечтает поскорее меня спровадить?

— Мда… Это вам не муравьи в заднице, — пытаюсь пошутить сама, когда дома Миша опускает меня на пол в прихожей.

Правда, шутка, очевидно, не заходит, потому что Бурый лишь бросает на меня недоумённый взгляд и выгибает бровь.

— Ну. Я к тому, что… я думала, страшнее муравьёв уже ничего не будет.

Снова молчит и смотрит.

Блин.

— Папа, мы есть хотим, — дёргает его за руку Тася, напомнив мне, что я испортила шашлыки, которые, видимо, так и бросили там вместе с моими сапогами и мангалом.

— Я сейчас, что-нибудь быстренько приготовлю!

— Стоять, — рявкает Бурый хватая меня за локоть, когда я дёргаюсь в сторону кухни. — Куда это ты собралась?! Что, вдруг резко полегчало?

— Эм… ну… нет. Вообще-то у меня по-прежнему сильная слабость…

Кристально честным взглядом не мигая смотрю в глаза Бурому, пока он сверлит меня своим хмурым. Эти гляделки длятся с минуту, после чего он снова поворачивается к девочкам.

— Так, сейчас я сам что-нибудь приготовлю. Пока переодевайтесь и мойте руки, — командует Бурый. — А ты, Марья Алексевна, живо в постель. Тебе прописали матрасочный режим.

Хочу всё-таки попробовать предложить свою помощь с готовкой, но в последний момент одёргиваю себя. Вдруг Миша скажет, раз ты нормально себя чувствуешь, то кати-ка со своими косяками домой к Кирюше? Он может решить даже машину не доделывать!