Резко развернувшись, Маша делает шаг в сторону танцпола, вильнув хвостом, но я подаюсь корпусом вперёд и хватаю её за запястье, пока не успела убежать.

— Стоять! — поднимаюсь с дивана и наклоняюсь к ней, тут же чувствуя сладкий запах её духов, проникающий в мои лёгкие. Хочется прижать Машу ближе к груди и сильнее втянуть в себя этот запах. — Куда это ты собралась? Видела, что еду принесли? А ты ещё руки не мыла.

— Я же сказала, что протёрла их салфетками, — резко отстраняется и поворачивается ко мне, отчего её лицо становится максимально близко к моему. И эти чертовы губы.

Млять. Бурый. Потёк от какой-то малолетки.

— А я сказал, что глисты в жопе заведутся.

— Тогда у тебя тоже, потому что ты руки не мыл, также как и я.

— Значит, пошли вместе проводить профилактику против глистов. И никаких "но", — снова хватаю её за запястье и тяну к небольшому помещению в конце зала.

На ходу бросаю брату, чтобы тот усадил девочек за стол.

— Ты вообще в курсе, что фанатизм — это диагноз? — рыкает Маша, когда я запихиваю её в уборную.

— Ага. Антисанитария тоже тебе парочкой диагнозов может грозить. Так что давай-давай, — включаю воду и из дозатора наливаю немного мыла в ладонь. — Чего стоишь? Мой. Я должен убедиться, что ты помыла.

Маша закатывает глаза и подходит к раковине.

— Я бы и без тебя справилась.

— Ну-ну. Как с муравьями?

— Ну может хватит уже об этом?! — тут же вспыхивает и заводится. — Клянусь, если ты ещё раз напомнишь…

Я резко тяну Машу к раковине и сую её руки под кран, затем начинаю намыливать.

— Пока ты тут нагундишься, вся еда остынет.

— Мы бы уже ели, если бы не твой мой-руки-с-мылом фетишь!

В какой-то момент, когда мою Машин руки под струёй тёплой воды, ловлю её взгляд в отражении в зеркале напротив. Она смотрит пристально, затем прикусывает нижнюю губы и опускает взгляд. На её щеках и шее выступают красные пятна. Мой взгляд невольно фиксирует эти пятна, стекает к её плечам, затем к груди. Я снова вспоминаю вчерашний день и как прижимал Машу к стене в ванной. И её грудь я помню отчётливо — маленькая, упругая, с розовыми сосками.

— Всё, достаточно… Они… уже чистые… — Маша выдергивает руки и отпрыгивает от меня. Напарывается бедром на крючок для полотенец в стене и громко взвизгивает.

— Ай!

От её крика у меня мозги немного на место встают. О чём я, твою мать, думаю, стоя в общественном туалете? О сосках этой девчонки?

Кретин, ты Бурый. Просто кретин! И чем я в таком случае лучше её пристарелого Кирюши, который на старости лет запал на малолетку? Она же, как третий ребёнок — такая же бедовая, как Тася.

Только мысли у меня какого-то чёрта совсем не детские по отношению к ней мелькают…

— Марья Алексевна, опять ваша пятая точка пострадала. И как после этого о ней не говорить? — заполняю тишину очередным бредом, выключаю кран и страхиваю с рук воду.

— Это не смешно! Мне, между прочим, больно! — Маша трёт бедро, недовольно надув губы. — Это ты во всём виноват. Надо было тебе обязательно руки мыть. Синяк теперь будет!

— Зато глистов не будет, — подмигиваю и распахиваю дверь туалета.

Когда возвращаемся к столику, девочки с Андреем уже во всю едят.

— Ну вы долгие, конечно. Мы уже подумали, что вы там утонули.

— В унитазе, — смеётся Тася.

— От Маши и такое можно ожидать, — усмехаюсь, за что тут же ловлю суровый взгляд бедовой.

Не знаю почему меня так торкает её поддевать. Я уже сам себя с ней веду как малолетка в стадии спермотаксикоза. Не хватало только начать за косички её дёргать. Мда… совсем ты Бурый крышей поехал. Надо чинить быстрее её машину и отправлять отсюда к чёртовой бабушке, пока это всё дерьмово не закончилось…

Не знаю какого лешего я так тяну с ремонтом. Вместо того, чтобы заняться тачкой девчонки, всё время на какую-то мелкую хрень отвлекаюсь. Даже в Катиной машине полез ковыряться, хотя и ослу понятно, что максимум что там требуется — это масло заменить.

Мы усаживаемся за стол. На этот раз девочки пересели к Андрею. Так что Маша садится рядом со мной. Сначала тушуется и нервно передергивает плечами, так что приходится чуть надавить ей на плечи.

— Что такое, Марья Алексевна? Боитесь, что с такого ракурса неудобно будет мои конечности пинать?

— Зато удобно будет вылить тебе что-нибудь горячее на голову, — фыркает и плюхается на диван рядом.

— Маш, я твой фанат, — ржёт Андрей. — Мало кто может так долго с моим братом словесные баталии вести.

— Спасибо, — улыбается Маша, разрезая стейк. — Но я бы предпочла с тобой танцевать.

— Можем ещё вечерком сюда приехать. Костями подрыгать.

— Как точно сказал про кости. Вы как раз оба костлявые. Будет, чем громыхать.

— Ну у нас хотя бы мозг мышцами не заплыл, — лыбится Андрей и подмигивает Маше, которая тут же начинает весело смеяться.

Ух ты ж, какая идиллия и взаимопонимание.

"Хорош, Бурый. Притормози. Сейчас перегнешь, как тогда с блеском для губ в доме".

— А ты тётю Катю на драндулете потанцевать позови. Наверняка она не такая костлявая, — шипит Маша, выговаривая слово "костлявая" по слогам.

— Ага. И не такая бедовая. Её хотя бы не страшно одну в туалет отпускать. И муравьёв из трусов она, если что, сама вытряхнет.

Маша вдруг резко бросает вилку на тарелку и поднимается из-за стола.

— Ну всё… С меня довольно… Пойду воздухом подышу! — рявкает и направляется к вешалке с курткой.

— Маш, подожди, ты чего? Даже не доела, — кричит ей Андрей.

— Аппетит пропал… Девочки, как покушаете, выходите ко мне.

Накинув куртку, Маша направляется к выходу из кафе, гордо вздёрнув подбородок. Я смотрю ей вслед, чувствуя на себе недовольный взгляд Андрея.

— Какой чёрт в тебя вселился?

Не чёрт. А отрава по имени Маша.

И кажется на этот раз, я реально перегнул…

Глава 21

Маша

Громкий грохот вырывает меня из пелены сна. Резко подскакиваю на постели и хаотично оглядываюсь по сторонам, потому что не сразу соображаю, где нахожусь.

Снова раздаётся грохот.

— Маша, ну ты долго там дуться будешь? Опять запрёшься у себя в спальне и будешь целый день там сидеть? Маша?! — голос Бурого звучит слегка приглушённо.

Теперь я понимаю, что это он долбится в закрытую дверь моей комнаты.

Проклятье! Уже утро? Судя по всему, да, учитывая, что в комнате светло и моих щёк касаются слабые лучи зимнего солнца…

— Уходи! — выдавливаю хриплым ото сна голосом, откидываюсь обратно на подушку и громко вздыхаю.

Правда, следом поднимаюсь опять, потому что понимаю, что лежу в окружении альбомных листов и карандашей.

В голову тут же врываются воспоминания о том, как вчера я вернулась из кафе злая на Бурого за его идиотские шутки и вечные подколы. Поэтому как только скинула с себя обувь и верхнюю одежду, сразу промаршировали к себе в спальню и закрыла дверь. Даже не ужин не вышла. — Никуда я не уйду. Ты же знаешь, Марья Алексевна. Давай поднимайся и выходи. Игнорируя требования Бурого, оглядываю раскиданные по постели альбомные листы, которые я вчера самозабвенно расписывала.

Я всегда так делаю. Это ещё с детства привычка — выплёскивать все накопившиеся эмоции на бумагу. Будь то радость, грусть, отчаяние… или злость, как в данном случае. Вот и вчера я пошла по той же схеме.

От воспоминаний о вчерашнем дне, снова начинаю испытывать неконтролируемую ярость и обиду. Глупость какая-то… Мне должно быть всё равно, что там этот бородатый гад обо мне думает.

Только вот мне не всё равно…

Не всё равно настолько, что от одних только мыслей о том, что эта ЗОЖная сволочь считает меня малолетней ходячей катастрофой, мне хочется разреветься, как… да, как той самой малолетке!

Наверно глупо будет и дальше отрицать, что по какой-то совершенно необъяснимой иррациональной причине мне нравится этот бородатый козёл.

Снова испытываю потребность разреветься от отчаяния прямо здесь и сейчас. Потому что ещё несколько дней назад я мечтала о Максе Новикове и о наших совместных каникулах на турбазе, а сейчас, встретив его на ярмарке, думала только об этом бородатом ЗОЖнике.

Господи, ну как?! Как я могла так вляпаться?!

В порыве эмоций сгребаю в охапку альбомные листы, которые тут же выпадают у меня из рук, потому что их слишком много. До скольки я вчера рисовала? По времени не знаю, но я явно вырубилась прямо в процессе…

Хватаю первый попавшийся лист с рисунком и фокусирую на нём взгляд.

Сердце пропускает удар, когда я понимаю, что с него на меня смотрит… Бурый. Точнее, его чёрно-белая карандашная копия.

Взгляд устремлён прямо. Как и обычно на портретах. Скулы красиво очерчены. Борода отлично прорисована.

Я что, его вчера нарисовала?!

Начинаю просматривать остальные листы. От шока у меня открывается рот, а пальцы начинают нервно дрожать. На всех рисунках. Нет, не так. Абсолютно на всех, чёрт побери, рисунках изображён Бурый собственной персоной.

Господи, я вчера всю ночь рисовала этого бородатого гада! Я даже уснула с карандашом в руке!

— Маша, так не пойдёт. Давай я войду, поговорим.

Перевожу испуганный взгляд на дверь и дёргающуюся ручку.

— Стойте! То есть, стой! — ору изо всех сил и вскидываю руку вперёд, будто Бурый может видеть сквозь стены. — Не входи! Я… я не одета!

— Ну, накройся одеялом.

— Я совсем не одета! Не входи, говорю!

Подрываюсь с кровати, сгребаю все альбомные листы в кучу и под шум грохочущего сердца мчу к столу. Открываю первый ящик и пихаю в него листы.

Взгляд цепляется за последний рисунок. Прежде чем задвинуть ящик, беру его в руки и внимательно всматриваюсь в работу.

Я всегда придирчиво и критично отношусь к своим рисункам. И если остальные портреты Миши можно назвать лишь набросками, то этот… очень хорошо получился. Даже идеально. Невольно провожу пальцами по каждой карандашной чёрточке, прорисовывающей лицо Бурого. Красиво и чувственно… И очень странно… Странно, что я его нарисовала! Да ещё и так много раз!

Господи, ну почему не пейзаж? Не натюрморт? Море, пальмы с гамаком, в конце концов! Почему из миллиона разнообразных вариантов я выбрала именно бородатую морду этого гада?!

— Ты оделась? — вздрагиваю от неожиданности, когда по ту сторону двери снова раздаётся нетерпеливый голос Бурого. — Очень долго и подозрительно, Марья Алексевна. Я вхожу.

— Сейчас… минутку! — быстро пихаю рисунок в стол и захлопываю ящик за секунду до того, как Миша распахивает дверь. Последнее, что успевает ухватить мой взгляд, это то, что я плохо пропихнула последний лист с тем самым наиболее удачным портретом, и теперь его края торчат из ящика.

Чёрт!

— Ты спала или марафон бежала? — спрашивает Бурый, войдя в спальню и косо меня оглядывает.

— Эм… в смысле? — тут же прижимаюсь к столу так, чтобы спиной закрыть торчащий лист, попутно пытаясь незаметно протолкнуть его в ящик, но он никак не хочет поддаваться.

— В смысле ты так дышишь, как будто только что участвовала в забеге на длинную дистанцию.

— А, ты об этом… ну, я просто… зарядку делала.

— Голая? — выгибает бровь. — Когда я к тебе постучал, ты сказала, что на тебе совсем ничего нет.

— Да, и что? — спрашиваю с вызовом. — Я люблю, чтоб всё дышало!

— Заметно, — хмыкает, снова обводя меня взглядом с ног до головы.

Я тоже машинально опускаю голову и смотрю на своё тело. И только сейчас понимаю, что на мне пижамные шортики и майка. Чёрт, майка почти просвечивает! Да и шорты шортами лишь с натяжкой можно назвать. Оделась, называется…

Тут же тянусь к спинке стула, хватаю висящий на нём халат и набрасываю на плечи. Затем складываю руки на груди и впериваю взгляд в Бурого, который в свою очередь проходит вглубь комнаты, продолжая оглядывать её так, будто пытается понять, чем я здесь занималась до его прихода.

Чёрт, если он будет так смотреть, то заметит торчащий лист со своим портретом! Не хочу, чтобы он знал, что я его рисовала!

— Вы что-то хотели, Михаил Валерьевич? — спрашиваю нетерпеливо, пытаясь привлечь к себе его внимание.

— Мы снова на «вы»? С каких пор?

— С недавних. Давайте… быстрее говорите, что хотели и выходите. Я зарядку ещё не закончила. Не люблю знаете ли на середине обрываться. Вредно для здоровья.

— А, ну да. И тело ещё не надышалось, видимо, — усмехается, после чего замолкает и какое-то время молча, сверлит взглядом мой профиль, затем тяжело выдыхает и делает несколько шагов в мою сторону.

— На самом деле, я пришёл извиниться, Маш.

— Да ладно?! А что так? Идиотские шутки закончились? Требуется подзарядка?

— Я серьёзно.

— А так и не скажешь, — ещё больше поджимаю губы.

— Правда, Маш. Прости. Я вчера перегнул. Сильно перегнул. И обещаю, что такого больше не повторится.

— Вы уже обещали, что не станете шутить про некоторые вещи, но обещания своего не сдержали, Михаил Валерьевич! — специально делаю акцент на имени-отчестве, чтобы провести дистанцию между нами.

— Да. Не сдержал. Каюсь. Кроме шуток, Маш. Я действительно пришёл с миром. Обещаю, что никаких шуток про твой зад, муравьёв и так далее, больше не будет, — на этих словах Миша делает несколько шагов, сокращая дистанцию настолько, что между нами остаётся буквально несколько небольших шагов.

В груди моментально ёкает. Шумно сглатываю и кошу взгляд на Бурого, но в следующую секунду резко его отвожу.

— Ладно. Я вас прощаю. А теперь выйдете, пожалуйста. Мне нужно нормально одеться.

— Прощаешь? — Бурый делает ещё один шаг и мне кажется, что моё сердце ускоряется с каждым сокращённым между нами сантиметром.

— Да, — нервно обнимаю себя за плечи, наблюдая за тем, как он делает ещё два шага.

— Точно?

— Я же сказала, что да! — шиплю, сильнее вжимаясь в стол, потому что Миша подошёл уже вплотную. Боже, моё сердце так барабанит, что кажется сейчас по швам разлетится… — Я прощаю вас, Михаил Валерьевич! Что ещё вы хотите услышать?!