Почта лежала на накрытом для завтрака столе. Внушительная пачка писем, поскольку Леонид отпраздновал недавно свое пятидесятилетие и ежедневно приходили поздравления от опоздавших друзей. Леонида действительно звали Леонидом[108]. Этим именем, сколь героическим, столь и тягостным, он был обязан своему отцу, бедному учителю гимназии, который, помимо имени, оставил ему в наследство полное собрание сочинений греческих и латинских классиков и десятилетний комплект «Тюбингенских исследований по классической филологии». К счастью, торжественное «Леонид» легко сокращалось до обиходного «Леон». Друзья так и звали его, и Амелия к нему обращалась только так, мелодично растягивая второй слог на высокой ноте.

– Ты несносно популярен, Леон, – сказала она. – Снова по меньшей мере дюжина поздравлений.

Леонид смущенно улыбнулся жене, будто извиняясь за то, что ему удалось дожить до пятидесяти, достигнув вершины блестящей карьеры. Уже несколько месяцев, как он стал заведующим отдела в Министерстве религии и образования и оказался таким образом в числе сорока-пятидесяти чиновников, действительно управлявших государством. Белыми холеными руками Леонид рассеянно перебирал пачку писем.

Амелия медленно вычерпывала ложечкой грейпфрут. Больше она по утрам ничего не ела. Накидка соскользнула с ее плеч. Амелия сидела в черном купальном трико, в котором ежедневно занималась гимнастикой. Стеклянная дверь на террасу была полуоткрыта. Было довольно тепло для этого времени года. Со своего места Леонид далеко за морем садов западного пригорода Вены видел склоны гор на окраине. Он внимательно оглядел ландшафт; природа сильно влияла на его настроение и работоспособность. Стоял теплый октябрьский день, своей причудливо-неестественной моложавостью похожий на день апреля. Над виноградниками окраины быстро плыли плотные облака – белоснежные, с резко очерченными краями. Там, где небо оставалось чистым, оно показывало голую, в это время года почти бесстыдную весеннюю синь. Сад перед террасой лишь слегка поблек, упрямо сохраняя по-летнему пышную листву. Легкие ветерки, как уличные озорники, резвились и дергали за листья, крепко уцепившиеся за ветки.

«Очень хорошо, – подумал Леонид, – пойду на работу пешком». Он снова улыбнулся. Это была странная двусмысленная улыбка, восторженная и насмешливая одновременно. Когда Леонид был всем доволен, он улыбался насмешливо и восторженно. Как многие другие здоровые, хорошо сложенные красивые мужчины, достигшие высокого положения в обществе, он в первые утренние часы был всем доволен в жизни и безоговорочно принимал ход вещей, иногда довольно извилистый. Сходным образом из пустоты ночи переходишь по мостику легкого, каждый раз нового удивления к полному осознанию своего жизненного успеха. А успех очевиден: сын бедного учителя восьмой степени в гимназии! Никто, без семьи, без имени… нет, хуже – обремененный претенциозным именем. Каким грустным, холодным было время учебы! С трудом проталкиваться вперед со скудной стипендией и грошовым заработком домашнего учителя у богатых, толстых, бездарных мальчишек! Как это тяжело – скрывать голодный блеск в глазах, когда ленивого воспитанника зовут к столу! Зато в пустом шкафу висит фрак. Новый, отличный фрак; только чуть-чуть пришлось кое-где подправить. Собственно, этот фрак – наследство. Соученик и сожитель по квартире оставил его Леониду по завещанию и в соседней комнате пустил себе пулю в лоб. Словно в сказке, эта официальная одежда станет решающей вехой на жизненном пути студента. Владелец фрака был… умным израэлитом (так осторожно называет его – даже мысленно – тонко чувствующий Леонид, испытывая отвращение к слишком откровенному выражению некоторых неприятных фактов). В те времена дела у этих людей шли настолько хорошо, что они могли позволить себе такой изысканный мотив для самоубийства, как философия мировой скорби.

Фрак! Тот, у кого он был, мог посещать балы и другие общественные мероприятия. Тот, кто хорошо выглядит во фраке и обладает, как Леонид, особым талантом танцора, сразу вызывает симпатию и легко проникает в женское общество, знакомится с блистательными молодыми дамами, получает приглашения в лучшие дома. По крайней мере, так было в том удивительном волшебном мире, где существовала социальная иерархия, а победитель, избранник мог достичь недостижимого. Карьера бедного домашнего учителя началась с чистой случайности – с подаренного ему билета на большой танцевальный вечер. Фрак самоубийцы приобрел таким образом провиденциальное значение. Отдав его вместе с собственной жизнью, отчаявшийся идеалист помог счастливому наследнику на пороге блестящего будущего. При этом Леонид вовсе не погиб при Фермопилах своей бедной юности от натиска численно превосходящей надменной аристократии. Не только Амелия, но и другие женщины утверждали, что никогда не встречали такого бесподобного танцора и вряд ли когда-нибудь встретят. Нужно ли говорить, что царством Леонида был вальс – легкий, парящий, с поворотами налево, нежный, зыбкий вальс? В летящем двухшаговом вальсе той удивительной эпохи ведущий даму мастер любви мог еще проявить себя, в то время как (по мнению Леона) хаотическая толкотня – танцы современного человека толпы – представляют собой лишь механические движения частей тела в тесном помещении.

Когда Леонид вспоминает о своем шумном успехе танцора, на его лице с красными губами, блестящими зубами и мягкими светлыми усиками играет характерная двусмысленная улыбка. Несколько раз за день он принимает позу вечного любимца богов. Если б его спросили о его «мировоззрении», он честно сказал бы, что единственная цель и смысл мироздания состоит в том, чтобы вести из ничтожества к вершинам подобных ему любимцев богов, наделять их властью, почестями, блеском и роскошью. Не является ли его собственная жизнь исчерпывающим и приятным доказательством того, что именно в этом заключается смысл бытия? В его убогой студенческой квартире за стенкой раздается выстрел. Леонид получает в наследство совсем новый фрак. И дальше все идет как в балладе. Во время карнавала он посещает несколько балов. Он прекрасно танцует, хотя никогда не учился. Падает дождь приглашений. Уже через год он входит в круг молодых людей, которые нарасхват. Когда в зале называют его классическое имя, у всех на устах появляется благосклонная улыбка. Трудно добывать оборотный капитал для такого рода публичной двойной жизни. Это удается благодаря его усердию, выносливости и неприхотливости. Он досрочно сдает все экзамены. Блестящие рекомендации открывают ему врата государственной службы. Он быстро добивается расположения начальников; они не могут нахвалиться его любезностью, ловкостью и скромностью. Несколько лет спустя его, на зависть многим, переводят в центральные органы власти, куда попадают обычно люди из лучших семейств или по протекции. А потом – безумная любовь восемнадцатилетней красавицы Амелии Парадини…

Легкое удивление, которое охватывало его каждое утро при пробуждении, вполне оправданно. Парадини?! Не ошибетесь, услышав это имя. Да, действительно, речь идет об известной во всем мире фирме Парадини, которая владеет отраслевыми филиалами во всех мировых центрах. (С тех пор, конечно, акционерный капитал поглотили крупные банки.) Но двадцать лет назад Амелия была самой богатой наследницей в городе. И никто из значительно превосходивших Леонида претендентов из родовой знати и крупных промышленников не завоевал юную красавицу; это удалось ему, сыну вечно голодного преподавателя латыни, юнцу с пышным именем Леонид, у которого не было ничего, кроме фрака – красивого, по фигуре, но напоминавшего о смерти. Впрочем, слово «завоевал» – неточность. Если присмотреться к этой любовной истории, то не он ее добивался – это она его домогалась, ухаживала за ним. Упрямая, энергичная молодая девушка вышла за него замуж, преодолев ожесточенное сопротивление всех своих родных с их многомиллионным состоянием.

И сегодня, как каждое утро, она сидит напротив него – Амелия, самый большой успех в его жизни. Странно, но основа отношений между ними не изменилась. Он все еще чувствует себя опекающим, дарящим, дающим, несмотря на семейное богатство, которое всюду окружает его простором, теплотой и уютом. Впрочем, подчеркивает Леонид с неподкупной строгостью, собственность Амелии он не рассматривает как свою. С самого начала он возвел высокую стену между этими, весьма неравными, Твое и Мое. В этой прелестной, слишком большой для двоих вилле он считает себя оплачивающим жилье пансионером; для поддержания одинакового уровня жизни он тратит всю свою зарплату государственного служащего. С первых дней брака он неуклонно настаивал на этом разделении. С понимающей улыбкой Амелия восхищалась мужской гордостью своего возлюбленного, своего избранника. Недавно он достиг вершины своей жизни и теперь медленно пойдет вниз по лестнице. В пятьдесят лет он обладает тридцативосьмилетней женщиной, все еще ослепительно красивой. Он смотрит на нее.

В трезвом разоблачающем свете октября обнаженные плечи и руки Амелии сияют безупречной белизной – ни пятнышка, ни волоска. Этот аромат, эта белизна мрамора – следствие не только благородного происхождения, но и постоянной заботы, косметики, к которой Амелия относится так же серьезно, как к богослужению. Ради Леонида она хочет оставаться молодой, красивой и стройной. Да, стройной прежде всего. А это требует постоянной строгости к себе. С крутой тропы этой добродетели Амелия не отступит ни на шаг. Под черным трико вырисовываются ее маленькие, упругие и острые груди. Грудь восемнадцатилетней девушки. Мы платим за эти девичьи груди бездетностью, думает мужчина. И сам удивляется этой мысли, поскольку, храбро защищая свои удовольствия и покой, он никогда не высказывал желания иметь детей. На секунду он погружает взгляд в глаза Амелии. Сегодня они зеленоватые и очень светлые. Леонид хорошо знает этот переменчивый и опасный цвет. В определенные дни у его жены меняется цвет глаз, в зависимости от времени года. Однажды он назвал их «апрельскими глазами». В это время надо быть осторожным. Скандалы витают в воздухе и возникают безо всякой причины. Впрочем, именно глаза странно противоречат девичеству Амелии. Они старше, чем она сама. Подрисованные брови делают взгляд застывшим. Синеватые тени усталости окружают эти глаза первыми предвестиями старости. Так в самых чистых комнатах в определенных местах скапливаются пыль и копоть. В прикованном к нему женском взгляде видна какая-то опустошенность.

Леонид отвернулся. Амелия сказала:

– Ты не хочешь посмотреть почту?

– Скучно, – пробормотал Леонид, с удивлением разглядывая пачку писем, на которой лежала его рука, медля и будто отталкивая.

Наконец он, как карточный игрок, веером разложил перед собой дюжину писем и осмотрел их с опытностью чиновника, который умеет с полувзгляда определять ценность нового поступления. Всего одиннадцать писем, десять напечатаны на машинке. В однотонном ряду призывно светилось одиннадцатое – письмо, написанное от руки бледно-синими чернилами. Длинное письмо, женский почерк, строгие прямые буквы. Леонид невольно опустил голову, чувствуя, что бледнеет. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя. Его руки замерли; он боялся, что Амелия спросит его о бледно-голубом письме. Но Амелия ни о чем не спросила. Она внимательно смотрела в газету, лежавшую рядом с ее прибором, так смотрит на газеты человек, который чувствует себя обязанным следить за надвигающимися тревожными событиями. Чтобы не молчать, Леонид выдавил из себя:

– Ты права… ничего, кроме поздравлений.

Потом жестом карточного шулера сложил письма и с показной небрежностью засунул в карман. Руки слушались его лучше, чем голос. Не отрывая взгляда от газеты, Амелия сказала:

– Если хочешь, Леон, я отвечу за тебя на этот пошлый вздор…

Но Леонид уже встал, он полностью овладел собой. Разгладил свой серый пиджак, выдернул из рукавов манжеты, уперся руками в тонкую талию и несколько раз встал на цыпочки, проверяя гибкость и упругость своего великолепного тела и испытывая от этого удовольствие.

– Как секретарша ты для меня слишком хороша, радость моя. – Он улыбнулся восторженно и насмешливо. – Это одним махом сделает моя молодежь. Надеюсь, сегодня тебе будет чем заняться. И не забудь: вечером мы идем в оперу.

Он наклонился и с утрированной сердечностью поцеловал ее волосы. Она посмотрела на него. Ее взгляд был старше ее самой. Лицо было узким, розовым и восхитительно гладким. Оно сияло золотистой гладью, той неразрушимой пленительной гладкостью, о которой она так давно заботилась.