Голодание не очень-то помогло. Пьер Верагут съежившись лежал в постели, нетронутая чашка с чаем стояла рядом. Его старались без нужды не тревожить, ведь на вопросы он не отвечал и всякий раз, когда кто-нибудь входил в комнату, невольно вздрагивал. Мать часами сидела подле его постели, что-то шептала нараспев, ласково и успокоительно. Ей было тревожно и страшно; казалось, маленький больной упрямо цепляется за свою тайную боль. Ни на вопросы, ни на просьбы, ни на предложения он не отзывался, сердито смотрел в пространство перед собой и не желал ни спать, ни играть, ни пить, ни слушать книжки. Врач приходил два дня подряд, говорил мало, назначил прохладные компрессы. Пьер подолгу лежал в легком забытьи, как бывает при горячке, что-то невнятно бормотал в своих смутных полубессознательных грезах.

Верагут уже несколько дней писал на пленэре. И когда нынче в сумерках пришел в большой дом, тотчас спросил о мальчике. Жена попросила его не заходить к больному, ведь любой шум раздражает Пьера, а сейчас он как будто бы задремал. Поскольку госпожа Адель говорила мало и после недавнего утреннего разговора испытывала в его обществе неловкость и недовольство, расспрашивать он не стал, пошел в купальню и провел вечер в приятных хлопотах и горячем волнении, какое всегда ощущал при подготовке новой работы. Он уже написал на холме несколько этюдов и намеревался завтра приступить к самой картине. С удовольствием отбирал картоны и холсты, чинил рассохшиеся подрамники, выискивал всевозможные кисти и живописные принадлежности, будто ему предстояло небольшое путешествие, даже приготовил полный кисет табаку, трубку и огниво, словно турист, который спозаранку отправится в горы и, полный ожидания, не знает перед сном ничего лучше, кроме как любовно думать о завтрашнем дне и припасти к утру все до мелочей.

Затем он за бокалом вина не торопясь просмотрел вечернюю почту. Пришло радостное, душевное письмо от Буркхардта, к которому друг присовокупил составленный с прямо-таки женской тщательностью список того, что Верагуту надлежит взять с собой в дорогу. Посмеиваясь, художник от начала до конца прочел весь список, где не были забыты ни шерстяные бандажи, ни ночные рубашки, ни гамаши. Внизу Буркхардт карандашом приписал: «Все прочее я для нас обеспечу, в том числе и каюты. Ни в коем случае не позволяй навязать тебе средства от морской болезни и индийскую литературу, предоставь все мне».

С улыбкой он занялся большим тубусом, в котором молодой дюссельдорфский художник с благоговейным посвящением прислал ему несколько своих офортов. И сегодня у него нашлось для них и время, и настроение, он внимательно просмотрел листы, выбрал лучший для своих папок, остальные отдаст Альберу. Автору он написал любезное письмецо.

Напоследок Верагут открыл альбом и долго разглядывал множество сделанных на холме набросков. Ни один не удовлетворял его до конца, и завтра он хотел попробовать другой, более широкий фрагмент, а если картина и тогда не сложится, будет писать этюды, пока не получится как задумано. Завтра он, во всяком случае, поработает со всем тщанием, а дальше посмотрим. И эта работа станет его прощанием с Росхальде; бесспорно, это самый проникновенный и прекрасный пейзаж во всей округе, и он надеялся, что не напрасно приберегал его на потом. Тут бойкого эскиза мало, надо сделать настоящую картину, тонкую, взвешенную, продуманную. Для быстрых, лихих зарисовок на природе, с их трудностями, поражениями и победами, хватит времени в тропиках.

Лег Верагут рано и крепко спал, пока Роберт не разбудил его. Поеживаясь от бодрящей утренней прохлады, он мигом вскочил с постели, выпил стоя чашку кофе и заторопил камердинера, которому велел нести холст, складной стул и ящик с красками. Вскоре оба вышли из дома и направились в еще по-утреннему блеклые луга, художник впереди, Роберт следом за ним. Прежде Верагут хотел было спросить на кухне, спокойно ли спал Пьер. Но большой дом был еще на замке, все спали.

Госпожа Адель допоздна сидела подле малыша, так как его как будто бы немного лихорадило. Она слушала тихий невнятный лепет ребенка, щупала пульс, поправляла постель. А когда пожелала ему доброй ночи и поцеловала, он открыл глаза и посмотрел ей в лицо, но ничего не ответил. Ночь прошла спокойно.

Утром, когда она пришла, Пьер не спал. Завтракать он не желал, однако попросил книжку с картинками. Мать сама сходила за книжкой. Подложила Пьеру под голову вторую подушку, раздвинула шторы на окне и дала ему книжку, открыв картинку с большим, лучистым золотисто-желтым солнцем, которая ему особенно нравилась.

Он поднес книжку к лицу, яркий веселый утренний свет упал на страницу. Но тотчас по нежному лицу мальчика пробежала темная тень боли, разочарования и недовольства.

– Фу, больно же! – страдальчески воскликнул он и опустил книжку.

Мать подхватила ее, снова поднесла к его глазам.

– Это ведь твое любимое солнышко, – успокаивая, сказала она.

Он закрыл глаза ладонями.

– Нет, забери ее. Оно такое противно-желтое!

Со вздохом мать забрала книгу. Бог весть, что такое с ребенком! Ей, конечно, знакомы иные его сантименты и капризы, но такого до сих пор не бывало.

– Знаешь что, – ласково сказала она, – сейчас я принесу тебе замечательного горячего чайку, ты сам положишь туда сахару и закусишь вкусным сухариком.

– Не хочу!

– А ты попробуй! Тебе пойдет на пользу, вот увидишь.

Он страдальчески, со злостью смотрел на нее:

– Но я же не хочу!

Она вышла и долго не возвращалась. Мальчик щурился на свет, который казался слишком ярким и причинял боль. Он отвернулся. Неужели для него больше нет ни утешения, ни хоть чуточки удовольствия, ни маленькой радости? С плаксивым упрямством он уткнулся лицом в подушку и сердито прикусил мягкое, пресное на вкус полотно. Словно вернулся в самое раннее детство. Когда его совсем маленького укладывали в постель, а сон никак не приходил, он кусал подушку и равномерно ее жевал, пока не уставал и не засыпал. Этим он сейчас и занялся, медленно погружаясь в тихое забытье, приятное и покойное.

Через час снова пришла мать. Склонилась к нему и сказала:

– Ну что, Пьер снова будет послушным мальчиком? Давеча ты вел себя очень дурно, и маменька расстроилась.

Она прибегла к сильному средству, которое в другое время действовало почти безотказно, но сейчас произнесла эти слова с опаской: вдруг он примет их слишком близко к сердцу и расплачется. Но Пьер будто вовсе не обратил внимания на ее слова, и она довольно строго спросила:

– Ты ведь знаешь, что давеча вел себя невоспитанно?

В ответ он едва ли не насмешливо скривил губы и равнодушно посмотрел на нее.

Вслед за тем пришел доктор.

– Его опять тошнило? Нет? Отлично. А ночь прошла спокойно? Что он ел на завтрак?

Когда он усадил Пьера и повернул лицом к окну, тот снова вздрогнул, словно от боли, и закрыл глаза. Доктор пристально всматривался в это странно сильное выражение протеста и пытки на детском лице.

– Он и на шумы так чутко реагирует? – шепотом спросил он у госпожи Адели.

– Да, – тихо ответила она, – на фортепиано вообще нельзя играть, он просто приходит в отчаяние.

Врач кивнул и до половины задернул штору. Потом поднял мальчика из постели, прослушал сердце и маленьким молоточком постучал по суставам чуть ниже колен.

– Все-все, – ласково сказал он, – теперь мы оставим тебя в покое, малыш.

Он опять осторожно уложил Пьера, взял за руку и с улыбкой кивнул.

– Нельзя ли мне зайти к вам на минутку? – тоном кавалера осведомился он у госпожи Верагут, и она провела его в свои комнаты.

– Расскажите-ка мне побольше о вашем мальчике, – ободряюще сказал доктор. – Мне кажется, он весьма нервный, и некоторое время нам надобно хорошенько за ним ухаживать, вам и мне. Про желудочные расстройства мы забудем. Он непременно должен кушать. Вкусную, укрепляющую пищу: яйца, бульон, свежие сливки. Попробуйте яичный желток. Если он больше любит сладкое, сбейте в чашке желток с сахаром. И скажите-ка мне, вы что-нибудь еще за ним замечали?

Озабоченная, но несколько успокоенная его любезно-уверенным тоном, она начала рассказывать. Больше всего ее пугала безучастность Пьера, кажется, он теперь совершенно ее не любит. Ему безразлично, просят его или ругают, он ко всему равнодушен. Когда она рассказала про книжку с картинками, доктор кивнул и, уже вставая, сказал:

– Не невольте его, пусть делает что хочет! Он болен и сейчас не в ответе за свои выходки. Постарайтесь оставить его в покое! Если будут головные боли, делайте компрессы со льдом. А вечером подержите подольше в теплой ванне, это усыпляет.

Доктор попрощался, настояв, чтобы она не провожала его вниз по лестнице.

– Проследите, чтобы он нынче поел! – уходя, повторил он.

Внизу он зашел в открытую дверь кухни и спросил камердинера Верагута.

– Кликните сюда Роберта! – приказала повариха служанке. – Он, поди, в мастерской.

– Нет-нет! – вскричал доктор. – Я сам туда схожу. И не провожайте меня, я знаю дорогу.

Он с шуткой вышел из кухни и, тотчас же посерьезнев, задумчиво направился под каштанами к мастерской.

Госпожа Верагут еще раз обдумала каждое слово врача, но ясности не было. Доктор определенно относился к Пьерову недомоганию серьезнее, чем раньше, однако ничего плохого, пожалуй, не сказал и был так деловит и спокоен, что, наверно, большой опасности все же нет. Видимо, состояние слабости и нервозности, которое само пройдет, нужны лишь терпение и хороший уход.

Она прошла в музыкальную комнату, заперла рояль, чтобы Альбер по забывчивости не принялся вдруг играть. И задумалась, в которой из комнат можно бы поставить инструмент, если недомогание затянется.

Время от времени она заглядывала к Пьеру, осторожно приоткрывала дверь и прислушивалась, спит он или стонет. Каждый раз он не спал, апатично смотрел перед собой, и она опять уходила огорченная. Она бы предпочла ухаживать за ним в опасности и боли, нежели видеть его таким замкнутым, недовольным и безучастным; ей казалось, странная незримая пропасть отделяет его от нее, какое-то отвратительно цепкое заклятие, разорвать которое ее любовь и забота не в силах. Тут затаился какой-то подлый, ненавистный враг, замашки его и коварные намерения никому неведомы, и оружия против него нет. Быть может, назревает какая-то горячка, скарлатина или иная детская хворь.

В огорчении она некоторое время оставалась у себя. Взгляд ненароком упал на букет таволги, она наклонилась над круглым столиком красного дерева, чья красно-коричневая поверхность темным теплом просвечивала сквозь ажурную белую салфетку, и, закрыв глаза, зарылась лицом в пушистые, мягкие летние цветы, вдохнула сильный и сладкий аромат, в глубине отдававший таинственной горечью.

Когда она, слегка одурманенная, снова выпрямилась и скользнула праздным взглядом по цветам, по столику и по всей комнате, в ней волной всколыхнулась горестная печаль. Душа ее внезапно насторожилась, она оглядела комнату и стены, и неожиданно ковер и столик с цветами, часы и картины показались ей чужими, посторонними, она увидела, что ковер скатан, картины упакованы и все сложено в повозку, которая повезет все эти вещи, у которых более нет ни родины, ни души, прочь отсюда, на новое, неизвестное, безразличное место. Она увидела Росхальде опустевшим, с закрытыми окнами и дверьми, и ощутила, как от всех клумб в саду веет одиночеством и болью разлуки.

То были всего лишь мгновения. Прихлынули и снова ушли, будто тихий, однако настойчивый зов из тьмы, будто мимолетное, обрывочное виде́ние будущего. И из слепых глубин ощущений до сознания отчетливо дошло вот что: скоро она с Альбером и с больным Пьером утратит родной приют, муж покинет ее, а в душе навсегда останутся потерянное отупение и холод долгих лет без любви. Она будет жить ради детей, но уже не найдет собственной, прекрасной жизни, которую когда-то надеялась обрести с Верагутом и на которую еще до вчерашнего и нынешнего дня втайне по-прежнему уповала. Слишком поздно. Рассудочный вывод заставил ее поежиться.

Но тотчас же ее здоровая натура запротестовала. Ей предстояло беспокойное и смутное время, Пьер хворал, каникулы Альбера подходили к концу. Сейчас нельзя, никак нельзя давать волю слабости, идти на поводу у подспудных голосов. Сперва Пьер должен выздороветь, Альбер – уехать, а Верагут – отправиться в Индию, ну а дальше посмотрим, тогда будет время пожаловаться на судьбу и выплакаться. Сейчас это бессмысленно, недопустимо, ни под каким видом.

Она переставила вазу с таволгой к окну. Прошла в спальню, смочила носовой платок одеколоном и протерла лоб, осмотрела в зеркале строгую гладкую прическу и спокойным шагом направилась на кухню, чтобы собственными руками приготовить что-нибудь для Пьера.

Затем она усадила мальчика в постели и, не обращая внимания на его протестующие жесты, строго и внимательно принялась кормить его с ложки желтком. Закончив, утерла ему рот, поцеловала в лоб, поправила постель и сказала быть паинькой и поспать.

Когда с прогулки вернулся Альбер, она провела его на веранду, где легкий летний ветерок играл в туго натянутых коричнево-белых полосатых маркизах.

– Опять приезжал доктор, – рассказала она. – У Пьера непорядок с нервами, ему требуется полный покой. Мне очень жаль, но играть на рояле в доме пока нельзя. Знаю, для тебя это огромная жертва, мальчик мой. Может быть, в такую прекрасную погоду тебе лучше съездить куда-нибудь на несколько дней, в горы или в Мюнхен? Папа, наверное, возражать не станет.

– Спасибо, маменька, очень мило с твоей стороны. Пожалуй, я съезжу куда-нибудь на денек, но не больше. Иначе ты будешь совсем одна, пока Пьер хворает. И мне теперь надо взяться за школьные задания, я ведь все это время бездельничал. Только бы Пьер поскорее поправился!

– Вот и хорошо, Альбер, молодец. Для меня сейчас и правда нелегкое время, и я рада, что ты со мной. Отношения с папой у тебя тоже улучшились, верно?

– Да, с тех пор как он решил отправиться в путешествие. Кстати, я мало его вижу, он целыми днями пишет. Знаешь, порой я жалею, что так часто дерзил ему… он, конечно, тоже меня мучил, но чем-то он мне все равно по душе. Конечно, он до ужаса односторонний и в музыке мало что понимает, но он все-таки большой художник, и у него есть дело жизни. Вот что мне в нем так импонирует. Он ничего ни имеет от своей славы, да и от денег тоже, не ради этого работает.

Альбер наморщил лоб, подыскивая слова. Но подходящих слов так и не нашел, хотя ощущение было вполне определенное. Мать улыбнулась, пригладила ему волосы.

– Давай вечером опять почитаем по-французски? – осторожно предложила она.

Он кивнул и тоже улыбнулся, а ей в этот миг подумалось: как же опрометчиво и непостижимо, что совсем недавно она могла желать себе иной судьбы, нежели жизнь ради сыновей.