— Ага. Мы умылись и зубы почистили, и ещё тебе лисунок налисовали.

— Правда? Какой? Ещё одну памятку безопасности?

— Неа, — Тася улыбается и протягивает мне лист. — Это мы, а это ты.

На рисунке изображена семья медведей. Теперь не только медвежата и папа-медведь, но ещё и медведица. Кажется, девочки приняли меня в медвежью стаю.

— Маша, а ты с нами останешься? — спрашивает вдруг Вася.

Я отрываю взгляд от рисунка и перевожу его на девочек. Они обе смотрят на меня, хлопая глазами.

Только ответить мне нечего, потому что это не от меня зависит.

— Давайте есть блины.

Глава 25

Миша— Помидорку, пожалуйста, передай.

— Пожалуйста, — протягиваю Маше помидор и возвращаюсь к нарезанию лапши из теста.

— И ещё вон ту доску, пожалуйста.

— Пожалуйста, — протягиваю доску.

— И ещё мне нужен…

— Ты специально?! — обрываю Машу, не дав озвучить новую просьбу.

— Что, специально?

— Не прикидывайся. Обиделась, что Андрей забрал девочек кататься в лесу на ватрушке, а мы с ними не поехали. Я твои надутые губы уже скоро на расстоянии километра начну узнавать.

— Ничего подобного, Михаил Валерьевич. Я не обижалась!

— Смею тебе напомнить, Марья Алексевна, что ты у нас вроде как болеешь. Так что какой тебе лес и ватрушки? — выгибаю бровь, упустив тот момент, что ничерта она не болеет.

И вообще я поверить не могу, что эта пигалица продолжает симулировать, а я продолжаю делать вид, что верю ей. Охренеть как по-взрослому. Два дебила — это сила. А стоит присыпать этот цирк ещё и специями из ремонта автомобиля — вообще огонь. Я как какой-то малолетний звиздюк продолжаю притворяться, что езжу по утрам делать её машину, заказываю типа какие-то детали, хотя на самом деле автомобиль Маши был готов ещё в тот день, когда она под лёд провалилась. И сама Маша особо про машину разговор не заводит, изворотливо избегая этой темы.

— А я и не хотела ехать кататься в зимний лес, Михаил Валерьевич, — цедит сквозь зубы, с силой ударяя ножом по помидоре.

— Ага, я вижу.

— Твои глаза видят явно не то, что нужно. Я злюсь, потому что ты снова шутил про мой зад при Андрее. Хотя обещал этого не делать.

— Вообще-то я не шутил, — хмыкаю, скользнув взглядом по Машиным ногам, когда она наклоняется, чтобы достать из ящика чашку. Снова она напялила платье, которое чуть зад прикрывает. Мне и без этих платьев в последнее время трудно себя сдерживать… — Я объяснил, почему мы не можем поехать вместе с ними. Пришлось рассказать, как так вышло, что ты заболела. А что, тебя так беспокоит, что о тебе подумает мой брат?

Отложив нож, подхожу к Маше со спины и помогаю ей достать с верхней полки тарелку. При этом невольно вдыхаю запах её волос и тут же резко отхожу в сторону, потому что меня моментально торкает.

Сжимаю переносицу пальцами и трясу головой.

Мда… что ещё сказать? Ты не медведь, Бурый. Ты олень самый настоящий.

В сотый раз мысленно повторяю себе, что нельзя её трогать. Потому что ещё максимум пара тройка дней, и это ходячее курносое недоразумение запрыгнет в свою красную пукалку и отчалит обратно в Питер.

Нужно просто подождать. Взять себя в руки и не усложнять то, что и без того уже усложнилось дальше некуда.

— Меня беспокоит, что люди знают про мой зад больше, чем про всю остальную меня. Благодаря тебе и твоим шуткам!

— А мне-то казалось, что тебе без моих шуток скучно было, когда мы из больницы приехали. Видимо, померещилось.

— Померещилось, — фыркает Маша. — Можешь не сомневаться! И дай мне пробраться к ящику. Мне тёрка нужна.

Слегка отхожу от столешницы, где лежит тёрка, и позволяю Маше открыть нужный ящик. Когда она наклоняется, в очередной раз недовольно кошусь на голые бёдра, которые оказываются в опасной близости от моих… не буду говорить, чего.

Пытаюсь отвести взгляд, но он будто магнитом снова скользит по бёдрам. В своих фантазиях я сжимаю их пальцами и веду ладонью вверх, пока не касаюсь…

Мляяяя…

— Марья Алексевна, у тебя все шмотки такие короткие? — устало выдыхаю. Трогать нельзя, Бурый! — Ты их специально на базу отдыха для этого своего зализыша набирала? Как там его зовут? Макс, кажется?

— А ты бы предпочёл, чтобы я продолжала ходить в вещах твоей соседки Кати? — резко поворачивается и вскидывает на меня взгляд. — Извращённый у тебя, однако, вкус.

Пытается сделать шаг в сторону, но я наклоняюсь вперёд и упираюсь ладонями в столешницу, зажав Машу между своих рук.

Вот этого лучше, конечно, было не делать.

Но я уже сделал. Стою и вдыхаю её запах как больной. Чувствую её тепло и понимаю, что кроет ещё сильнее.

— Вкус на что? На вещи?

— На женщин, — вздергивает она подбородок.

— Что ты знаешь о моём вкусе на женщин, Марья Алексевна? — усмехаюсь, в упор разглядывая три едва заметные веснушки на маленьком курносом носу от которых мою башню ведёт, как у алкаша в период запоя.

— Достаточно было узнать твою Некошатницу. Можешь ей, кстати, вещи вернуть. А то вдруг она их ждёт. С тобой в прихватку.

— Она не моя. Она просто помогала мне сидеть с детьми.

— Да, да. Конечно.

— И что вообще с ней не так? Обычная женщина.

— Да нет. Ничего. Всё так. Вполне себе привлекательная… — произносит безразличным тоном. — Разве что губы.

— И что же не так с её губами, — продолжаю улыбаться, разглядывая Машино недовольное лицо.

— Они выглядят так, будто она их в улей засунула. У вас тут местные пасечники случайно не жаловались, что пчёлы пропадают?

— Не слышал такого, — усмехаюсь, опустив голову и перевожу взгляд на губы Маши.

Ловлю момент, когда она машинально поджимает их, но тут же одёргивает себя и, тяжело выдохнув, заставляет себя расслабиться.

Мышцы ломит от желания оторвать одну руку от столешницы и провести большим пальцем по её нижней губе. И Маша, будто читая мои мысли, сама поднимает ладонь и едва уловимо касается своих губ подушечками пальцев. Но резко одёргивает руку, когда рядом на столешнице раздаётся треньканье её мобильника.

Синхронно с ней, кидаю взгляд на телефон и упираюсь взглядом в имя “Кирилл” высветившееся на экране. Боковым зрением улавливаю, как Маша поджимает губы, а в следующую секунду переваливается через мою руку, ставит звонок на беззвучный и переворачивает мобильный экраном вниз.

— Что такое, Марья Алексевна? Кирюша ругается, что долго домой не едешь? — чувствую, как нервы дёргает от раздражения. — А ты не хочешь говорить, потому что не знаешь, что ему на это ответить? Это у тебя, Маша, кстати, получается извращённый вкус на мужчин.

— Что ТЫ знаешь о моём вкусе на мужчин? — кидает на меня недовольный взгляд.

— Что он у тебя нестабильный. То тебе зализыши нравятся, то мужики с сединой. Или наоборот?

— Уж лучше так, чем женщина, которая печенье для детей сделать не может. Что вообще может дать мужчине та, которая даже с куриными яйцами обращаться не умеет?

Кажется, Маша сама от себя такого выпада не ожидает, потому что тут же краснеет и резко разворачивается ко мне спиной. Берёт морковь и начинает яростно тереть её на тёрке, то и дело толкая меня локтём и явно намекая на то, чтобы я отошёл.

Только я этого ничерта не делаю. Наоборот, придвигаюсь ещё ближе, как и прежде продолжая зажимать её в кольцо своих рук.

— Насчёт Кати ты всё себе напридумывала. У меня с ней исключительно вынужденные взаимно-выгодные отношения. Она помогает с детьми, я ей с машиной. И ничего больше.

— Ага. Ну, может, у тебя с ней и нет "ничего больше", а вот у неё к тебе однозначно есть, — откинув недотёртую морковку в раковину, резко разворачивается ко мне лицом и задрав голову, с вызовом смотрит мне в глаза. — Кстати, раз у нас сегодня день признаний, то у меня с Кириллом тоже ничего нет и никогда не было. И с Максом тоже. И вообще я девственница.

— Ага, ну да.

— Ну не хочешь, не верь — безразлично пожимает плечами.

После чего локтём отпихивает меня в сторону, поворачивается к шкафчикам и, встав на носочки, тянется к самой верхней полке за глубокой тарелкой. И без того короткое платье задирается ещё выше. Так, что теперь я вижу край простых белых хлопковых трусов. И видимо это становится последней каплей.

— Да твою же мать! — рявкаю, громко, выругавшись.

— Что? Я не…

Не дав Маше договорить, подхватываю её за талию и разворачиваю лицом к себе.

К чёрту этого Кирилла. Пусть нахрен идёт. Она всё равно не хочет к нему возвращаться. Если бы хотела, то не притворялась бы столько времени больной.

Машин недоумённый взгляд упирается в меня, когда я усаживаю её на стол и развожу колени, вклинившись между ними. Тарелка с грохотом падает на пол, разлетаясь под ногами на мелкие осколки.

— Ты… чего? — шокировано шепчет, широко распахнув глаза.

Её руки упираются мне в грудь и пытаются оттолкнуть. Она делает вдох и будто пытается что-то ещё сказать, но я не даю ей этого сделать, закрыв рот поцелуем.

Всё. Поздно тормозить. Да я и не могу больше.

Мой язык с силой проталкивается ей в рот, и я ощущаю тотальное облегчение от того, что делаю, наконец, то, чего так сильно хотел всё это время. Пальцы сжимаются на её затылке, а вторая рука дёргает за бёдра к себе так, что Маша вынуждена обхватить меня ногами.

Она не отвечает на мой поцелуй. Несколько мгновений я вообще не наблюдаю от неё реакции, за исключением того, что она пытается освободиться из захвата бёдер и колотит кулаками по моим плечам. И наверное поэтому я снижаю напор. Настолько, насколько у меня хватает самоконтроля.

Убираю руку от её шеи и с лёгким нажимом веду по плечу, стягивая лямку платья. Целую чуть мягче, стараясь подтолкнуть к ответу, а не принудить.

В ответ слышу судорожный вздох.

На мгновение разрываю поцелуй и вглядываюсь в Машино лицо.

Её щеки покраснели, а зрачки расширены настолько, что почти не видно радужки. Миниатюрная грудь тяжело и резко вздымается. Она смотрит на меня так, будто вообще не понимает, что происходит. И пальцами царапает мои плечи, будто не уверена, оттолкнуть меня или нет.

Упираюсь лбом в Машин лоб и снова целую. Только теперь мягче. Хочу, чтобы она поцеловала меня в ответ. Чтобы я понял, что она тоже этого хочет.

И она целует. Я сначала даже не понимаю этого. Настолько это крохотное ответное движение. Лёгкое пощипывание. Неуверенное, несмелое. Но и оно долбит бешеным импульсом по нервам. Вены начинает жечь, а мышцы на руках напрягаются от потребности сдавить её в объятиях.

Изо всех сил сгребая остатки мозга в кучу, поглаживаю пальцем кожу на её плече. Чуть скольжу под лямку и оттягиваю вниз.

Второй рукой протискиваюсь между нашими телами и сжимаю голое бедро.

Чувствую, как из её груди вырывается шумный выдох и проникает мне в лёгкие. Маша резко дёргает ногой и притупляет поцелуй. Каждое моё новое касание почему-то вызывает в ней подобную реакцию. И если бы я не знал о наличии в её жизни чёртова Кирилла, то подумал бы, что её вообще никогда не касались подобным образом.

Спускаю лямку платья ниже, пока мне на открывается доступ к лифчику, который я тоже оттягиваю в сторону. Стараюсь действовать осторожно и плавно, чтобы не напугать Машу. Она вся дрожит и будто продолжает сомневаться.

Прохожусь поцелуями по груди, сжимаю её ладонями, вдыхаю запах кожи, от которого начинает припекать лёгкие.

Маша чуть выгибается и судорожно вздыхает. Пальцами царапает мои руки. Затем удивлённо смотрит на меня, как будто поражается тому, что чувствует.

Я не прекращая целовать её грудь и шею, рукой пробираюсь между ног, пока не чувствую пальцами край трусов. Мокрый край. Влага мигом покрывает мою кожу. Я растираю её о бедро и снова скольжу вверх к белью.

В этот момент Маша пытается сжать ноги, но у неё не получается этого сделать, потому что я стою между ними.

Прикусив её за нижнюю губу, продолжаю водить по мокрому белью пальцами, чуть надавливая, замедляя и ускоряя темп.

По вискам шарахает от того, как Маша реагирует на каждое моё движение. В её глазах столько всего, что меня сносит.

Оторвавшись от груди, возвращаюсь к её губам. Ловлю её выдох с моим именем, после чего всасываю язык и одновременно с этим отвожу край трусов в сторону, углубляясь пальцами в мягкую влагу.

От пустых стен дома начинают отскакивать громкие стоны и хриплые выдохи. Кусаю её подбородок, плечи и грудь, ускоряя движение пальцами. Машины веки с трудом распахиваются, она приоткрывает рот и делает резкий, глубокий вдох, чтобы с криком выдохнуть, когда в мои скользящие между её ног пальцы ударяет пульсация.

— Мы дома! — где-то из коридора раздаётся голос Андрея, а спустя секунду к нему присоединяется топот и детские голоса.

— Чёрт!

Быстро зажимаю Маше рот и, не убирая руку из трусов, вжимаю в себя, позволяя ей кончить. Она трясётся и дрожит, шумно дыша в ладонь, сжимая кожу зубами. В её глазах сверкают слёзы, а внутренние мышцы короткими пульсациями сжимают мне пальцы.

Дождавшись, пока стихнет последний импульс, опускаю Машу со столешницы на пол и поправляю ей платье за секунду до того, как Андрей с девочками заходят на кухню.

Глава 26

Маша

Это что вообще такое было?

Нет, естественно, я знаю, что именно это было, не совсем же я тёмная. Я в том смысле — это действительно было? Действительно случилось со мной?!

Ноги до сих пор дрожат как у паралитика. Мне кажется, даже если я сейчас выпью пачку успокоительных, то трястись не перестану.

Не могу никак совладать с собственными эмоциями и перестать думать о том, что только что произошло между мной и Мишей. На этой самой кухне!

Андрей и девочки шумят, раздеваются после прогулки и что-то обсуждают, а меня будто выключили. Нажали кнопку "перезагрузка", и сейчас мой мозг отчаянно пытается "включить" Машу Стрельникову обратно, но пока безрезультатно.