Простившись с Амелией, Леонид не ушел из дома сразу. Бледно-голубое женское письмо горело у него в кармане. На улице он обычно не читал ни писем, ни газет. Это не подобало солидному человеку его ранга. С другой стороны, он не мог ждать до тех пор, пока окажется в своем большом кабинете в министерстве, где ему никто не помешает. Поэтому он сделал то, что часто делал в детстве, когда хотел спрятать что-нибудь, рассмотреть непристойную картинку или почитать запрещенную книгу. Опасливо озираясь, пятидесятилетний мужчина, за которым никто не следил, как пятнадцатилетний юнец, заперся в отдаленной комнате дома.

Там он в испуге уставился на женское письмо со строгими прямыми буквами, беспрерывно качая и взвешивая в руке легкий конверт, не решаясь его вскрыть. Все более лично и выразительно смотрели на него скупые строчки письма, постепенно наполняя его душу ядом, парализующим биение сердца. Ему и в кошмарном сне не могло присниться, что он еще раз увидит письмо от Веры. Какой непостижимый, постыдный страх овладел им, когда среди безразличной ему почты он наткнулся на это письмо?! То был страх из самих истоков жизни. Так нельзя пугаться мужчине на вершине жизненного пути. К счастью, Амелия ничего не заметила. Откуда этот страх, который Леонид еще чувствует во всем теле? Это ведь просто старая глупая история, обычная ошибка молодости, неподсудная, двадцатикратно прощенная за давностью лет. У него на совести грехи потяжелее, чем этот случай с Верой. Как высокопоставленный государственный служащий, он вынужден каждый день принимать решения, влияющие на жизнь людей, – иногда весьма неприятные решения. В его положении чиновник – немного Господь Бог. Вершишь людскими судьбами. Кладешь их ad acta[109]. Они странствуют с письменного стола жизни в архив смерти. Со временем – хвала Господу! – все безропотно растворяется в пустоте. Вере тоже, казалось, суждено было безропотно раствориться в пустоте…

Это должно было произойти по меньшей мере пятнадцать лет назад, когда он в последний раз держал в руках письмо Веры, в похожей ситуации и в таком же жалком месте. Тогда, правда, ревность и недоверчивость Амелии не знали границ, она всегда чуяла недоброе и находила следы. Тогда ему не оставалось ничего иного, как уничтожить письмо. То, что Леонид порвал его, не читая, – конечно, совсем другое дело. Жалкая трусость, ни с чем не сравнимое свинство. Любимец богов Леонид в тот миг себя не обманывал. Тогдашнее письмо я порвал непрочитанным и сегодняшнее порву, не читая, – просто чтобы ничего не знать. Кто ничего не знает, с того взятки гладки. То, что я не впустил в себя пятнадцать лет назад, я тем более не должен впускать сегодня. С этим покончено, положено в архив, этого больше нет. Я, безусловно, по праву считаю, что этого больше нет. Просто неслыханно, что эта женщина снова так близко проходит у меня перед глазами. Какая она теперь, как она выглядит?

Леонид не имел никакого представления о том, как выглядит теперь Вера. Хуже того: он не помнил, какой она была тогда, во время его единственного в жизни любовного опьянения. Он не мог вспомнить ни взгляда ее, ни цвета волос, ни лица, ни фигуры. Чем упорнее старался он вернуть ее странно исчезнувший образ, тем безнадежнее становилась пустота, которую она в нем оставила, – будто насмехаясь, назло ему. Вера была досадным пробелом в обычно ясных, каллиграфически четких картинах его памяти. Черт возьми, почему она не захотела остаться тем, чем была эти пятнадцать лет, – ровно засыпанной могилой, которую уже не найти?

Личность женщины, с явным коварством лишившей неверного любовника своего образа, проявлялась в немногих словах адреса. Они были ужасно реальны, эти легкие росчерки пера. Заведующий отделом министерства вспотел. Он держал письмо в руке, как вызов в уголовный суд – нет, как приговор. Внезапно, как и пятнадцать лет назад, в мельчайших подробностях предстал перед ним тот сияющий июльский день.

Отпуск! Великолепное альпийское лето в Сен-Жиле. Леонид и Амелия еще молоды, не так давно поженились. Они живут в восхитительной маленькой гостинице на берегу озера. Сегодня договорились с друзьями о пикнике в горах. Через несколько минут к пристани прямо перед гостиницей причалит пароходик, на котором они доплывут до исходной точки намеченной прогулки. Холл гостиницы похож на большую комнату в крестьянском доме. Сквозь зарешеченное, затененное лозами дикого винограда окно густыми текучими каплями меда пробивается солнечный свет. В комнате темно. Но это темнота, впитывающая свет, – она слепит глаза. Леонид входит в швейцарскую и просит свою почту. Три письма, среди них – то, написанное строгими прямыми буквами, бледно-синими чернилами. Леонид чувствует, что за ним стоит Амелия. Она доверчиво кладет руку ему на плечо. Она спрашивает, нет ли чего-нибудь для нее. Он сам не понимает, как ему удается незаметно положить письмо Веры в карман. Помогает окрашенный в цвет амбры сумрак. К счастью, появляются друзья, которых они ждали. Весело поздоровавшись, Леонид незаметно скрывается. У него есть еще пять минут, чтобы прочесть письмо. Он не читает, вертит в руках конверт, не распечатывая. Вера написала ему после трех лет полного молчания. После того, как он поступил со своей любимой на редкость подло и пошло. Прежде всего – низкая трусливая ложь: он скрыл от нее, что женат уже три года. Потом – наглый обман, прощание у окна вагона. «До свидания, жизнь моя! Еще две недели – и ты будешь со мной!» С этими словами он просто исчез и забыл о существовании Веры Вормзер. Если такая женщина пишет ему сейчас, она это делает после страшной борьбы с собой. Значит, это письмо – отчаянный крик о помощи. И что самое скверное? Вера написала письмо здесь. Она в Сен-Жиле. На обратной стороне конверта написано об этом совершенно ясно. Она живет в пансионе на другом берегу озера. Леонид уже вытаскивает перочинный нож, чтобы разрезать конверт, – забавная и предательская педантичность! Но он не открывает лезвие ножа. Если он прочтет письмо, если убедится в том, что́ угадывает, – тогда ему не будет пути назад. Несколько секунд он обдумывает возможность и форму покаяния. Но какой бог потребует от него, чтобы своей молодой жене, Амелии Парадини, страстно его любящей, вышедшей за него замуж на удивление всему свету, – чтобы этому восхитительному созданию он признался в том, что уже через год после свадьбы коварно ее обманул? Этим он только разрушит собственное существование и жизнь Амелии и ничем не поможет Вере. Растерянный, стоит он в узкой комнате, а секунды бегут. Ему дурно от своего страха и низости. В его руке легкое письмо наливается тяжестью. Бумага конверта очень тонка. Неясно просвечивают строчки письма. Он пытается их рассмотреть. Тщетно. Шмель жужжит в открытом окошке; Леонид ловит его, пойман вместе с ним. Его охватывают одиночество, грусть, чувство вины и внезапно – сильный гнев на Веру. Она должна была все понять. Краткое безумное счастье по воле случая, благодаря обману. Он, как античный бог в обличье земного существа, снизошел к дитяти человеческому. В этом было благородство, красота. Казалось, Вера с этим смирилась, он был уверен. Что с ней произошло? Она не давала о себе знать три года после его отъезда – ни строчкой, ни словом, ни через посредника. Все было понятно, все встало на свои места. Такое приятие неизбежного он считал ее заслугой. И вдруг это письмо! Лишь по счастливой случайности оно не попало в руки Амелии. И не только письмо. Вера сама здесь, преследует его на этом горном озере, где в июле собирается весь свет. Как это пошло! Леонид думает со злостью: Вера – всего лишь «умная израэлитка». Каких бы высот эти люди ни достигали, в конце концов у них что-то не ладится. Преимущественно – не хватает такта, этого тонкого искусства не причинять ближним своим душевных неудобств. Почему, например, его друг и сокурсник, завещавший ему великолепный фрак, застрелился в соседней комнате, в восемь часов вечера, когда все дома? Разве он не мог сделать это в другом месте или в то время, когда Леонида не было поблизости? Но нет! Всякий поступок, даже самый отчаянный, нужно подчеркнуть и поставить в жирные кавычки. Всегда слишком много или слишком мало! Доказательство – столь характерный недостаток такта. Ужасно бестактно со стороны Веры – приехать в июле в Сен-Жиль, где Леонид проведет с Амелией две недели своего тяжелым трудом заработанного отпуска, о чем она, Вера, конечно, знала. Предположим, он встретит ее на пароходике – что ему тогда делать? Ясно, что он будет делать: не узнает Веру, не поздоровается с ней, будет беззаботно смотреть мимо нее и, не моргнув глазом, весело разговаривать с Амелией и друзьями. Но как дорого ему это обойдется! Это будет стоить ему нервов и самообладания на целую неделю короткого отпуска. Пропадет аппетит. Будут отравлены последующие дни. Придется срочно выдумать для Амелии убедительную причину уехать завтра днем из восхитительного Сен-Жиля. Но куда бы они ни отправились – в Тироль, на Лидо, к Северному морю, – повсюду его будет преследовать возможность, о которой он не решается думать.

Быстрое чередование этих мыслей заставило его забыть о письме. Но теперь его охватило внезапное любопытство. Он хочет знать, на что ему рассчитывать. Возможно, эти мрачные фантазии и опасения – лишь плод его легко возбудимой мнительности. Вероятно, прочитав письмо, он вздохнет с облегчением. Толстый летний шмель, такой же, как Леонид, пленник, нашел наконец щель в окне и жужжит на свободе. В убогой тесноте комнаты становится пугающе тихо. Леонид раскрывает лезвие перочинного ножа, чтобы разрезать конверт, но тут гудит старый пароход, маленький и шумный, – забытая игрушка ушедших времен. Слышно, как, вспенивая воду, стучат лопасти колеса. На миг застыв в неподвижности, узорчатая тень виноградной лозы вновь начинает свою причудливую игру на стене. Времени больше нет. Амелия нервничает, зовет его: Леон! Сердце колотится, пока он рвет письмо на мелкие кусочки и разбрасывает их…

Вечное возвращение! Действительно, есть тут что-то в этом роде, удивился Леонид. Сегодняшнее письмо Веры возвращает постыдную для него ситуацию, возникшую пятнадцать лет назад. Исходную ситуацию греха – перед Верой и Амелией. Все полностью совпадало. Почта пришла в присутствии его жены – тогда и сегодня. Лишь теперь он прочел на обратной стороне конверта адрес отправительницы: «Вера Вормзер, loco»[110]. Далее следовало название гостиницы около парка, которая находилась поблизости, через две улицы. И тогда, и теперь Вера приехала, чтобы найти его, застать врасплох. Только вместо летнего шмеля с ним делили плен несколько старых, осенних, астматически жужжащих мух. Леонид услышал свой тихий смех и удивился. Этот страх, эти замирания сердца не просто постыдны – да он глупец. Разве не мог он на глазах у Амелии спокойно разорвать письмо, прочитанное или непрочитанное?! Докучное прошение от общественности, как сотни других, не более того. Пятнадцать лет, нет – пятнадцать и три года! Легко сказать. Но восемнадцать лет – это постоянное превращение. Период жизни, который полностью меняет человека; любые проступки растворяются в этом океане времени, как трусость и непристойность – в любви. Какая же он тряпка, если не смог освободиться от этой мумиеподобной истории, если из-за нее на все утро потерял душевный покой – он, пятидесятилетний, на вершине своего жизненного пути! Все зло, решил он, в двойственности его души. Она оказалась одновременно мягкой и ветреной. Всю жизнь он страдал от «испорченного сердца». Правда, эта формула – он сам чувствовал – грешила против хорошего вкуса, но удачно выражала нездоровое состояние его души. Однако не была ли пугающая чувствительность к бледно-голубому женскому письму доказательством угрызений совести, тонкой натуры джентльмена, которая по прошествии столь долгого времени не может смириться с безнравственным поступком, простить его себе? На этот вопрос Леонид мгновенно и безоговорочно ответил утвердительно. Он одобрил самого себя с некоторой грустью, поскольку за все время его брака с Амелией он, по общему мнению красивый и соблазнительный мужчина, помимо страстного эпизода с Верой мог упрекнуть себя только в девяти-одиннадцати мелких любовных интрижках.

Он глубоко вздохнул и улыбнулся. Теперь он покончит с Верой навсегда. Доктор философии фрейлейн Вера Вормзер. Уже в выборе профессии волнующе проявилась склонность к превосходству. (Фрейлейн? Нет, надо надеяться – фрау. Замужем и не вдова.) В открытое окно видно было облачное небо. Леонид решительно надорвал конверт. Но разрыв был лишь в два сантиметра, когда его руки замерли. Теперь происходило противоположное тому, что случилось в Сен-Жиле. Тогда он хотел распечатать письмо, но разорвал. Теперь хотел разорвать письмо, но распечатывает. С порванного листка насмешливо смотрели на него несколько строчек бледно-голубого женского письма.

Наверху, в начале, уверенными четкими штрихами была написана дата: «7 октября 1936 г.». Сразу видно математика, рассудил Леонид; Амелия ни разу в жизни не датировала письмо. Затем он прочел: «Уважаемый господин заведующий отделом!» Хорошо! Против этого сухого обращения нечего возразить. Оно закончено и тактично, хотя, пожалуй, за этим скрывается тонкая, но явная насмешка. Во всяком случае, это «уважаемый господин заведующий отделом» не дает оснований опасаться чего-то слишком интимного. Почитаем дальше.

«Я вынуждена обратиться к Вам с просьбой. Речь идет не обо мне, а об одном талантливом молодом человеке, который по всем известной причине не может продолжать обучение в гимназии в Германии и хотел бы закончить его здесь, в Вене. Как я слышала, осуществление и облегчение такого перевода находится, многоуважаемый господин, в Вашем особом ведении. Так как здесь, в моем бывшем родном городе, я не знаю никого, кроме Вас, я считаю своим долгом обратиться к Вам с этим крайне важным для меня делом. Если Вы готовы исполнить мою просьбу, служащим Вашего ведомства достаточно известить меня об этом. Тогда в назначенное Вами время этот молодой человек засвидетельствует Вам свое почтение и даст необходимые сведения. Глубоко Вам благодарная Вера В.».

Леонид прочел письмо от начала до конца два раза без остановки. Потом засунул его в карман, осторожно, как драгоценность. Он чувствовал такую слабость и усталость, что ему трудно было открыть дверь и выйти из своей темницы. Каким до смешного ненужным казалось ему теперь мальчишеское бегство в эту тесную комнатушку! Незачем было в смертельном страхе скрывать письмо от Амелии. Леонид мог оставить письмо на столе, а она – взять его. Это было самое невинное письмо в мире – самое коварное в мире письмо. Такие прошения о протекции и вмешательстве он получал по сотне в месяц. Но в этих лаконичных и прямых строках были отстраненность, холод, точно отмеренная осмотрительность, перед которой Леонид чувствовал себя нравственно умаленным. Когда-нибудь – кто знает? – всплывет на Страшном суде такой коварный отточенно-бесстрастный документ, понятный только кредитору и должнику, убийце и жертве, для всех остальных незначительный по содержанию, но для пострадавшего ужасный вдвойне из-за своей невинной оболочки. Бог знает какие внезапные легкомысленные фантазии и припадки могут поразить высокопоставленного чиновника посреди великолепного октябрьского дня! Откуда возникла в этом обычно невинном, чистом сознании мысль о Страшном суде? Леонид уже знал письмо наизусть. «…Находится, глубокоуважаемый господин, в Вашем особом ведении». Так оно и есть, глубокоуважаемый господин! «…Считаю своим долгом обратиться к Вам с этим крайне важным для меня делом». Сухой стиль заявления, и все-таки для понимающего, для виновного – фраза тяжелая, как мрамор, и тонкая, как нежная паутина. «…В назначенное Вами время этот молодой человек засвидетельствует Вам свое почтение и даст необходимые сведения». Необходимые сведения! В этих двух словах раскрывалась бездна, и они же затуманивали ее. Этими словами гордились бы и правовед, и прокурор.

Леонид был оглушен. После вечности восемнадцати лет правда настигла наконец защищенного со всех сторон человека. Для него не было выхода, некуда отступать. Он не мог больше уклоняться от правды, которой открылся в минуту слабости. Теперь мир изменился для него до основания, и он для мира тоже изменился. Последствий такого превращения нельзя было предвидеть, он не мог разумно судить о них в угнетенном состоянии духа.

Простое прошение! Но в этом простом прошении Вера объявляла ему, что у нее есть взрослый сын, его сын.