Поздно вечером, возвращаясь из города, художник настороженно, с тревогой обошел вокруг большого дома: не видно ли где освещенного окна и не слышно ли хлопанья дверей или го́лоса – знаков того, что его любимец все еще болен и страдает. Но все было тихо, спокойно, все спало, и страх упал с плеч, как тяжелое сырое платье, и он, умиротворенный и благодарный, еще долго потом лежал без сна. И уже засыпая, невольно улыбнулся и с удивлением отметил, как мало нужно, чтобы утешить сокрушенное сердце. Все, что мучило его и тяготило, все томительное, унылое бремя его жизни обратилось в прах, стало легким и незначительным на фоне любви и тревоги о ребенке, и едва эти дурные тени растаяли, как все словно бы посветлело и сделалось вполне сносным.

В добром настроении он непривычно рано пришел в большой дом, с радостью нашел малыша еще крепко спящим и позавтракал вдвоем с женой, так как и Альбер еще не вставал. Впервые за много лет Верагут в этот час сидел в доме, за столом госпожи Адели, и она, едва веря своим глазам, наблюдала, как он сердечно, в добром расположении духа, будто все это в порядке вещей, попросил чашечку кофе и, как в давние времена, разделил с нею завтрак.

В конце концов он тоже заметил ее выжидательную настороженность и непривычность минуты.

– Я так рад, – сказал он голосом, напомнившим его жене о лучших годах, – так рад, что наш малыш, кажется, идет на поправку. Только сейчас я осознал, как сильно о нем тревожился.

– Н-да, вчера он мне совсем не понравился, – согласилась она.

Играя серебряной кофейной ложечкой, он прямо-таки лукаво смотрел ей в глаза, с чуть заметным отблеском той внезапной и быстротечной мальчишеской веселости, которую она когда-то особенно в нем любила и нежное сияние которой унаследовал только Пьер.

– Да, – бодро начал он, – в самом деле просто счастье. Теперь я наконец поговорю с тобой и о моих ближайших планах. По-моему, зимой тебе надо поехать с обоими мальчиками в Санкт-Мориц и побыть там подольше.

Она нерешительно опустила взгляд:

– А ты? Будешь там писать?

– Нет, я с вами не поеду. На некоторое время оставлю вас одних, хочу попутешествовать. Запру мастерскую и осенью двинусь в путь. Роберт получит отпуск. А ты сама решай, оставаться ли на зиму здесь, в Росхальде. Я бы не советовал, поезжай лучше в Женеву или в Париж, и не забудь Санкт-Мориц, Пьеру он пойдет на пользу!

Жена растерянно и недоверчиво посмотрела на него:

– Ты шутишь.

– О нет, – улыбнулся он слегка меланхолично, – шутить я давно разучился. Я говорю серьезно, и ты должна мне поверить. Я намерен совершить морское путешествие и пробуду в отлучке довольно долго.

– Морское путешествие?

Она с усилием взяла себя в руки. Его предложения, намеки, веселый тон – все было ей непривычно и вызывало недоверие. Но морское путешествие… Неожиданно она прямо воочию увидела, как он поднимается на корабль, как носильщики несут за ним багаж, вспомнила картинки на плакатах пароходных компаний и собственные морские путешествия по Средиземному морю и мгновенно все поняла.

– Ты едешь с Буркхардтом! – оживленно воскликнула она.

Он кивнул:

– Да, я еду с Отто.

Некоторое время оба молчали. Госпожа Адель была поражена и догадывалась, что́ значит это известие. Быть может, он хочет оставить ее, дать ей свободу? Во всяком случае, это была первая серьезная попытка такого рода, и в глубине души она испугалась, что чувствует так мало волнения, тревоги и надежды, а уж о радости вообще речи нет. Пожалуй, для него новая жизнь еще возможна, но не для нее. Ей будет легче с Альбером, и Пьера она завоюет, только вот навсегда останется брошенной женой. Сотни раз она представляла это себе как свободу и избавление; однако сегодня, когда все, казалось бы, могло стать реальностью, на нее нахлынуло столько страха, стыда и ощущения вины, что она оробела и была уже не в состоянии ничего желать. Чутье подсказывало: так должно было случиться раньше, во времена бед и бурь, когда она еще не научилась смирению. Теперь все уже слишком поздно и бесполезно, не более чем итоговая черта под решенными делами, просто завершение и горькая констатация сокрытого и полупризнанного, без малейшего проблеска новых жизненных соблазнов.

Верагут внимательно читал в сдержанном лице жены, ему было жаль ее.

– Давай попробуем, – мягко сказал он. – Вы просто без помех поживете вместе, ты и Альбер… и Пьер тоже, ну, скажем, в течение года. Я думал, тебе так будет удобно, да и детям наверняка пойдет на пользу. Им ведь, поди, тоже несладко, оттого… оттого что мы не сумели толком справиться с жизнью. И нам самим продолжительная разлука кое-что прояснит, тебе не кажется?

– Возможно, – тихо сказала она. – Надо полагать, ты уже все решил.

– Да, и написал Отто. Мне ведь нелегко разлучиться с вами на такой долгий срок.

– Ты хочешь сказать, с Пьером.

– Конечно, в особенности с Пьером. Знаю, ты прекрасно о нем позаботишься. Я не могу ожидать, что ты будешь много говорить ему обо мне, но не поступай с ним так, как с Альбером!

Она протестующе тряхнула головой:

– Это не моя вина, ты же знаешь.

Он осторожно положил руку ей на плечо, с неловкой, давно забытой нежностью.

– Ах, Адель, давай оставим разговоры о вине. Ладно, во всем виноват я. И хочу попытаться загладить вину, вот и все. Об одном прошу: не дай мне потерять Пьера, если это возможно! Через него мы пока что связаны друг с другом. Постарайся не омрачать его любовь ко мне.

Она закрыла глаза, словно защищаясь от искушения, потом нерешительно сказала:

– Ты долго пробудешь в отлучке… А он ведь ребенок…

– Конечно. Пусть и останется ребенком! Пусть забудет меня, если иначе нельзя! Но помни, он – залог, который я оставляю тебе, а для этого я должен очень тебе доверять.

– Альбер идет, – быстро прошептала она, – сейчас будет здесь. Мы после еще поговорим. Все не так просто, как ты думаешь. Ты даешь мне свободу, притом больше свободы, чем я когда-либо имела и желала, и тотчас возлагаешь на меня ответственность, которая связывает меня по рукам и ногам! Позволь мне еще подумать. Ты ведь тоже принял решение не в одночасье, так что дай и мне немного времени.

За дверью послышались шаги, вошел Альбер.

Он удивился, увидев отца. Неловко поздоровался, поцеловал госпожу Адель и сел завтракать.

– У меня есть для тебя сюрприз, – спокойно начал Верагут. – Осенние каникулы можешь провести с мамой и с Пьером, где вам заблагорассудится, и Рождество тоже. Я уезжаю путешествовать, на несколько месяцев.

Молодой человек явно обрадовался, но, стараясь не подать виду, полюбопытствовал:

– Куда же ты едешь?

– Пока точно не знаю. Сперва отправлюсь с Буркхардтом в Индию.

– О, так далеко! Один из моих однокашников родился там, кажется в Сингапуре. Там до сих пор охотятся на тигров.

– Надеюсь, что да. Если вдруг подстрелю одного, то, конечно, привезу шкуру. Но вообще я собираюсь там писать.

– Могу себе представить. Я читал про одного французского художника, он жил где-то в тропиках, по-моему на острове в южных морях… Наверно, это замечательно.

– Правда? А вы тем временем поживете в свое удовольствие, будете сколько угодно музицировать, кататься на лыжах. Ну, не буду вам мешать! Пойду посмотрю, что делает малыш.

И он вышел, не дожидаясь ответа.

– Все-таки иногда папа просто выше похвал, – восторженно сказал Альбер. – Путешествие в Индию, мне нравится, в этом есть стиль.

Мать с усилием улыбнулась. Она утратила равновесие и чувствовала себя будто на суку, который подпиливают. Но молчала, постаралась придать лицу ласковое выражение, в этом у нее был большой опыт.

Художник вошел к Пьеру, сел у его кровати. Тихонько достал узкий альбомчик и принялся набрасывать голову и руку спящего мальчика. Хотел до отъезда, не мучая Пьера сеансами, как можно чаще и лучше рисовать его и запечатлевать в памяти. Со всем вниманием и нежностью старался воссоздать милый облик, контуры мягких волос, красивые нервные ноздри, тонкую, безвольно лежащую руку и упрямо-породистую линию крепко сомкнутых губ.

Верагут редко видел мальчика в постели, впервые застал его спящим не с по-детски приоткрытыми губами и, рассматривая не по годам твердый, выразительный рот, вдруг отметил сходство со ртом своего отца, Пьерова деда, человека смелого, гораздого на выдумки и притом страстно-неугомонного; глядя на ребенка и работая, он размышлял об этой целенаправленной игре природы с чертами и судьбами отцов, сыновей и внуков, и у него, отнюдь не склонного к философии, мелькнула мысль о грозно-восхитительной загадке душевной преемственности и неизбежности.

Спящий неожиданно открыл глаза и встретился взглядом с отцом, и вновь тот отметил, как не по-детски серьезны этот взгляд и это пробуждение. Немедля отложив карандаш, он захлопнул альбомчик, наклонился к проснувшемуся ребенку, поцеловал его в лоб и весело сказал:

– Доброе утро, Пьер. Тебе лучше?

Малыш со счастливой улыбкой потянулся. О да, ему лучше, намного лучше. Память медленно оживала. Верно, вчера он хворал и пока что чувствовал над собою тень ужасного дня. Но теперь было намного лучше, ему только хотелось еще чуточку полежать, понежиться в тепле и спокойной благости этих минут, а потом он встанет, и позавтракает, и пойдет с маменькой в сад.

Отец ушел за маменькой. Пьер, жмурясь, глядел на окно – за желтоватыми шторами сиял светлый, веселый день. И день этот полнился обещаниями, благоухал всевозможными радостями. А вчера было ужас как уныло, холодно и тускло! Он зажмурил глаза, чтобы забыть об этом, и почувствовал, как в вялых, сонных членах, пробуждаясь, потягивается милая жизнь.

Вот и маменька, принесла ему в постель яйцо и чашку молока, а папа обещал новые цветные карандаши, и все были милы и ласковы и радовались, что снова видят его здоровым. Прямо как день рождения, а что нет пирога, так это не беда, по-настоящему он пока не проголодался.

Как только оделся, он, в свежем голубом летнем костюмчике, отправился в мастерскую к отцу. Вчерашний жуткий сон канул в забвение, но в глубине души еще трепетало эхо ужаса и муки, и теперь ему было необходимо видеть и чувствовать, что вокруг него в самом деле солнце и любовь.

Отец вымерял раму для новой картины и встретил его с радостью. Но Пьеру не хотелось задерживаться надолго, он забежал только поздороваться и приласкаться. Потом ему надо дальше, к собаке и к голубям, к Роберту и на кухню, надо снова со всем поздороваться, все принять во владение. После он пошел с мамой и Альбером в сад, и ему казалось, будто минул целый год с тех пор, как он плакал здесь, в траве. Качаться на качелях охоты не было, но он провел рукой по сиденью, прошел к кустам и цветочным клумбам, и, словно из прошлой жизни, на него повеяло смутным воспоминанием, будто он одиноко блуждал здесь среди клумб, брошенный и безутешный. Теперь все опять полнилось светом и жизнью, жужжали пчелы, а дышалось легко и радостно.

Ему позволили нести мамину цветочную корзинку, они складывали туда гвоздики и крупные георгины, а он заодно собрал особый букет, который намеревался позднее отнести папа́.

Когда они вернулись в дом, Пьер устал. Альбер предложил поиграть, но ему хотелось прежде немного отдохнуть. Он сел на веранде в маменькино большое плетеное кресло, не выпуская из рук букет для папа́.

Объятый приятной истомой, он закрыл глаза, повернулся к солнцу и порадовался, чувствуя, как свет пронизывает веки красным теплом. Потом удовлетворенно оглядел свой красивый чистый костюмчик и принялся подставлять солнцу блестящие желтые ботинки, то правый, то левый. Так чудесно – спокойно и слегка устало сидеть в уюте и чистоте, только вот гвоздики пахнут слишком сильно. Он положил их на стол, отодвинул как можно дальше. Надо поскорее поставить их в воду, чтобы не завяли, прежде чем папа их увидит.

Пьер думал об отце с непривычной нежностью. Как же все было вчера? Он наведался в мастерскую, папа́ было недосуг, он работал, стоял перед картиной такой одинокий, и прилежный, и чуточку печальный. Это ему хорошо запомнилось. Но потом? Разве потом он не встретил папа́ в саду? Он с усилием пытался вспомнить. Ну да, папа́ расхаживал по саду, туда-сюда, одинокий, с чужим, страдальческим лицом, и он хотел его окликнуть… Как же все было? Вчера случилось что-то страшное, жуткое или он слышал про что-то такое, но никак не мог вспомнить, что именно.

Откинувшись на спинку глубокого кресла, Пьер размышлял. Солнце теплыми желтыми лучами светило ему на колени, но радость потихоньку таяла. Он чувствовал, что мысли все ближе подступают к той жути, чувствовал: как только он ее найдет, она опять им завладеет, она стояла за спиной, подстерегала. Всякий раз, едва воспоминание подбиралось к этой грани, возникало неприятное ощущение дурноты, голова кружилась и снова слегка болела.

Гвоздики раздражали его своим слишком сильным запахом. Они лежали под солнцем на плетеном столике и увядали, так что если он еще хочет подарить их отцу, то сейчас самое время. Но он уже не хотел, вернее хотел, только очень устал, и от света болели глаза. А главное, должен обдумать, что́ произошло вчера. Он чувствовал, оно совсем близко, надо лишь мысленно ухватить его, однако ж оно ускользало, терялось.

Головная боль усиливалась. Ах, ну отчего так должно быть? Ему ведь было нынче так весело!

Госпожа Адель окликнула его с порога и тотчас вошла. Увидела цветы на солнце, хотела послать Пьера за водой, но, взглянув на мальчика, заметила, что он бессильно обмяк в кресле, а по щекам катятся крупные слезы.

– Пьер, дитя мое, что с тобой? Тебе плохо?

Он посмотрел на нее не шевелясь и снова закрыл глаза.

– Солнышко мое, скажи, что у тебя болит? Хочешь в кроватку? Поиграем? Где больно?

Пьер покачал головой, в лице отразилось недовольство, словно она досаждала ему.

– Оставь меня, – прошептал он.

А когда она приподняла его и привлекла к себе, мальчик, будто на миг охваченный яростью, не своим голосом выкрикнул:

– Оставь же меня!

Секунду спустя протест угас, он снова обмяк в ее объятиях, а когда она подняла его, слабо застонал, измученно наклонил голову и содрогнулся от приступа рвоты.