С тех пор как Верагут поселился один в своем маленьком новом доме, жена бывала у него крайне редко. И когда сейчас она, не постучав, быстро и взволнованно вошла в мастерскую, он мгновенно почуял дурную весть, инстинкт предупредил его так уверенно, что она не успела сказать ни слова, а у него уже вырвался вопрос:

– Что-то с Пьером?

Она торопливо кивнула:

– Должно быть, он всерьез захворал. Вел себя довольно странно, а недавно его опять вырвало. Ты должен съездить за доктором.

Пока она говорила, взгляд ее скользнул по пустому просторному помещению и остановился на новой картине. Она не видела фигур, не узнала даже малыша Пьера, просто неотрывно смотрела на полотно, вдыхая воздух комнаты, где уже много лет обитал ее муж, и смутно угадывая ту же атмосферу одиночества и упрямой самодостаточности, в какой давно жила сама. Но мгновение спустя она оторвала взгляд от картины и попыталась ответить художнику, который встревоженно сыпал вопросами.

– Будь добра, вызови по телефону автомобиль, прямо сейчас, – наконец сказал он, – так будет быстрее, чем в экипаже. Я сам поеду в город, только руки вымою. Буду в доме через несколько минут. Ты ведь уложила его в постель?

Четверть часа спустя он сидел в автомобиле, направляясь к единственному врачу, которого знал и который раньше иногда бывал у них в доме. По старому адресу он доктора не нашел, тот переехал. Разыскивая новую его квартиру, он встретил докторский экипаж, врач поздоровался с ним, он ответил и, только когда уже проехал мимо, сообразил, что он-то ему и нужен. Повернул обратно и нашел докторский экипаж возле дома какого-то пациента, пришлось ждать, минуты тянулись мучительно медленно. Наконец доктор вышел, Верагут перехватил его в дверях и попросил сесть в автомобиль. Доктор упирался и возражал, пришлось увезти его чуть ли не силой.

Автомобиль тотчас помчался в Росхальде, а врач положил руку Верагуту на колено и сказал:

– Что ж, я ваш пленник. И вынужден заставить ждать других, которые во мне нуждаются, как вам известно. Ну, что у вас стряслось? Ваша жена захворала? Нет? Значит, малыш. Как бишь его зовут? Да, верно, Пьер. Давненько я его не видал. Что с ним? Несчастный случай?

– Он болен, со вчерашнего дня. Нынче утром все было как будто бы в порядке, он встал, немного поел. А теперь вот опять рвота, и что-то у него, кажется, болит.

Худой рукой врач провел по некрасивому умному лицу.

– Вероятно, желудок. Посмотрим. В остальном у вас все хорошо? Прошлой зимой я видел вашу выставку в Мюнхене. Мы вами гордимся, почтеннейший.

Он взглянул на часы. Оба молчали, когда шофер переключил скорость и автомобиль с громким пыхтеньем поехал в гору. Скоро они добрались до места, но вышли у ворот усадьбы, которые были закрыты.

– Подождите меня! – крикнул доктор шоферу.

Они быстро пересекли двор, вошли в дом. Мать сидела у постели Пьера.

Врач тотчас перестал торопиться. Без спешки принялся осматривать больного, попытался разговорить мальчика, успокоил мать добрым словом и как бы невзначай создал атмосферу доверия и деловитости, которая благотворно подействовала и на Верагута.

Пьер симпатии доктору не выказывал, притих, был сердит и недоверчив. Когда ему ощупывали и мяли живот, он насмешливо скривил губы, словно считал все это нелепым и бесполезным.

– Отравление, судя по всему, исключено, – осторожно сказал врач, – и аппендикс в полном порядке. Видимо, просто несварение желудка, а в таком случае самое милое дело – ждать и поститься. Сегодня ничего мальчику не давайте, кроме черного чая, если он захочет пить, а вечером можно дать глоточек бордо. Если все будет хорошо, утром на завтрак чай и сухарик. Если возникнут боли, можете позвонить мне по телефону.

Только на крыльце госпожа Верагут начала его расспрашивать. Однако ничего нового не услышала.

– Желудок, по-видимому, изрядно расстроен, а ребенок явно весьма чувствительный и нервный. Температуры нет. Но вечером померяйте. Пульс несколько слабоват. Если лучше не станет, завтра я опять приеду. Мне кажется, ничего серьезного.

Он быстро попрощался и снова заспешил. Верагут проводил его до автомобиля.

– Это надолго? – спросил он в последнюю минуту.

Врач громко рассмеялся:

– Вот уж не думал, что вы такой пугливый, господин профессор. Мальчик слегка изнеженный, а несварением желудка мы все в детстве страдали, и не раз. Честь имею!

Верагут знал, что в доме обойдутся без него, и задумчиво зашагал в поля. Скупые, сдержанные манеры доктора успокоили его, теперь он и сам удивлялся, что мог быть так встревожен и напуган.

С чувством облегчения он шел, вдыхая жаркий воздух синего полудня. Ему казалось, будто уже сегодня он совершает прощальную прогулку по этим лугам, среди шпалер плодовых деревьев, и на душе у него было вполне хорошо и свободно. Задумавшись, откуда в нем взялось новое ощущение решенности, он понял, что это результат утреннего разговора с госпожой Аделью. Он сообщил ей о своих планах отправиться в путешествие, а она выслушала его спокойно и не пыталась возражать, все окольные пути и лазейки меж его решением и исполнением теперь отрезаны, ближайшее будущее лежало перед ним совершенно ясное и определенное, вот почему на душе было так хорошо, вот почему пришло успокоение и новое чувство уверенности в себе.

Сам не зная, куда направляется, он пошел той дорогой, где несколько недель назад гулял со своим другом Буркхардтом. Только когда проселок начал подниматься в гору, он сообразил, где находится, и вспомнил тогдашнюю прогулку с Отто. Осенью он думал написать рощицу на холме, со скамьей и таинственно полутемным проемом, в котором открывался вид на ясный, живописно отдаленный ландшафт голубоватой речной долины, намеревался посадить на скамью Пьера, чтобы светлая головка мальчика мягко проступала на фоне сумрачно-коричневого лесного света.

Художник сосредоточенно поднимался к вершине, уже не чувствуя зноя близкого полудня и напряженно ожидая того мгновения, когда над гребнем холма завиднеется лесная опушка, а в памяти вновь ожил тот день с Буркхардтом, он вспоминал разговоры, даже отдельные слова и вопросы друга, еще по-весеннему яркие краски ландшафта, зелень которого с тех пор стала куда темнее и мягче. И тут его неожиданно охватило ощущение, которого он давным-давно не испытывал и внезапное возвращение которого отчетливо напомнило ему юность. Ему почудилось, будто после той прогулки с Отто прошло много-много времени и сам он с тех пор вырос, стал другим и ушел вперед, а потому смотрел на свое тогдашнее «я» с несколько ироничным сочувствием.

Захваченный врасплох этим совершенно юношеским ощущением, которое два десятка лет назад было в порядке вещей, а теперь коснулось его словно редкостное волшебство, он мысленным взором окинул нынешнее лето и обнаружил то, чего вот только что и вчера еще не знал. Вернувшись на два-три месяца назад, он обнаружил, что за этот краткий срок успел преобразиться, продвинуться вперед и ныне видел свет и уверенно угадывал путь там, где совсем недавно была только тьма и беспомощная неуверенность. Его жизнь словно бы вновь стала прозрачной рекой, могучим потоком, решительно стремящим свои воды в назначенном им направлении, тогда как прежде он долго толокся в тихом болотистом озере, нерешительно кружа на одном месте. Теперь ему было ясно, что путешествие никак не приведет его снова сюда, что здесь ему больше нечего делать, разве только проститься, и неважно, пусть даже сердце при этом болит и обливается кровью. Его жизнь опять текла рекой, и течение решительно увлекало его навстречу свободе и грядущему. В глубине души, сам того не сознавая, он уже распрощался с городом и здешним краем, с Росхальде и с женой.

С огромным облегчением Верагут остановился, как бы поднятый и охваченный волною провидческой догадки. Он подумал о Пьере, и свирепая, режущая боль злобно пронизала все его существо, когда он осознал, что должен пройти свой путь до конца и расстаться также и с Пьером.

Он долго стоял так, по лицу пробегала дрожь, и хотя его терзала жгучая боль, в ней все же были жизнь и свет, ясность и будущее. Вот чего хотел от него Отто Буркхардт. Вот этой минуты ждал его друг. Наконец свершилось то, о чем он говорил: давние язвы, которые долго щадили, теперь разрезаны, вскрыты. Рана причиняла боль, нестерпимую боль, но, отринув любимые желания, он чувствовал, как уходят нервозность и разлад, неурядицы и паралич души. Вокруг него настал день, безжалостно светлый, прекрасный, сияющий день.

В волнении он прошел последние несколько шагов к вершине холма, сел на затененную каменную скамью. Все его существо бурлило кипучей жизнью, словно к нему вернулась юность, и в искренней благодарности он обратился мыслями к далекому другу, без которого никогда бы не отыскал этот путь, так бы и остался навеки в затхлом больном плену и в конце концов зачах.

Однако ж его натуре было несвойственно подолгу задумываться или подолгу пребывать в крайних настроениях. Вместе с чувством выздоровления и вновь обретенной воли он весь наполнился новым сознанием дерзновенной силы и властолюбивой личной мощи.

Он встал, открыл глаза и по-хозяйски устремил бодрый взгляд на свою новую картину. Сквозь лесную тень долго смотрел вниз, в далекую и светлую речную долину. Он напишет этот пейзаж, не станет ждать до осени. Задача мудреная, архисложная, ведь тут необходимо разрешить восхитительную загадку: с любовью написать этот дивный сквозной вид, с такой же любовью и сноровкой, как писали тонкие старые мастера, скажем Альтдорфер или Дюрер[74]. Здесь мало владеть светом и его мистическим ритмом, любая мельчайшая форма должна здесь выступить полноправно, быть точно продуманной и взвешенной, подобно травинкам в чудесных полевых букетах его матери. И прохладно-светлая даль долины, благодаря теплому потоку света на переднем плане и лесным теням отступающая вдвое дальше, должна, точно драгоценный камень, блистать из глубины картины, прохладная и сладостная, чуждая и манящая.

Верагут посмотрел на часы – пора домой. Ему не хотелось нынче заставлять жену ждать. Но прежде он все-таки достал блокнотик для эскизов и, стоя в лучах полуденного солнца на гребне холма, энергичными штрихами набросал скелет картины: масштабы перспективы, общий контур и многообещающий овал с прелестным видом вдаль.

Поэтому он опять немного припозднился и, не обращая внимания на жару, поспешил вниз по крутой солнечной дороге. Думал он о том, что́ ему понадобится для работы, решил встать завтра чуть свет, чтобы увидеть пейзаж в первых утренних лучах, и на сердце было так хорошо и радостно, оттого что впереди вновь ожидала прекрасная, заманчивая цель.

– Что поделывает Пьер? – перво-наперво спросил он, когда торопливо вошел в столовую.

Госпожа Адель сообщила, что малыш спокойный, но усталый, болей он как будто бы не испытывает, лежит терпеливо и тихо. Лучше его не тревожить, он странно чувствителен и вздрагивает, едва откроется дверь, и вообще от любого внезапного шороха.

– Ну да, ну да, – согласно кивнул Верагут, – я зайду к нему попозже, пожалуй, ближе к вечеру. Извини, что я немного запоздал, прогулка затянулась, а с завтрашнего дня хочу поработать на пленэре.

Обед прошел в мирной тишине, сквозь опущенные жалюзи в прохладную комнату вливался зеленый свет, все окна были открыты, и в полуденном покое долетал со двора плеск маленького фонтана.

– Для Индии тебе понадобится особое снаряжение, – сказал Альбер, – ты и охотничьи принадлежности с собой возьмешь?

– Да нет, вряд ли, у Буркхардта все найдется. Он даст мне совет. Думаю, надо захватить с собой живописные принадлежности в запаянных железных ящиках.

– А тропический шлем будешь носить?

– Непременно. Но его можно купить по дороге.

Когда после трапезы Альбер ушел, госпожа Верагут попросила мужа ненадолго задержаться. Села в свое плетеное кресло у окна, он тоже принес кресло, сел рядом.

– Когда ты уезжаешь? – спросила она для начала.

– О, все целиком зависит от Отто, как он скажет. Думаю, примерно в конце сентября.

– Так скоро? Я еще не успела толком все обдумать. Сейчас у меня все мысли о Пьере. Но полагаю, из-за него ты не станешь требовать от меня слишком много.

– Я и не собираюсь, нынче я еще раз все обдумал. Ты во всем будешь совершенно свободна. Понятно ведь, невозможно путешествовать по свету и при этом требовать участия во всех здешних делах. Ты должна действовать по собственному усмотрению. Столь же свободно, сколь и я.

– Но что с этим домом? Мне бы не хотелось оставаться здесь в одиночестве, слишком на отшибе, слишком далеко, да и чересчур много воспоминаний, которые мне мешают.

– Я уже говорил, поезжай куда хочешь. Росхальде принадлежит тебе, ты знаешь, а перед отъездом я еще раз все проверю, на всякий случай.

Госпожа Адель побледнела. Всмотрелась в лицо мужа с почти враждебным вниманием.

– Ты так говоришь, будто не намерен сюда возвращаться, – обронила она стесненным голосом.

Он задумчиво прищурился, устремил взгляд в пол.

– Как знать. Я пока понятия не имею, как долго буду отсутствовать, а что Индия благоприятствует здоровью людей моего возраста, я не очень-то верю.

Она резко тряхнула головой:

– Я не об этом. Умереть может каждый. Я имею в виду, намерен ли ты вообще вернуться сюда.

Он молча прищурил глаза, потом слабо улыбнулся и встал.

– Думаю, лучше обсудить это в другой раз. Помнишь, последняя ссора случилась у нас несколько лет назад, когда мы говорили именно об этом. Мне бы не хотелось больше ссориться здесь, в Росхальде, по крайней мере с тобой. Полагаю, мнение твое с тех пор не изменилось. Или сегодня ты бы отдала мне малыша?

Госпожа Верагут молча покачала головой.

– Так я и думал, – спокойно сказал Верагут, – не будем сейчас об этом. Как я уже говорил, ты можешь распорядиться домом по своему усмотрению. Я не стремлюсь сохранить Росхальде, и если подвернется случай удачно его продать, то так и сделай!

– Значит, Росхальде конец, – обронила она с глубокой горечью, думая о первоначальном времени, о младенческих годах Альбера, обо всех своих тогдашних надеждах и ожиданиях. И вот, значит, каков конец.

Верагут, уже направляясь к двери, еще раз обернулся и мягко воскликнул:

– Не принимай это так близко к сердцу, дитя мое! Если хочешь, можешь все сохранить.

Он вышел во двор, спустил с цепи собаку и зашагал к мастерской, собака с восторженным лаем скакала вокруг него. Что ему Росхальде! Усадьба относилась к числу вещей, к которым он более не имел касательства. Сейчас он впервые чувствовал превосходство над женой. Он поставил точку. Принес в сердце жертву, отказался от Пьера. И с той минуты, когда совершил эту жертву, всем своим существом был устремлен только вперед. Росхальде для него кончилось, перестало существовать, как многие другие несбывшиеся надежды, как юность. Оплакивать его нет смысла! Он позвонил, прибежал Роберт.

– Я буду несколько дней писать на природе. Приготовьте небольшой этюдник, зонт, к завтрашнему утру все должно быть в порядке. Разбудите меня в половине шестого.

– Слушаюсь, господин Верагут.

– Это все. Погода не испортится? Как по-вашему?

– Думаю, постоит еще… Простите, господин Верагут, я хотел бы кой о чем спросить.

– Да?

– Прошу прощения, я слыхал, вы уезжаете в Индию.

Верагут с удивлением рассмеялся:

– Быстро же слух разошелся. Альбер, стало быть, разболтал. Ну да, я собираюсь в Индию, но туда я вас с собой взять не могу, Роберт, увы. Там не держат европейских слуг. Однако если вы позднее опять вернетесь ко мне, буду рад! Пока же я с удовольствием найду для вас хорошее место, а жалованье выплачу вплоть до нового года.

– Спасибо, господин Верагут, большое спасибо. Может быть, оставите мне ваш адрес? Я вам напишу. Дело в том… ох, все не так просто… у меня есть невеста, господин Верагут.

– Вот как, у вас есть невеста?

– Да, господин Верагут, и коли вы меня уволите, будет свадьба. Я ведь обещал ей не поступать на новое место, если уйду отсюда.

– Ну, тогда вы, поди, рады, что уйдете прямо сейчас. Но мне жаль, Роберт. Чем займетесь, когда женитесь?

– Она хочет открыть вместе со мной сигарную лавку.

– Сигарную лавку? Роберт, это не для вас.

– Вы уж простите, господин Верагут, надо попробовать. И с вашего позволения… может, я все-таки останусь у вас на службе? Покорнейше прошу, не серчайте на такой вопрос, господин Верагут.

Художник хлопнул его по плечу:

– Старина, как это понимать? Вы хотите жениться, хотите открыть нелепую лавку, а при том хотите остаться у меня? По-моему, тут что-то не так… Женитьба вам не очень-то по душе, Роберт?

– С позволения сказать, господин Верагут, ваша правда, не по душе. Она, конечно, старательная, невеста моя, тут возразить нечего. Но я бы предпочел остаться при вас. Нрав у нее крутой, и…

– Но почему вы тогда хотите жениться? Вы же боитесь ее! У вас ребенок? Или?

– Нет, чего нет, того нет. Просто осаждает она меня ужас как…

– В таком случае подарите ей красивую брошь, Роберт, я дам вам талер. Подарите брошь и скажите, чтобы поискала кого другого для своей сигарной лавки. Сошлитесь на меня, дескать, это я так сказал. И устыдитесь немножко. Даю вам неделю сроку. Глядишь, и узнаю, боитесь вы девиц или нет.

– Ладно, ладно. Я ей скажу…

Верагут перестал улыбаться. Сердито сверкнул на Роберта глазами и вскричал:

– Вы ее прогоните, Роберт, или между нами все кончено. Фу, жениться по принуждению! Ступайте и поскорее покончите с этим!

Он набил себе трубку, взял большой альбом и угольный карандаш и отправился на лесной холм.