Чудо случилось уже после того, как Фиала сподобился небесных таинств. Он принял их с полным сознанием, но с холодной деловитостью, как лекарство, хотя и божественное. Ночью, казалось, он был в агонии, и старший врач распорядился дать ему спокойно умереть. Конец, вероятно, наступит к полудню. Это происходило во вторую неделю декабря. Его оставили нестриженым, и во время дневного осмотра профессор на умирающего даже не взглянул. Наконец после обеда санитар вошел в палату проверить, нужно ли вызвать младшего ординатора, чтобы констатировать смерть. Санитар не любил эту неприятную возню и, согласно инструкции, решил поскорее избавиться от трупа.

Действительно, десятью минутами позже он вошел в комнату ассистента, но сообщил ему, что больной не умер, а сидит в постели и внятно и отчетливо просит молока. Врач не на шутку рассердился на упрямца. Бывало, конечно, что ошибались во времени, но столь явную неточность благожелательство природы никогда еще не допускало. Ассистент рассматривал это дело, как высокопоставленный чиновник, который в отношении одной из сторон допустил формальную погрешность; чтобы не выдать смущения, он держался непринужденно, как ни в чем не бывало. Ему представлялось, что не только медицина – сама власть просто опозорена. Конечно, умирающий в постели не сидел – это, видимо, санитару померещилось, – но нельзя было отрицать, что больной ясно и отчетливо просит молока. Ассистент мгновенно сориентировался в новой ситуации. Правда, редко случается, чтобы человек в таком возрасте прямо пред вратами Гадеса решил повернуть обратно, но это был именно такой случай, и на таком вот «случае» можно сохранить подмоченный, казалось бы, авторитет. Доктор – стоит, между прочим, заметить, что он начал блестящую карьеру и надеялся через год получить доцентуру, – доктор безо всяких церемоний хриплым ворчливым голосом пропел хвалебную песнь самому себе, что допускал обычно только в своей частной практике. Он установил, что хотя легкие, сердце, весь организм совершенно изношены, они все-таки имеются в наличии; что зрачки остро реагируют на свет, язык способен к членораздельной речи и сознание больного не помутилось. В будущем доценте проснулось веселое любопытство, научный интерес, азарт игрока; пока он в упоении набрасывал на листке бумаги названия всяких болеутоляющих, укрепляющих и тонизирующих средств и способы их применения, в голову ему приходили приятные мысли о соответствующих случаю публикациях. Ассистент был молод; в его характере практичность и литературное честолюбие еще удерживались в равновесии.

В течение последующей недели действительно создавалось впечатление, что с помощью инъекций, лекарств и хорошего питания жизнь умирающего можно продлить и даже спасти, поскольку симптомы его болезни постепенно исчезали. Иллюзия эта развеялась, когда за несколько дней до Рождества у пациента обнаружили, при бьющемся еще сердце, общее заражение крови.

Теперь организм Фиалы стал настоящим «медицинским случаем», почти сенсацией. Ведь больной никак не умирал.

День ото дня возрастал интерес врачей, и каждое утро в коридоре вывешивали бюллетень, будто не кладовщик Фиала, а великий герой боролся со смертью. Мельчайшие подробности выслушивали с огромным вниманием и передавали дальше.

Например: пациент, несмотря на мучительную боль, отказывается от морфия. В часы, когда сознание его затуманено, он сползает с постели и что-то ищет. Он никогда не отказывается от еды, хотя внутренности его – сплошная огромная рана, сплошной кипящий гнойник. К реальным фактам примешивались, естественно, легенды, которые находили особый отклик у вахтеров и санитаров больницы. Они приписывали бедняге Геркулесову силу. Будто бы, схватив сухой, как у скелета, рукой одну из сестер, он чуть не сломал ей кость. Она сама могла это подтвердить в любое время.

Господину Вотаве, много лет знавшему больного, оставалось только покачивать головой. Кто бы мог подумать: такой подкаблучник! Всегда так боялся своих женщин, а теперь не хочет умирать!

Между тем сгорающее и гниющее тело лежало, не зная о своей славе, как музейный экспонат агонии. Сострадательные люди охотно прикончили бы его. Но даже в бессознательном состоянии он отбивался, когда чувствовал близость шприца с морфием.

Целые дни в палате с этим музейным экспонатом копошился народ. Любопытствующие больные и посетители, санитары, врачи входили и выходили. Профессора приводили сюда студентов и пытались объяснить им этот особенный случай. Психиатры тоже не преминули взглянуть на Фиалу: не выдаст ли в бреду так медленно отмирающая душа что-нибудь подходящее из глубочайшей глубины своей? Здесь будто рассматривали смерть под лупой времени.

Преподавал тогда в университете один старый господин, скандинав Корнелиус Кальдевин, очень известный и востребованный кардиолог. Общение с ним необъяснимым образом придавало мужества пациентам совершенно независимо от их плохого или хорошего состояния. Эта вселяющая отвагу сила внушения была, вероятно, особым талантом Кальдевина, воспитующим и спасающим души. Ведь на самом деле он был затесавшимся в медицину теологом, и подпольный теолог с возрастом проявлялся в нем все ярче. Коллеги посмеивались над легким налетом эзотерики, импровизационностью, элегантностью и универсализмом его лекций. Он был гениальным диагностом, светилом науки, успешным исследователем, врачом с богатым опытом, поэтому ему легко прощали «ненаучные» замечания и вольные аналогии. Кальдевин с несколькими студентами тоже пришел к лежбищу Фиалы. Возвышенная красота была в том, как старый врач положил на лоб страждущего руку, которую убрал только перед уходом. Говорил он тихо, почти шепотом, хотя обычно в палате говорили громко, не предполагая, что больной слышит и понимает.

Вот что говорил Кальдевин, насколько можно было понять, ибо говорил он шепотом, а порой к тому же неразборчиво и с запинками:

– Взгляните только… господа… взгляните на это сердце. – Он пощупал пульс. – Пожалуй, оно еще работает… кое-как работает… друзья мои… сердце человека… теперь… это не только… анатомическое сердце… функционирующий орган… машина, как мы учили… мотор жизни, независимо от желания человека… и так далее… господа… есть в нас нечто… это царь сердца.

– «Сердцной царь»![58] – выкрикнул кто-то наглым голосом.

Пошутил один из студентов. Испуганный старик внезапно умолк. Он встретился взглядом с карьеристом-ассистентом. Это совсем его смутило, и он не смог больше сказать ни слова.

В приступе необъяснимой ярости ассистент прошипел себе под нос:

– Шут!

В этот же час два молодых человека вышли из ворот на Альзерштрассе: доктор Бургшталлер – тот самый, что в День поминовения усопших принимал Фиалу в больнице, – и его коллега и одногодка доктор Каппер. Они зашли в кафе. Каппер маленькими глотками пил молоко.

– Противная история с этим бессмертным!

Бургшталлер не разделял мнения своего коллеги. Другие люди тоже не умирали по команде медицинского факультета. Каппер почувствовал, что его неправильно поняли.

– Послушай! Я о другом. Посмотри на настоящего пролетария перед смертью. Возвышенное зрелище. Он не боится, у него нет долгов. Дело закрыто. Он покорен, доволен, спокоен. Все пролетарии умирают одинаково. Только обыватели умирают по-разному. Даже самые мелкие. У каждого мещанина – свой способ противиться смерти. Это оттого, что вместе с жизнью он боится потерять что-то еще. Банковский счет, тощую сберегательную книжку, уважаемое имя или шаткий диван. У мещанина всегда есть тайна…

Каппер смотрел прямо перед собой, изумленный и торжествующий. Темная, но убедительная сентенция ему удалась. Бургшталлер опорожнил вторую рюмку коньяка и предостерег коллегу:

– Осторожно, Каппер! Ты входишь в политический фарватер, а стоит ли драться уже в одиннадцать утра?

– Это вовсе не политика!

– Тогда литература. В этом я не разбираюсь.

Следует заметить, что Каппер уже опубликовал в радикальных эстетских журналах несколько изделий своего пера. Остро отточенные продукты мысли, блестящий стиль. Взяв слово, Бургшталлер с добродушным видом взглянул Капперу прямо в лицо:

– Дорогой мой! Ты говоришь о морали умирания! До сего дня я думал, что действительно не хочет умирать только одно племя человеческое. Хочешь знать какое? Вы, евреи!

Каппер смотрел на стакан с молоком. Он был не в настроении поддерживать эту тему. Что смыслит в этом Бургшталлер? Не то чтобы он, Каппер, хотел уклониться! Это не в его характере. Все работы он подписывал своим настоящим именем «Иона», хотя ничего не стоило переделать его в «Йозефа». Поэтому он с безразличием перенес нападки Бургшталлера и заговорил о том, что его занимало:

– Вчера я сам пробыл десять минут с этим Фиалой. Интересно было понаблюдать за таким вот медицинским казусом. Просто мещанин! Не более чем закоренелый мелкий буржуа! Но какое лицо у него было! Микеланджело! – думаю я про себя, и еще: самые простые обыватели в таком состоянии становятся «пластичными». Тут он начинает говорить – конечно, в беспамятстве. И что он говорит! Я просто окаменел, честное слово!

Бургшталлер пил третью рюмку.

– «Исполнилось!» Не могу поклясться, что прозвучало именно так, а не «исполнено» или «уже исполнилось». Да что там! Сотню раз он прохрипел: «Исполнилось!»

Тут Бургшталлер со злостью ударил ладонью по столу:

– Замолчи наконец, старая баба! Хватит морочить мне голову болтовней медсестер и сказками санитаров! Не хочу ничего слышать сегодня об этой дрянной больнице! Посмотри лучше на улицу!

И в самом деле! На улице жизнь била ключом. Ни снег, ни грязь не препятствовали бурному движению. Жизнь приняла вид сотен обнаженных до колен женских ног, роскошно-томной мелодии коих Бургшталлер внимал с дрожащими губами. Разговаривая дальше, он не мог отвести взгляд от окна.

– Что ты делаешь сегодня вечером?

– Я? Сегодня вечером? А что?

Бургшталлер все смотрел в окно.

– Вот человек! С ума сошел? Сегодня ночью – Новый год! Слава, победа и месть! Завтра я не работаю, праздник! Каппер! Знаешь что? Приходи сегодня вечером!

Но врач Каппер надменно и печально опустил взгляд:

– Не могу. Я должен работать.

В эти дни госпожа Фиала не искала уединения на кухне. Она навещала соседей, сидела у жены привратника, у лавочницы, и чем больше находила сочувствия, тем больше плакала. Она всем рассказывала о мучительных страданиях, которые испытывала и днем и ночью. Однажды она смотрела безумными глазами на его шляпу. В другой раз тут висел его пиджак, тихий и пустой; вдруг он будто наполнился упреками и укорами, и она упала в обморок. Потом он ей «являлся».

Заметно было, что, пока кипела эта долгая и странная агония, госпожа Фиала уже считала своего мужа отрезанным ломтем. Иногда она снова смотрела на людей насмешливо и кричала им сердито, что – они еще увидят! – муженек ее может выздороветь и подшутить над этим злым миром. Но и в таком настроении она плакала – плакала механически и регулярно.

Не так регулярно и со временем все реже навещала она больного. Она ничем не могла ему помочь, путь далекий, она стара, трамвайные билеты дорогие, приносить еду не имело смысла, и, самое главное, его вид так потрясал ее, что каждый раз она заболевала от страха.

Из трех близких родственников только Францль дни и ночи проводил в больнице. Сначала его хотели оттуда спровадить, но он умел быть полезным, и, когда приходили инспекторы, санитары брали его под свою защиту.

Счастье еще, что жалованье Фиалы продолжали выплачивать, и фирма по собственному почину выслала наградные – три миллиона. Старуха, по ее словам, уже потратила часть этой суммы на погребение. Ясно ведь, что ее супругу подобали хорошие похороны третьего класса и что, вопреки обстоятельствам времени, могила должна быть заметной.

К сожалению, душа госпожи Фиала была настолько же близорука, насколько глаза – дальнозорки и малопригодны для чтения. Теперь, когда она жила только с Кларой и не нужно было выгораживать сестру, все сильнее становились страх перед нею и беспомощная ненависть: Мария чувствовала, что навсегда остается беззащитной перед этой злыдней.

Она до сих пор ничего не сказала Кларе. Но так трудно было разбирать печатный текст, так трудно понять напичканный оговорками и ограничительными условиями язык «Тутелии»! Часами сидела она в кухне и читала по буквам. Но сколько ни передвигала она очки, сколько ни протирала их краем фартука, каждое напечатанное предложение туманилось перед глазами бессмыслицей. Клара моложе, зрение у нее острее и голова лучше соображает. Всегда она, умница, хорошо училась, хорошо считала. Но как раз ум ее был опасен. Еще какое-то время госпожа Фиала боролась самостоятельно. Но с каждым днем становилось все очевиднее преимущество Клары – когда та возвращалась домой, бросала в угол сверток с добычей, носилась как угорелая по кухне, вглядывалась в горшки, обнаруживала кражу и вторжение в ее чемодан и шумно скандалила в коридоре.

Однажды вечером госпожа Фиала не смогла больше выносить неизвестности. Она показала сестре страховой полис. Клара вышла из квартиры и развернула документ под лампой на лестничной площадке. Косо, почти под ухом были завязаны уголки ее грязной косынки, она щурилась, сопела носом, из открытого рта вылез жадный язык. Она прочла полис два, три раза, потом сунула его в карман.

– Пойду с ним к моему господину доктору.

Госпожа Фиала спросила недоверчиво:

– Что ты хочешь сделать, Кларинка?

Но та рассмеялась и готова была с возмущением бросить бумагу в лицо сестре.

– Вот! Ты думаешь, я хочу забрать твою мелочишку? Ты ведь ничего не получишь!

Голос смиренной Марии Фиала задрожал:

– Что ты говоришь? Почему я ничего не получу?

Клара сказала язвительно, не скрывая торжества:

– Потому что так написано! Если Карл умрет до пятого января, ничего не получишь…

Глубокая обида захлестнула Клару, когда она снова положила полис в карман:

– Только потому, что я честная, добрая женщина, только поэтому я пойду к господину доктору.

Госпожа Фиала вернулась в кухню. Она села на ящик, на котором всегда сидел Францль, и попыталась понять, ухватить мысль. Полчаса спустя все померкло в ее серой душе. Электрическим током проходил по ее телу страх – так сильно, что на кончике языка она ощутила металлический привкус. То был первый и единственный в ее жизни страх перед Богом.

Совершалось что-то огромное. Такое нельзя было даже вообразить. Ее муж, который давно уже был мертв, не умирал. Из-за страховки он не отпускал от себя жизнь. Ради нее, Марии, которая давно от него отказалась, предала его. Пошатываясь, коротко и бессмысленно вскрикивая, она, как была, без пальто, выбежала на зимнюю улицу. Привратник и лавочница смотрели ей вслед.