Утром меня разбудил храп орка. Нет, он не устроился спать рядышком со мной. Свят-свят! Просто эта свинья храпела так громко, что слышно было из гостиной на первом этаже. Впрочем, я хорошо выспался, и разбудить меня могло что угодно.

По всем канонам, в любой культуре, человека и даже не человека после трудов на благо твоей безопасности нужно покормить. Так что я быстро принял душ и направился на кухню жарить омлет. Если вспомнить вчерашнюю пиццу, моя стандартная сковорода уже не внушала доверие. Пришлось лезть в шкаф и доставать оставшегося после прошлого хозяина чугунного монстра.

Сегодня у нас на завтрак так называемый холостяцкий омлет. Всякая разная мясная и не только нарезка ложится на тертый сыр и заливается взбитым десятком яиц. Все это накрывается крышкой и оставляется томиться. Зелени у меня не было, так что обойдемся без ресторанной подачи.

— Ты умеешь готовить! — прогудел от двери орк, заставив меня вздрогнуть.

Интересно, это он у Иваныча нахватался дурных привычек подкрадываться или я в последнее время стал слишком рассеянным?

— А ты нет?

— Вообще, — грустно вздохнул здоровяк, — а вот пожрать люблю. Кофе есть?

Кто бы сомневался, проглот ты этакий.

Вслух я, конечно, ничего говорить не стал, а просто улыбнулся:

— Конечно, через пару минут будет.

— Шикарно, — оскалился орк и, плюхнувшись на жалобно скрипнувший стул, подтащил к себе сковороду, игнорируя предоставленную в его личное пользование тарелку.

— Не борзей, — встревожился я и быстро отделил себе четверть омлета.

Взгляд орка на сковороду стал печальней.

Во время завтрака я, как радушный хозяин, не стал отвлекать гостя вопросами, но, похоже, буквально излучал нетерпение. Бисквит, закончив пожирать омлет с половиной обильно намазанной маслом буханки хлеба, горестно вздохнул. Отхлебнув из чашки кофе, он заговорил:

— Насчет детей. Ты ведь знаешь, что с рождаемостью у магов все ой как непросто?

— Слышал, что трудно забеременеть.

— Да, — кивнул орк, — но это только часть правды. Так сказать, официальная версия. Если копнуть глубже, все намного печальнее. Плод внутри матери в магическом фоне развивается по-особому. Выношенные и рожденные в Женеве человеческие дети потенциально являются очень сильными магами, но ваша популяция еще не выработала генетический ответ на развитие в повышенном магическом поле. И мутации иногда принимают взрывной характер. Очень часто это сказывается на внешности. Иногда рождаются мутанты, прямо как в людях Икс. Видел эту киношку? Так вот там еще красавчики показаны.

— Да ладно? — искренне удивился я. — И где же они все?

— Таких Академия выкупает сразу, причем на последних неделях беременности. Матери рожают в академической лечебнице. Информация секретная, но твоего допуска достаточно. Надеюсь, ты серьезно отнесся к подписке о неразглашении?

— Более чем, — поспешил я успокоить друга.

— Те, кто родился внешне нормальным, — продолжил орк, — до четырнадцати лет ничем не отличаются от обычных людей, а после родителям предлагают отдать их на стационарное обучение в Академию. При этом выплачивается серьезная премия как за будущего полезного городу чародея.

— Покупают, — мрачно констатировал я.

— На это можно посмотреть по-разному. Судя по твоему разговору с Кукольником, он думает именно так. Я же считаю, что город поступает правильно. Ты не видел этих детишек. Половина из них может раскатать меня в блин двумя жестами рук. Таких к жизни с обычными людьми — это я сейчас о живущих в Женеве магах — нужно готовить очень долго и вдумчиво. Ну типа как Супермена: большая сила — большая ответственность. Поверь, преподавателям приходится буквально вытравливать комплекс бога из голов этой школоты.

— Школоты? — уточнил я.

— Да, так мы называем воспитывающихся в Академии учеников, гаденыши еще те. Я из-за них даже Гарри Поттера дальше половины первого фильма смотреть не стал. Кстати, твои новые знакомцы цыгане серьезно так проредили ряды этой самой школоты.

— Каким же это образом? — ошарашенно спросил я.

— Среди них есть мастера проклятий похлеще гоблинских прядильщиков. Так вот, они проклинают своих детей особым проклятием, блокирующим магическое развитие. В итоге получается такой же недомаг, как все, кто переселяется в Женеву с большой Земли. Таким даже дар получить не светит.

— Круто, — все еще пребывая в шоке, отреагировал я.

— Да уж, ваша человеческая любовь к детям иногда ставит меня в тупик. Теперь неудивительно, что они прикрывают Кукольника, которого вполне разумные действия Академии почему-то доводят до бешенства. — Явно заметив скепсис в моих глазах, Бисквит добавил: — Поверь, Назар, я сам иногда преподаю школоте, никто там над ними опытов не ставит и извращениями не занимается. Все как бы не с точностью да наоборот. Гребаные детишки!

Ярость, с которой закончил свой посыл орк, вызвала у меня определенное доверие к его словам.

— Так, может, он и не связан с Академией, а просто нахватался слухов?

— А вот это вряд ли, — криво ухмыльнутся орк. — Твой след позволил нам взглянуть на все немного под другим углом. Я и сам удивляюсь, как не подумал об этом сразу. Откуда кто-то мог узнать ритуалы по призыву детей? Правда, с этим есть определенные неясности. Помнишь, как я удивился тому, что светляк сумел отразить его атаки?

— Помню, — хмыкнул я, — даже показалось, что этот факт тебя расстроил.

— Поверь, это не так. — Разволновавшийся орк даже стукнул себя кулаком в грудь. Раздался такой звук, будто кто-то долбанул булавой по бочке. — Я очень рад, что ты выжил! Просто странно все. Он привязал к себе уже пять теней. Причем не простых, а рожденных в Женеве будущих чародеев, да еще и через смерть родителей. И при этом его собственная тень осталась слабой. Это как-то…

Внезапно орк замер, словно на него скастовали какое-то замораживающее заклинание из игр. Затем он сделался салатовым.

— Йоу, Бисквит, ты там живой? — забеспокоился я.

— Рдурдарх… — зарычал здоровяк и добавил еще десяток слов вообще невоспроизводимых человеческими голосовыми связками, но наверняка предельно ругательных.

— Да что с тобой такое? — Мне стало еще тревожнее.

— Вот почему меня нельзя дергать кому ни попадя, — рыкнул орк, но вряд ли на меня, а куда-то в пространство.

— Ты вроде сам предложил помочь, — на всякий случай отбоярился я, потому что еще не видел артефактора в такой ярости.

Привык, понимаешь, что он почти плюшевый, но звериную орочью натуру не спрячешь за стильными маечками и бейсболками.

— Да я не о тебе, — чуть успокоившись, отмахнулся Бисквит. — Шеф так задергал меня, что мозги совсем не работают. Как можно было не сопоставить навыки Кукольника в шитье и легенду о Сшивателе теней. Ты представляешь, что это значит?

— Вообще без понятия, — честно признался я.

— У него пять теней. Еще одна, и он сможет сшить теневого голема. Поверь, эту тварь не то что наш светлячок — тотемный дух золотого дракона не отгонит. Так, мне нужно бежать. — Вскочив со стула, он дернулся к выходу с кухни, но тут же вернулся обратно. — Назар, услышь мои слова. Теневой голем — это страшно. Сиди тут и даже носа не высовывай. Защиту дома я тебе обновил, так что он вряд ли войдет, но она у тебя замыкается на контур, так что не вздумай открывать ни двери, ни окна. Еды у тебя до завтра точно хватит.

— Хлеба мало, — намекнул я на его монструозный бутерброд.

— Ничего, спечешь блинчики. — Впервые орк был таким серьезным, и меня проняло. — Я позвоню, как только что-то узнаю, но до тех пор из дома ни ногой. Понятно?

— Понятно, — машинально кивнул я, немного завороженный его непривычным напором.

А затем орк свалил из моего дома. Мне же не оставалось ничего другого, как пойти проверить запоры на окнах, черном выходе и люке, ведущем к оранжерее на крыше. И только после этого пришла мысль о Заряне.

На звонок она уже привычно не ответила. Тогда я сел за стол и на ноуте сочинил целое послание с очень жирными намеками в тех местах, где меня сковывала подсписка о неразглашении. В конце предложил Заряне, а если придется, то и Лене, на пару дней переехать ко мне. Отправив все это по мессенджеру, принялся ждать. Ответа не было минут десять. Затем пришло лаконичное «сама разберусь».

Внутренний циник тут же вякнул: «Баба с воза…» Обычно в такие моменты ему возражал такой же внутренний рыцарь, непонятно как заведшийся в душе детдомовца, но сейчас он лишь пожал плечами. Действительно, не ехать же и не тащить ее сюда силой?

Ну и что делать? Ответ прост — качать паучка. Таким макаром я доведу его до идеала, и если Бисквит все же пригласит на подмену в команду, то и вовсе краснеть не придется.

«Титаны» в этот раз выступили в роли не только убийцы времени, но и релаксанта, а также фактора, отвлекающего от назойливых мыслей. Увы, такой способ работает только при отсутствии внешних раздражителей — когда по нервам резанул противный звук дверного звонка, меня словно шилом в мягкое место ткнули. Чуть не подскочил и не ухватился за щитовик.

— Что-то ты стал слишком пугливым, Назарий Аристархович. Хорошо живешь, что смерти начал бояться?

Заданный самому себе вопрос подействовал мотивационно. Сразу вспомнился наш завхоз, фонтанировавший такими фразочками. А ведь действительно, даже несмотря на ситуацию с Кукольником, жизнь начала меня радовать, и потерять ее именно сейчас было бы очень обидно. И этот факт как-то повлиял на мой патологический пофигизм. Вместо него начал появляться страх, и не скажу, что мне это нравится.

Глянув на часы в компьютере, я понял, что заигрался и пропустил обед. Но важнее то, кого там принесла нечистая сила. Ответ на этот вопрос можно было получить без особых проблем — просто спуститься в гостиную.

— Да ладно, — проворчал я, отклоняясь от дверного глазка. — Не было печали.

— Назар, открывай, — послышался приглушенный дверью голос Косаря. — Я слышу, как ты там сопишь. Есть срочное и очень важное дело.

Ага, сейчас, спотыкаюсь и падаю. Путешествие в заброшенную часть Черного города и неприлично близкое знакомство с морлоками начиналось точно так же.

Отвечать на поддевки бандита я не стал, а отошел от двери и набрал номер Иваныча, надеясь, что он хоть в этот раз возьмет трубку. И — о чудо! — гоблин ответил на вызов. Видно, что-то сдохло в гоблинском лесу.

— Чего тебе? — На звонок он ответил, но вежливее не стал.

— Тут мне в двери ломится Косарь. Помните такого?

— Человек Пахома?

— Он самый, — подтвердил я догадку гоблина. — Говорит, что есть важное и срочное дело.

Помолчав несколько секунд, гоблин все же ответил:

— Жди.

И отключился.

Косарь явно начал терять терпение, и он пару раз стукнул кулаком в дверь. Нужно как-то урезонить его. Я не нашел ничего лучше, чем просто повторить за Иванычем:

— Жди!

Вот так мы и стояли по разные стороны закрытой двери в ожидании цепного ответа.

Через три минут раздался звонок от Иваныча:

— Езжай с ним. Там Пахому в счет долга Босха привезли. Ему нужно либо принять ставку, либо объявлять должнику войну. Нужно быть уверенным, что это не подделка и не подстава.

— В смысле подстава?

Я услышал, как в телефоне раздражено квакнуло.

— Тебе Бисквит не рассказывал о Босхе?

— Похоже, не успел.

— Чем вы там только вечерами занимались, — ехидно высказался гоблин.

— Попрошу без грязных намеков. Нам было о чем пообщаться и без чокнутых голландцев.

Я мысленно погладил себя за то, что хоть поверхностно нахватался информации о самых известных художниках. Правда, тут же захотелось стукнуть себя за то, что еще больше времени уделил прокачиванию робота-разведчика в «Титанах». И все равно, несмотря на мое знание, кто такой Иероним Босх, непонятно на что именно намекает ехидный гоблин.

— Так какая там может быть подстава? — все же потешил я его самолюбие вопросом.

— Босх очень нестабильный гений. Его картины часто становятся артефактами, но там может быть как польза, так и серьезный вред. Вот поэтому Пахом и спешит. Он обещал полную защиту, извинения Косаря и подгон за косяк Паука.

— А как же Кукольник? — позволил я себе выказать малодушие.

— До заката тени очень нестабильны, и вызвать их он не рискнет. Да что я тебя уговариваю? Ломаешься, как крашенная девица.

Впервые на моей памяти гоблин ошибся в русском языке, и я с наслаждением его поправил:

— Красна.

— Что красна? — не понял он.

— Ломаешься, как красна девица.

— Залетчик, — опять по-змеиному зашипел в трубку гоблин, — поверь моему опыту, в Женеве те, кто считает себя самым умным, дохнут первыми.

Сказал и отключился, жаба этакая.

Ну а мне не осталось ничего другого, как открывать дверь и одаривать Косаря самым хмурым взглядом из своего арсенала.

— Да ладно тебе, — лучезарно улыбнулся мне бандюган. — Перегнули палку. Бывает. Сорян. Хочешь, могу проставиться за это дело. Но ты все равно не рискнешь со мной бухать.

— Не «не рискну», а «не захочу». Прочувствуй разницу, — с максимально возможным равнодушием ответил я. — Жди в машине. Выйду через пару минут.

В этот раз костюма для подержания образа у меня не было, да и желания выделываться тоже. Так что к домашним джинсам, футболке и кроссовкам добавил полувоенную ветровку и такого же фасона кепку. Но саквояж все же прихватил. Мало ли чем там придется заниматься.

Косарь ждал, сидя в знакомой машине. Окинув меня взглядом, он неопределенно хмыкнул и утопил педаль газа в пол. Кабриолет рванул вперед, как ужаленный, и мы с ветерком понеслись по улице. И все же это не ягуар, который так и не стал моим. Хотя без трофея я тогда не остался. Револьвер до времени пришлось спрятать в доме — все забываю потребовать от гоблина разрешение на ношение. Оно и неудивительно: при слишком уж непростых ситуациях мы встречались в последнее время. Да кроме распития кофе в моем доме у нас вообще не было сколь-нибудь спокойного общения.

К моему удивлению, мы не поехали в сторону громады человейника. Мало того, даже не стали покидать Серый город. Через пятнадцать минут Косарь свернул на подъездную дорогу к одному из череды обособленно стоящих домов в богатом районе коммуны Каруж. Сам особнячок не впечатлял. Метров по сто на каждом из двух этажей, не больше. Косарь остановил машину у невысокого крыльца и тут же выбрался наружу. Приглашающе махнув мне рукой, он подошел к двери и сразу открыл ее.

Если Пахом хранит тут картину Босха, то это не очень-то разумно в плане безопасности. Мои догадки были тут же опровергнуты тем, что я увидел в небольшом холле. Прямо напротив входа стояла стойка наподобие гостиничного ресепшена, словно в отеле. Но даже на вид она больше напоминала укрепленную позицию для стрелков. За стойкой сидели два здоровенных амбала и на нас даже не смотрели, а пялились в экраны мониторов. Уверен, один их них и открыл дверь, еще когда Косарь выбрался из машины. Мой сопровождающий снова махнул рукой, потому что я немного замешкался, осматриваясь вокруг.

И снова он меня удивил, направившись не на второй этаж и даже не к одной из дверей на первом, а начал спускаться по лестнице в подвал.

Никакого подвала там не было, а имелся еще один подземный этаж, и, судя по еще двум пролетам лестницы, не один. Но мы вошли в дверь на минус первом. Сразу за дверью обнаружился широкий коридор, в торце которого виднелось окно. Еще один вариант укрепленного пункта, только встроенного в стену. За окном маячила голова охранника.

Ощущения, скажем так, не совсем благостные. Чем дальше, тем больше обстановка напоминала тюрьму. Хорошо, что мы практически сразу зашли во вторую дверь справа. И тут все резко изменилось. Обширное помещение напоминало зал какого-то музея. Причем явно широкого профиля — в одной части находились японские и европейские доспехи, в другой внутри полностью стеклянных шкафов на полочках размещались шкатулки, мелкие статуэтки и другая дребедень, ну а в дальнем конце все стены были завешаны картинами. Некоторые даже висели в специальных прозрачных боксах, прикрепленных к потолку тросиками. Туда мы и направились.

Нужная нам картина не висела на стене или подвесках, а лежала на столике и не была защищена стеклянным боксом. Вытянутое полотно где-то метр на полметра было выполнено в темных тонах. Мне сразу стало понятно, почему Пахом решил перестраховаться. Картинка — еще тот депресняк, и если она приобрела артефактные свойства, вряд ли это что-то такое же позитивное, как уже оцененное мною творение Пикассо.

И все же работа мастера завораживала. На вершине корявого утеса в каком-то жутком и мрачном месте горел зловещий костер. Эпитеты сами просились на язык. Внизу, под утесом, на берегу и водах темной реки антропоморфные крысы и какая-то перепончатая тварь терзали голых людей. Меня очень напрягло то, что существо, тыкающее кинжалом в горло грешника, поразительно похоже на мышоура.

Подписи упомянутого Босха я не увидел, но в том, что это подлинник, сомнений не было. Даже на расстоянии от полотна веяло концентрированной энергией творения.

Прикасаться к холсту очень не хотелось, но придется. Для начала я все же решил сделать это в шелковых перчатках.

— Прикольно, — хмыкнул я и, стянув перчатку, коснулся наплывов масляной краски голой кожей.

— И что тут прикольного? — уточнил явно нервничающий Косарь. Он вообще решил не приближаться к картине, и его растерянный вид тоже был занятным. — Она как-то бьет по мозгам?

Мне кажется или после знакомства со мной бесстрашный бандюган поинтересовался темой приобретения артефактных свойств напитанными энергией творения шедеврами великих мастеров? А главное, их влиянием на людей. Уверен, ему в уши надули еще те страшилки.

— Бьет, и еще как, — кивнул я.

— Это опасно?

— Для таких, как ты, без сомнения.

Мое уточнение тут же привело Косаря в себя. Все правильно, в его среде нужно чутко отслеживать любой намек на оскорбление. Пропустишь, и тебя ждет понижение статуса вплоть до уровня шестерки. Так что подручный Пахома тут же окрысился:

— Ты это на что намекаешь?

— Да какие уж тут намеки, — не издевательски, а скорее с искренним сочувствием сказал я. — Эта картина пробуждает в людях совесть.

— Тоже мне угроза, — фыркнул Косарь. — У меня ее отродясь не было.

— Посиди в этом зале чуть подольше, и появится, — не стал я переубеждать собеседника. — Поверь, совесть — штука крайне неудобная в быту.

Что-то в моем тоне все же зацепило бандита, и он решил не рисковать с самодеятельностью. Косарь достал телефон:

— Пахом, тут оценщик какую-то муть гонит. Думаю, тебе стоит самому послушать, что он базлает.

Убрав телефон от уха, он с намеком посмотрел на меня. В смысле — готовься отчитываться по всей форме. На всякий случай я уточнил:

— А как Пахома по имени-отчеству?

— Тебе зачем? — напрягся Косарь.

— Не хочешь — не говори, — пожал я плечами, — Тогда я обращусь к нему так: уважаемый преступный авторитет, имя которого мне отказался назвать присутствующий здесь Александр.

— Ты за помелом-то следи, — окрысился Косарь, но все же снизошел до ответа: —Станислав Петрович.

Произнесенное вслух имя-отчество Пахома сработало как заклинание вызова. Тут же открылась неприметная дверка в стене, и в зал вошел невысокий немолодой мужчина в костюме. Я сначала подумал, что это какой-то консультант, — слишком уж он был похож на музейного работника, но дорогая ткань одежды, золотой перстень на руке и уверенное поведение тут же заставили меня напрячься.

— Здравствуй, оценщик, — смерив меня взглядом, поздоровался преступный авторитет.

— Здравствуйте, Станислав Петрович. — Чуть наклонив голову, я обозначил вежливый поклон.

Похоже, мой прямой взгляд и уверенное поведение было последней проверкой. Пахом шагнул вперед и протянул руку для пожатия. Тут же вспомнились уроки нашей психологини. Тогда я не оценил ее потуги, а сейчас не устаю мысленно благодарить. Надо будет отправить умнице какой-нибудь магический подарок.

Она учила нас, что рукопожатие очень важно. Если этим жестом тебе нужно показать силу и доминирование, то лучше вообще обойтись без него — зачем оставлять у собеседника неприятный осадок или вызывать никому не нужную агрессию. Рукопожатие должно быть просто твердым, без пережима.

Похоже, и в этом я угадал. Пахом едва заметно улыбнулся. А вот Косаря прямо перекосило. Трудно бедолаге понять, что такие люди не гнушаются подать руку не только равным себе, но и тем, кто вообще находится вне иерархии их общества, при этом имеет определенную ценность.

Этот жест говорил о многом: вопреки уверениям Иваныча, я все же умудрился нигде не налажать — ни тыкая револьвером в ныне покойного Паука, ни отказывая в услугах самому Пахому, ни в том, что согласился нарушить свои же санкции. В итоге получил в глазах авторитета нейтральный, относительно независимый статус. И вот теперь мне предстоит самое сложное — удержать это положение в непривычном для меня обществе.

— И что тут такого непонятного? — спросил у меня Пахом, при этом покосившись на Косаря.

— Ситуация действительно неоднозначная, — принялся я «отмазывать» перестраховщика. — Это, без сомнения, подлинник, получивший артефактные свойства. Но такие вещи трудно не то что объяснить — даже самому осознать до конца удается не сразу. Пока могу сказать, что картина как-то подпитывает в человеке его совесть. Иначе объяснить не могу, особенно потому, что и сам толком не понимаю, что такое совесть.

— Пахом, от этой штуки нужно срочно избавиться! — категорично заявил Косарь.

— Почему? — удивленно поднял бровь преступный авторитет.

А уж я как удивился. Что касается Сани, то он вообще, как говорится, выпал в осадок.

— Что, молодой человек? — прищурившись, спросил Пахом, он же Станислав Петрович. — Думаете, чего это старый бандюган, у которого руки по локоть в крови, не шарахается от такой картины? А мне нечего бояться, потому что по совести всегда жил и договариваться с ней не имею нужды.

Вот это поворот! Косарь, что-то для себя обдумав, успокоился, но мне кажется, он ошибается в своих выводах. Конечно, заглянуть под его лысый черепок я не могу, но есть подозрение, что бандит сейчас уравнял жизнь по совести и жизнь по понятиям, а вот Пахом наверняка говорит именно о классическом понимании слова совесть.

— Косарь, пойди погуляй, нам с оценщиком нужно кое-что обкашлять.

Слово из фени Пахом произнес с какой-то едва заметной иронией. При этом я был абсолютно уверен, что при нужде «ботает» он не хуже своих торпед.

— Скажите, Назарий, — наедине авторитет почему-то перешел на «вы», — что еще вы можете сказать об этой картине? Как мне известно, оценщики способны улавливать эмоции и даже образы, связанные с моментом создания произведения.

— Да, — все еще пребывая в удивленном состоянии, ответил я. — Но проблема в том, что ощущения очень тонкие. Трудно отделить то, что дар вычленил из картины, и свои собственные фантазии. Пока у меня очень мало опыта, чтобы говорить о таких вещах с уверенностью. Подлинность удостоверить могу, определить артефактные свойства тоже, а вот остальное…

— Не стесняйтесь, — улыбнулся авторитет, — говорите все, что чувствуете. Фантазии меня тоже интересуют.

Пахом сделал приглашающий жест в направлении уже проверенной мною картины, но я все же притормозил:

— А почему вы об этом спрашиваете у меня? В городе вроде есть еще несколько оценщиков.

— Новых нет, а старые вращаются в таких кругах, что ко мне просто не поедут. Побрезгуют или, скорее всего, побоятся.

В принципе, понятно, но все равно странно. Впрочем, это не мое дело, я тут отрабатываю свою безопасность. Тем более собеседник на удивление приятный. Чудны твои дела, Господи!

Еще раз прикоснувшись к краешку холста, я закрыл глаза, сосредоточился и сразу заговорил:

— Раскаяние и страх получить наказание. Кажется, он поступил нехорошо с близким человеком и страдает. Жена страдает с ним, но ничего поделать не может. Все ее слова утешения и поддержки оказываются бессильными.

Я говорил почти на выдохе, и когда закончился воздух, глубоко вдохнул. И вообще было ощущение, что вынырнул из темного омута. Тут же увидел заинтересованный взгляд Пахома.

— Очень занятно, — улыбнулся он. — У вас еще осталась живая сила?

— Да, больше двух третей.

— Не откажетесь посмотреть еще кое-что? Вряд ли там артефактные свойства, но меня больше интересует история.

Блин, весь такой вежливый, но все равно я был уверен, что про руки по локоть в крови он помянул не для красного словца. Ну и как такому милашке откажешь?

Повинуясь приглашающему жесту, я подошел к картине, на которой был изображен вазон с декоративными подсолнухами на фоне открытого окна. За окном залитый солнечными лучами луг и тополя на холме вдалеке.

Я прикрыл глаза и прикоснулся к полотну. Улыбка непроизвольно наползла на лицо.

— Это, конечно же, подлинник. Художник писал ее как подарок для младшей сестренки. Но сюрприза не получилось. Сестра постоянно вертелась рядом и пыталась внести свою лепту в дело творения, и приходилось замазывать.

— А зря, — словно отражая мою улыбку, по-доброму улыбнулся Станислав Петрович, которого сейчас даже мысленно не хотелось называть Пахомом. — В будущем эта девочка станет популярнее своего брата и даже отца.

Улыбка авторитета потускнела. Было видно, что он колеблется. Но все же принял решение и полез во внутренний карман пиджака.

— Вы можете посмотреть на этот платок. Не думаю, что в нем есть энергия творения, но все же…

Я осторожно взял платок в руки и замер. Как в моем любимом молитвенном коврике, безмерная любовь выплеснула в вышивку достаточное количество энергии, чтобы закрепиться в стежках. Магические свойства платок не приобрел, но эмоциональный посыл был настолько сильным, что его отголоски мог бы почувствовать даже человек без моего дара.

— Она очень любила вас, — поднял я глаза на застывшего соляным столбом старика. — И боялась.

Увидев, как дернулось внезапно ставшее жестким лицо Пахома, я поспешил исправить двусмысленность:

— За вас, не за себя.

Увы, выражение лица моего собеседника мягче не стало, и мне пришлось быстро вернуть платок, чтобы его не вырвали из моих рук.

— Думаю, на этом все, — отчеканил авторитет, но, найдя в себе силы, глубоко вдохнул и добавил более приветливо: — У меня много дел. Благодарю за помощь.

Его улучшившееся настроение сподвигло меня на неожиданный поступок:

— Можно вопрос?

— Попробуйте. — Опять свозь лицо интеллигента проступил волчий оскал, и было совершенно непонятно, что из этого маска, а что истинная натура.

— Почему «Пахом»? — Этот вопрос был важен, потому что он точно не давал бы мне покоя еще очень долго.

Хотя согласен, неуместность его была очевидна даже мне самому.

Авторитет снова расслабился и даже улыбнулся:

— Так звали моего прапрадеда.

Ну да, лучше бы не спрашивал. С любопытством ситуация стала еще хуже.

Словно прочитав мои мысли, Пахом добавил:

— Я вырос в очень интеллигентной семье, но у нас ходили слухи, что прапрадед был лихим разбойником. Чуть ли соратником Разина. Вот я и решил сам выбрать прозвище, чтобы не постарались новые коллеги с очень богатой, но не всегда здоровой фантазией.

С именем стало намного понятнее, но тут же возник вопрос: как отпрыск интеллигентной семьи, пусть даже с разбойной кровью далеких предков, умудрился стать преступным авторитетом?

Здравый смысл подсказывал, что ответа на этот вопрос мне не видеть как собственных ушей. Но, как ни странно, я его получил.

Не знаю, что повлияло на Пахома, наша искусствоведческая беседа, почти музейное окружение или история с платком, но он осмотрелся вокруг и заговорил:

— В девяностых я служил экскурсоводом в питерском музее. Зарплата была маленькая, так что подрабатывал ночным сторожем. Однажды директор музея сговорился с братками, и они хотели поджечь здание, предварительно вынеся из него картины. В основном там были хоть и прекрасные, но дешевые работы. А вот за парочку можно было выручить очень неплохие деньги. Может, я и сгорел бы в том здании, но там на ночь осталась наш реставратор Антонина Елисеевна. Добрейшей души человек. Когда она пошла с кулаками на здоровенных быков, снимавших картины со стен, то была убита одним ударом кастета. Тогда во мне и проснулась кровь прапрадеда. А еще вспомнились уроки фехтования, на которые меня отдала мама, чтобы оградить от варварского бокса. В итоге три трупа и все-таки сгоревший музей. Правда, картины оттуда вывез уже я. Все без исключения, включая «Подсолнухи».

Авторитет обернулся к картине, возле которой мы недавно стояли. Потом посмотрел мне в глаза, чем вызвал мороз по коже:

— Надеюсь, это останется между нами?

Не думаю, что история Пахома такая уж тайна для его коллег, но ответил твердо и спокойно:

— Конечно. Хранение тайн теперь мой главный профессиональный навык и основа репутации, а без них я никто и звать меня никак.

— Хороший ответ, — теперь совсем уж холодно и официально ответил Пахом, явно ставя точку в нашем неформальном общении.

Я лишь чуть поклонился и вышел из зала. В коридоре меня встретил Косарь и проводил наверх. Уже в машине он протянул мне незапечатанный конверт:

— Это за работу и подгон за косяк с Пауком.

Очень хотелось посмотреть внутрь, но я лишь кивнул и спрятал конверт во внутренний карман куртки.

Косарь хмыкнул, но ничего не сказал и дальше вел машину молча, а мне все никак не удавалось выкинуть из головы то, что случилось в подземном псевдомузее.

Да уж, чудны твои дела… А я еще историю своей жизни считал сложной и запутанной. Тут сюжет покруче. Почти шекспировские страсти, особенно если учесть историю с платком. Мысли о чужой жизни так отвлекли меня от своих собственных проблем, что, когда мой телефон выдал мелодию «Ол стар» из Шрека, я чуть не подскочил на месте. Ощущения были такие, словно меня окатили холодной водой.

Сразу вспомнил, на каком свете нахожусь. Вспомнил Кукольника и все, что с ним связано. Что-то сильно сомневаюсь, что Бисквит сейчас порадует меня хорошими новостями.

— Назар, ты сейчас где? — спросил мой зеленокожий друг.

— В машине, еду с заказа.

— Кто бы сомневался, что ты забьешь на все мои предупреждения, — со вздохом заявил орк.

И его вздохи показались мне напрочь фальшивыми, что внушало определенные надежды.

— Это приказ Иваныча, а не мои хотелки. Давай не томи, что там у тебя нового?

— Новости неплохие, — решил не мурыжить меня Бисквит. — Мы вычислили этого урода. Ты оказался прав. Он раньше работал воспитателем дошкольного отделения интерната Академии. Отвечал за игрушки. Ремонт там и все такое… В общем, мы вышли на его лежку. Там неслабый такой заклинательный зал. Главное, что ритуал он не провел и вряд ли уже проведет. Второй такой зал собирать — это еще та забота, тем более когда тебя ищут.

— Значит, я могу не сидеть взаперти?

— Значит, ты сможешь отбиться от него, как в прошлый раз, а сидеть дома или не сидеть, решай сам. У меня все. Дел по горло. Не кисни.

— И тебя тем же концом по тому же самому месту, — неуклюже отшутился я.

Настроение сразу скакнуло вверх. Вспомнил, что так толком и не обедал, а дело к вечеру.

— Саня, высади меня вот у той кафешки. — Заметил симпатичную веранду с отдыхающими за столиками людьми.

С Косарем я решил больше не ломать комедию. Он и так понял, кто я, почем и с чем меня есть.

— О, — оживился мой временный водитель, — сам хотел пожрать. Весь день туда-сюда, туда-сюда. Или ты со мной не только бухать, но и есть за одним столом не хочешь?

В ответ я устало вздохнул и, коль уж перешел на обычные рельсы, сказал:

— Давай начнем заново. Твой шеф мне понравился, и работать с вами я буду часто. Скорее всего, именно с тобой. Так что давай договоримся общаться просто и без подвывертов.

— Давай договоримся, — оскалился Косарь.

— Но бухать я с тобой все равно не буду. Мутный ты тип, — все же не удержался я от подколки.

— А то! — еще шире улыбнулся Саня. — Мутный и Псих — шикарная парочка.

Как ни странно, у нас получилось отбросить прошлое, и на поверку Косарь оказался не таким уж плохим парнем. Скорее всего, мое отношение к бандиту изменилось после общения с Пахомом. Не верилось, что такой человек станет терпеть возле себя откровенную мразь.

Или это я опять утопаю в иллюзиях и обеляю понравившегося мне человека? Не стоит забывать, что он преступник. Да что уж там, бандюга он, причем матерый.

Случайно выбранный ресторанчик оказался с классической русской кухней, так что я с удовольствием заказал себе свекольник, пельмени, и… вполне закономерно обожрался.

Косарь тоже ел словно его не кормили несколько дней, и за этим чревоугодием мы неожиданно разговорились. Саня в непривычной для себя обстановке немного расслабился и уже через полчаса общения извинился за подставу не формально, сквозь зубы, а вполне искренне. Его речь почти очистилась от фени, да и вел себя этот бандит вполне нормально:

— Ты пойми, Назар, понятия у нас такие. Чисто волчья стая. Чуть зазеваешься, и у тебя на загривке уже сидит какая-то тварь. Ты насчет Пахома не сильно обольщайся. Когда боссу кто-то что-то поперек говорит, то даже у меня поджилки трясутся. Он только с виду такой весь из себя интеллигентный. И если честно, когда я увидел тебя такого вежливого и расфуфыренного, очень захотелось пройтись напильником, чтобы счистить эту фальшивую позолоту. Думал, что увижу там простого скользкого клоуна, а оказалось, еще один псих. Честно, теперь вообще ко всем, кто кажется полным лохом, придется относиться с опаской.

Мы оба рассмеялись этой шутке, но я чувствовал, что он не так уж и шутил.

От такого простого общения у меня даже мелькнула мысль согласиться с предложением Косаря и все же пройтись по злачным местечкам в поисках приключений, в том числе интимных. Саня так смачно описывал некоторых дамочек, решившихся на серьезные изменения в своем организме, что возбудил чувство, уснувшее со времен похода в стриптиз-бар «Бесовка». Но тут же вспомнилось, чем закончился прошлый поход в человейник, а еще садившееся солнце намекнуло о приближении ночи — времени раздолья для теней.

Погрустнев от мрачных мыслей, я попрощался с Косарем и вызвал такси, хоть он и предлагал довезти меня до дома. Не то чтобы легче, но как-то проще стало, только когда щелкнул замок на входной двери.

Как только поднялся на второй этаж, тут же услышал, как в окно возмущенно бьется Фа. Фуки, видите ли, не понравлюсь, что никто не оставил открытой форточку, дабы она могла летать туда-сюда, когда ей вздумается.

— Не дуйся, — с улыбкой сказал я фейке, — пока у нас комендантский час. Придется потерпеть.

Чтобы компенсировать ей моральные издержки, поделился шариком концентрированной живой силы, которой у меня осталось не так уж много.

Чуть подумав, я вышел в коридор и заглянул в каморку, дернув соответствующий рычаг. Что тут началось! Фа завизжала и врезалась в стекло окна, чуть не разбив его. Причем старалась она зря. Даже пробив преграду, из-за опустившихся жалюзи наружу все равно не попасть. Похоже, повышенная активность защитных печатей как-то влияла на магическое создание. Причем негативно.

— Вот истеричка, — ругнулся я и побежал обратно к рубильнику.

Когда жалюзи поднялись, фейка чуть успокоилась, но все равно выскочила в открытую мной форточку как крошечная ракета. Даже остался искристый след.

— Ну и ладно. Обойдусь без тебя, — проворчал я, возвращаясь к щитку управления защитными контурами.

Спать хотелось неимоверно, но я все же заставил себя залезть в Сеть и заняться профильным образованием. Знакомую картину обнаружил быстро. Называлась она соответствующе своему виду: «Река в ад». После этого прошелся по биографии Босха и другим его картинам. Это дело так увлекло, что очнулся, лишь когда за окном уже была глубокая темень, а организм настойчиво напоминал о своих потребностях яростным зеванием.

Ну что же, день хоть и прошел напряженно, но вроде закончился неплохо. Да и три тысячи франков в конверте от Пахома поднимали настроение, так что можно со спокойной совестью отправиться на боковую.