Когда они подошли к воинам, мужи Ирландии окружили великана-чужака, и были среди них закрывавшие свои лица плащами, чтобы скрыть смех, были и катавшиеся по земле от хохота, были и прочие, что лишь разевали рты, сгибали колени, опускали руки и ошеломленно смотрели на незнакомца.

Кайл Железный тоже приблизился к великану и осмотрел незнакомца пристально и с особым вниманием.

— Беса ради, что это такое? — спросил он у Финна.

— Сердце мое, — молвил Финн, — это герой, которого я ставлю против тебя в забеге.

Кайл Железный побагровел лицом и чуть было не проглотил язык от гнева.

— До скончания вечности, — взревел он, — и до самого последнего мгновения конца света не двину я ногой в состязании с этим жирным, крупным копытным, мерзко скроенным подобием побирушки.

Однако тут Вахлак разразился хохотом, да так, что у воинов в головах чуть барабанные перепонки не полопались.

— Успокойся, дорогой, я не побирушка, и род мой не хуже, чем у самого изысканного принца на этом сборище. Не уклониться тебе так от своего вызова, мой любезный, и ты побежишь со мной, или ты побежишь к своему кораблю, а я за тобой следом. Какой длины забег ты предлагаешь, сердце мое?

— Я никогда не бегаю меньше шестидесяти миль, — угрюмо ответил Кайл.

— Это небольшой забег, — молвил Вахлак, — но годится.

От этого места до Тростникового холма, Слиб-Ауахры[88] в Мюнстере, ровно шестьдесят миль. Тебе подойдет?

— Меня не волнует, как это будет устроено, — ответил Кайл.

— Тогда, — молвил Вахлак, — мы можем отправиться в Слиб-Луахру прямо сейчас, а поутру можем начать нашу гонку оттуда сюда.

— Пусть так и будет, — согласился Кайл.

Тут эти двое отправились в Мюнстер, а когда солнце садилось, достигли они Слиб-Луахры и приготовились провести там ночь.