Пытаюсь сделать шаг в сторону но в этот же момент Бурый выставляет руки вперёд и упирается ладонями в край стола по бокам от моих бёдер и зажимает меня в кольцо.

— Что-то по твоему тону не похоже, что ты меня простила, Марья Алексевна. И всё ещё на «вы» ко мне обращаешься, — выдыхает мне в губы, от чего тепло тонкой струйкой растекается по моему лицу и уползает вдоль шеи куда-то под рёбра.

— Ну, извините, что особенным тоном вам о своём прощении не заявляю! — избегаю смотреть ему в глаза, потому что от его близости меня начинает слегка пошатывать.

Слишком много запаха Миши проникает в моё тело. Я чувствую, что он принимал душ. Что был на улице. Чувствую ещё какой-то пряный аромат. Вроде каких-то специй, будто он готовил…

Его глаза шарят по моему лицу и пытаются выцепить взгляд. А я упорно его отвожу. В памяти, словно специально, всплывает рисунок, который лежит в ящике под его руками. На рисунке его взгляд мне точно удалось передать. Так же сведены брови. Так же горят зрачки.

— Маш, — Миша вдруг поднимает руки, кладёт ладони мне на щёки и сам поворачивает моё лицо так, что приходится смотреть ему прямо в глаза. И дышать будто одним с ним воздухом, потому что наши носы и губы в миллиметре друг от друга. Ближе было только тогда, когда он целовал меня в душе.

— Чт-то? — боже, я что, заикаюсь?!

— Я серьёзно. Прости. Не обижайся на меня. Пожалуйста.

Я сглатываю.

Голос его тихий и спокойный. В тоне нет привычной ироничности или насмешки. Взгляд чистый и серьёзный, в глубине читается искреннее и открытое сожаление.

— Хорошо, — отвечаю почти шёпотом. Хотя у меня от тахикардии сейчас капилляры полопаются.

— Мир? — Миша отводит одну руку от стола и проталкивает между нашими телами. Костяшки его пальцев касаются моего живота, отчего я невольно его напрягаю.

— Мир, — вкладываю свою руку в его ладонь и чуть сжимаю.

На мгновение мы замираем. Он продолжает смотреть на меня и стискивать мои пальцы. Я не знаю, о чём он думает, но будто ещё хочет что-то сказать или сделать.

— Ай! Отдай! Это моё! Папа, скажи ей! — раздаётся громкий визг в глубине дома.

Я подпрыгиваю на месте и выдёргиваю руку из Мишиного захвата.

— Кажется, там намечается сестринское убийство… — выдавливаю, под дикий шум сердца, барабанящего у меня в ушах, груди и горле.

Прикусив губу, смотрю на Бурого. На мгновение мне кажется, что его взгляд тянется к моим губам. Не знаю точно, не почудилось ли мне это, потому что он очень быстро его отводит, и в следующую же секунду делает шаг назад.

— Угу, — выдыхает немного охрипшим голосом. — И пока никто никого не убил, я пойду, разниму этих двух атаманок. А ты пока собирайся. И оденься потеплее.

— Что? В смысле собираться? Куда? — растерянно смотрю на Бурого, когда он разворачивается ко мне спиной и шагает к выходу из комнаты.

— Скоро узнаешь, — отвечает не оборачиваясь и дёргает ручку двери.

— Нет, подожди! Так не пойдёт! К чёрту эти твои загадочные поездки по утрам! Куда ты меня опять тащишь? Я уже боюсь!

В этот же момент Миша распахивает дверь и из коридора до нас доносятся оглушительные детские визги.

— Отдай мои коньки!

Коньки? Они сказали коньки?!

— Миша! — подрываюсь за Бурым, потому что он уже вышел из комнаты. — Что ещё за коньки?! Я плохо катаюсь на коньках! Можно сказать, вообще не умею!

— Не переживай, Марья Алексевна, научишься, — подмигивает мне эта бородатая сволочь, после чего закрывает дверь прямо у меня перед носом.

Глава 22

— Что это за место?

Мы останавливаемся на каком-то холме и выходим из машины. Точнее, мы с Мишей выходим, а девочки вылетают, не прекращая ругаться из-за коньков. Они всю дорогу спорили. Даже Бурый со всей своей строгостью не сумел их угомонить.

Мой взгляд мгновенно падает на раскинувшийся у подножья холма водоём. То, что мы находимся наверху, позволяет видеть местность на километры вперёд. Это удивительно красиво. Складывается ощущение, будто мы посреди какой-то снежной пустыни, в лучах солнца, играющего различными оттенками оранжевого и жёлтого.

Господи, какая же невероятная красота!

Вот, что нужно рисовать, Маша! А не портреты Бородача…

— Это озеро Медвежье, — Бурый неожиданно оказывается за спиной, и даже через куртку я ощущаю исходящее от него тепло. Почему от Мишиной близости мне всё время так жарко? Как будто у него под кожу батарея встроена. — Излюбленное место жителей нашего посёлка.

— Я думала, ты нас на каток везёшь, — хмыкаю, зыркнув на Тасю и Васю. Они носятся как угорелые по всему периметру холма, ныряя в небольшие сугробы.

— А чем тебе это не каток? — Бурый обводит рукой озеро и усмехается. — По-моему, вполне себе каток.

— Ты что, серьёзно? Вы катаетесь здесь на коньках?

— Ага. Это наше с девочками место. Мы сюда частенько приезжаем и зимой, и летом. В жаркое время купаемся. А местные, — указывает рукой в правую сторону от холма, — обычно там обитают. Сюда не добираются. Поэтому тут так тихо и немноголюдно.

Здесь не просто тихо, а абсолютная тишина. Я бы даже сказала тотальная. Особенно сейчас, зимой, когда нет шанса услышать даже крик птиц. И настолько нереально красиво и первозданно, что, если бы не автомобиль за нашими спинами, то можно было бы представить, что я попала в какой-нибудь фэнтези-фильм.

— А вон там кто? — указываю пальцем вдаль на каких-то людей, сидящих прямо посреди озера на некотором расстоянии друг от друга. Миша чуть наклоняется, отчего я чувствую на шее его тёплое дыхание и невольно вздрагиваю, ощущая ползущие вдоль позвоночника мурашки.

— Это рыбаки.

— Рыбалка? Зимой? — удивлённо вскидываю брови, глянув на Мишу через плечо.

— Ну да, а что тебя удивляет? Зимняя рыбалка — обычное дело. Кроме того, у нас большинство местных зарабатывают на ловле и продаже рыбы и выращивании скота и овощей. Это тебе не Питер, детка, — Бурый подмигивает и мажет взглядом по моему лицу.

Всё-таки в жизни вот таких небольших населённых пунктов есть своё очарование. Здесь всё как-то по-другому. Необычно. Медленно, размеренно. И всё словно пронизано чистотой и духовностью. Людям, которым нравится бурная и активная жизнь мегаполисов вряд ли понравилось бы здесь жить…

А мне? Мне тут нравится?

— Ну, что, Марья Алексевна? Надо ставить мангал и разжигать угли. А потом идти кататься.

— Ты что и готовить здесь собираешься? — недоумённо смотрю на Мишу, когда тот подходит к багажнику.

— Ага. Пока ты три часа утром в постели валялась, а потом марафет наводила, я успел мясо замариновать и овощи подготовить.

— Может, я тогда лучше займусь готовкой, а вы на коньках покатаетесь? — смотрю умоляющим взглядом на Бурого, но он лишь хмыкает, затем наклоняется ниже к моему лицу, от чего наши носы соприкасаются, а по щеке проходит тепло его дыхания.

— Неа, Марья Алексевна. Будешь кататься вместе со всеми.

— Но я не умею! Я серьёзно! Кроме того, — вскинув брови, цепляюсь за последнюю надежду не выходить на лёд, — у меня коньков нет!

Последний раз, когда я вставала на коньки, мне было лет пятнадцать, и я тогда себе всю задницу отбила. Хоть Бурый и обещал больше не отпускать шутки про мою пятую точку, я всё же не хочу давать ему лишний повод для искушения это сделать.

— Обижаешь, Марья Алексевна. Коньки у тебя есть.

— Что? Откуда?

Хмуро смотрю на то, как Бурый достаёт из багажника пакет и трясёт им перед моим носом.

— Я же говорю, спишь ты очень долго. Я уже успел съездить и арендовать коньки.

— Ты что, вампир? Не спишь вообще? Как можно было успеть столько всего сделать?! — поджимаю губы, вырвав из рук Бурого пакет.

В этот момент мимо пробегают девочки с громким криком.

— Папа! Она теперь мне и ледянку не отдаёт!

— Девочки, вниз пока не спускаемся. И прекратите драться. Что на вас нашло сегодня? — Бурый смотрит вслед дочерям, а затем снова переводит взгляд на меня. — Я нормально сплю. Это ты долго дрыхнешь. Но, возможно, ты права, и я сам не знаю о своих вампирских повадках. На всякий случай по утрам проверяй, нет ли на теле укусов. И чесноком обкладывайся. Обтирайся святой водой. Как думаешь, пить кровь — относится к ЗОЖ?

— Понятия не имею. Но готова воткнуть тебе кол в глаз прямо сейчас, чтобы проверить — рассыпешься ты или нет? — беру в руки шампур и показываю Бурому.

— Нет, тогда шашлык же не на чем будет жарить, — хмыкает и отбирает у меня шампур.

Прикусив губу, смотрю на то, как он переставляет какие-то чеплашки, очевидно, с заготовленной едой.

— Боюсь даже представить, что ещё ты успел сделать, пока я так долго спала?

Разумеется, я опускаю тот момент, что не просто так спала дольше обычного.

«Просто кое-кто всю ночь рисовал тебя, Михаил Валерьевич».

— Снег почистил, на работу съездил… — пожимает плечами.

— Маша, смотли, я в суглобе могу сделать ангела! — зовёт меня Тася. Я смотрю на девочку и вижу, что она лежит в снегу и водит руками и ногами, вырисовывая снежного ангела. — Давай потом слепим из снега медведей?

— Хорошо! — кричу Тасе в ответ, махнув рукой и тут же возвращаю взгляд к Бурому, который в этот момент достаёт из багажника мангал и устанавливает его недалеко от машины.

— На работу ездил? — переспрашиваю, стараясь придать голосу как можно более непринуждённый тон. — И как там… продвигаются дела с ремонтом моего автомобиля?

Миша бросает на меня короткий взгляд через плечо, после чего отворачивается и начинает засыпать уголь в мангал.

— Дела? Да нормально. Ну… машина на ходу. Остались кузовные работы. Будет как новенькая, Марья Алексевна. Вернёшься к своему Кириллу, он и не догадается, что ты её кокнула.

— Вот как?

— Да. Вот так. Я же обещал, что всё сделаю как надо. А почему ты спрашиваешь? Что, вернуться не терпится?

— Да… мне просто интересно… — провожу пальцами по багажнику, переваливаясь с ноги на ногу.

— Не могу же я здесь навсегда остаться…

Закончив засыпать уголь, Миша подходит ко мне и склоняет голову набок.

— Наверное, не можешь, Маш… Навсегда. Остаться.

— Пап, ну мы идём уже кататься? — хнычет, подбежавшая к нам Вася.

Зрительный контакт с Бурым разрывается, а моё желание не уезжать остаётся невысказанным внутри меня. Конечно, я вряд ли об этом сказала бы. Просто глупо… Как бы я это объяснила?

— Да. Сейчас спускаемся. Марья Алексевна, бери коньки и погнали. И без споров. А то знаю я тебя, начнёшь сейчас бухтеть, что ничего не умеешь.

— Так и есть.

— Чтобы уметь, учиться надо, — пихает мне пакет с коньками в руки, после чего указывает на озеро. — Я буду периодически подниматься сюда и заниматься мясом. Так что сразу предупреждаю — катаемся только максимум в пяти метрах от берега. Дальше не отходим. На глубину я не разрешаю выходить. Особенно не переходим вон ту зону с красным флажком, видишь?

Я всматриваюсь вдаль и замечаю небольшой флаг, вбитый в лёд.

— Ага.

— После флажка начинаются проруби. Их не все видно, так как некоторые начали подмерзать. Лёд в этих местах может быть хрупкий, так как его бурили.

— Вряд ли я туда доеду, Михаил Валерьевич. Если только доползу.

— Доедешь, Марья Алексевна. Вот увидишь, — хмыкает и мягко скользит взглядом по моему лицу. Его ладонь ложится мне на поясницу. Я снова чувствую жар его тела.

Нет. Он не вампир. А оборотень. Оборотень-медведь.

Мы спускаемся с холма к озеру по небольшой протоптанной дорожке, после чего девочки начинают сразу переобуваться.

— Если я себе что-нибудь сломаю… — шиплю на Бурого, стягивая с ноги ботинок.

— Я тебя умоляю, — закатывает глаза. — У тебя есть профессиональная скорая помощь. Ещё пару месяцев и мне можно будет награду за спасение людей и оказание первой помощи выписывать.

— Я просила не шутить.

— А я и не шучу. Я абсолютно серьёзен.

Господи, и кто придумал такую шнуровку на коньках?!

— А ты, что, не поедешь?

— Неа. Кто-то должен готовить.

— Это просто нечестно!

— Абсолютно с тобой согласен, — ухмыльнувшись, протягивает мне руку и помогает подняться.

Я смотрю на то, как девочки бодро выезжают на лёд и начинают ездить в тех пределах, которые указал Миша. Сразу видно, что они тут не первый раз. И что катаются они тоже давно. Тася вон даже несколько прыжков и поворотов делает. Не знаю, как там это в фигурном катании называется.

— Готова?

— Ну… можно и так сказать… — стою на коньках как хромая курица — колени в растопырку, ноги трясутся.

— Держи меня за руку и делай шаг.

Вздохнув и мысленно перекрестившись, я крепко хватаю Бурого за плечо, затем шагаю. И разумеется, сразу падаю. Он ловит меня машинально и снова ставит на ноги.

— Это капец. Я не смогу!

— Сможешь, Марья Алексевна. Не дрейф. Посмотри, как делает Вася. Двигай ногами так же.

Его запаха и тепла так много. Меня трясёт, когда со снега мы перемещаемся на лёд, Бурый разворачивает меня спиной к себе и помогает идти, придерживая за талию.

Я смотрю на Васю и делаю, как он говорит. Осторожно двигаю ногами, скользя лезвием по льду.

— Красавчик, Марья Алексевна, — над ухом раздаётся его ободряющий голос, который автоматом накидывает мне десять баллов к уверенности. Я начинаю двигаться более чётко, пока вдруг не теряю ощущение Мишиного тепла.

— Ты зачем ушёл?! Мишааа! — вытягиваю руки, пытаясь удержать равновесие, но все равно смачно шлёпаюсь прямо на задницу.

Вася и Тася начинают громко хохотать, подъехав ко мне и подав руки.

Кое-как поднимаюсь и тут же смотрю на Бурого. Бородатый гад ещё и смеет смеяться.

— Не смешно!

— Я обещал не отпускать шутки относительно твоей пятой точки. Так что молчу! — вскидывает руки, нагло улыбаясь. — Пробуй ещё.

— Нет уж спасибо!

— Давай-давай! А то сейчас сапоги наверх унесу, и тебе если только босиком придётся подниматься.

— Маш, держи меня за руку! — Вася помогает мне ехать и удерживать на равновесие. Странно, но сначала я злюсь, что Бурый притащил меня на лёд, но спустя какое-то время, я привыкаю двигаться на коньках, и мне начинает нравиться это ощущение ветра, свободы и огромного пространства вокруг.