Подготовить будущего папашу к первой встрече с его ребёнком оказалось не совсем простой задачей. Тяжело отмывать такого свинтуса, да ещё и в холодной воде.

— Терпи Тёмыч! Нечего было по грядкам моим бегать, — приговаривал Федорович, сливая еле тёплую воду на Рыжова, который обмывался в «летнем» душе.

— Да, хооо… лооооддддно, — пытался передать свои ощущения Артём, но температура воды делала своё дело.

В это время Иван Иванович совершенно спокойно попивал чай на травах, сидя за нашим столом, с которого я в быстром режиме убирал остатки еды.

— Серёжа, не торопись. Без нас не родит, — говорил он. — Хороший чай. А какой повод-то был застолья?

— Товарищ полковник, не было застолья. Рыбалка у нас была, — крикнул я из дома, очень быстро пряча недопитый коньяк в кухонный шкаф.

— Мда, я думал вы нормальные ребята. Кто ж «на сухую» ходит на рыбалку? Вот у вас и клёва не было, что выпили мало, — наставлял меня Кузнецов, когда я вышел из дома.

К этому моменту банно-прачечные мероприятия Артёма закончились. Пахло от него стойким ароматом хозяйственного мыла вместо букета запахов компоста.

— Иван Иванович, без пяти минут папаша к выезду готов, — весело сказал Швабрин, представляя Кузнецову его зятя.

Дрожал Тёмыч как заяц перед дулом ружья. Горячий чай ему совершенно не помогал, а другой согревательный напиток вряд ли одобрит полковник.

— Серёжа, тащи коньяк, — сказал Кузнецов, показывая на дом.

— Какой коньяк? — решил закосить я под дурачка, но выглядело это очень глупо.

— Ты из меня ослика Иа не делай. Запах благородного напитка я услышал ещё возле калитки. Тащи быстрее, а то он сейчас от тряски развалится.

Приведя более-менее в порядок Артёма, мы прыгнули в морковный автомобиль Кузнецовых, стартуя по направлению к городу.

— Света из больницы позвонила, сказала, что сегодня родит. Она паникует, что тебя не будет рядом, вот и везём тебя с ветерком, папаша, — смеялся Иван Иванович, выруливая с просёлочной дороги посёлка. — Домой только заедем, Капитолина Павловна сумки Свете передать наготовила. Сразу хотел взять, да она побоялась, что суп остынет.

— А без меня никак? Я просто никогда не был на родах, — сомневался в себе Артём.

— Не переживай, я тоже. В наряде был, когда девочки родились. Будешь первым. Считай, что первопроходец, — продолжал улыбаться Кузнецов.

— А нас пустят? — спрашивал я. — Это ж роддом. Там пропускной режим, наверняка.

— Вот именно! Это роддом, Сергей, а не воинская часть или Кремль. Пропускного режима никакого нет.

По приезду к воротам заведения, он несколько раз посигналил, достал из бардачка флакон с прозрачной жидкостью и направился к будке дежурного.

Через пару минут ворота открывал перед нами седой мужик. В свете фар его лицо казалось очень сильно покусанным какими-то насекомыми.

На ночь, центральные входы в больницу закрывались, и попасть в нее можно было только через приемные отделения. В нашем случае у родильного отделения был свой отдельный вход в здание. Но нужно было, чтобы кто-то нам открыл дверь и впустил в столь поздний час. Распорядок часов посещения и перечень передаваемых и не передаваемых продуктов висел на большой деревянной доске слева от черно-белого звонка, давая нам понять, что войти нам просто так не дадут. А никто и не говорил, что будет легко. Невольно ситуация начинает напоминать штурм квартиры Кузнецовых в процессе выкупа невесты.

Иван Иванович несколько раз нажал на кнопку звонка, но в течение десяти минут нам никто не открыл.

— Может звонок сломан или его намеренно отключили от таких ночных визитеров как мы? — предположил Артём.

— Да ну… Не может быть такого. А если роженицу привезли?

— Тоже верно, — сказал Артём и нажал повторно на звонок, как в этот момент за дверью послышался щелчок замка.

— Чаво? — открыв дверь, спросила нас очень широкого вида женщина в белом халате с большим батоном в руке, намазанным вареньем.

— Милочка, нам бы к Свете Кузнецовой попасть, — выдвинулся вперёд Иван Иванович, протягивая коробку конфет «Красный октябрь» с изображением лесных орехов на ветке.

— Идите отсюда. Что за ночь такая, всем нужно попасть именно сейчас. Такое ощущение, что без вас не разродятся! — откусывая батон, проговорила пышечка, но коробку, всё же взяла.

Иван Иванович не растерялся. В рукаве, а точнее в пакете «Мальборо», у него имелась пара козырей.

— Ну, красивая вы наша, очень надо. Мужа своего ждёт девочка. Дочка моя… ну там дочка моя, а вот муж её, — придвинул он к себе натянуто улыбающегося Артёма.

Слова Кузнецов подкрепил очередным магарычём. Ещё одна коробочка конфет с надписью «Птичье молоко» в, легко узнаваемой мной, шахматной расцветке.

— Не положено, — продолжала откусывать и прожёвывать свой второй или третий ужин красотка.

Коробочка очередных вкусных конфет ушла к даме подмышку. Тут-то Иван Иванович призадумался. Похоже, другие козыря в пакете были явно припасены для более сложных уровней. Что-то надо думать.

Мысль пришла сразу, как поступить в такой ситуации. К чему-то вспомнилась одна из российских новогодних комедий. Этот трюк у главного героя-то не всегда проходил, но попытка не пытка. Надо только на местные реалии перевести.

— Девушка, позвольте, я взгляну в ваши красивые глаза, — сказал я, подходя к медсестре вплотную.

Зрачки дамы расширились до размеров российского пятака, а рот застыл в открытом положении, остановившись в миллиметре от желанного батона с вареньем.

— Девушка, вы когда едите, такая восхитительная… вух, — сделал я лёгкое дуновение на её выпавшие пряди из под колпака, и нежно прижал к груди её руку.

— Эх, — расстроено сказала она. — Носите и носите мне конфеты, а вот приятные слова только один удосужился сказать. Молодец, — потрепала женщина меня за щёку. — Бери мужа роженицы и проходи. Двоих только пущу. Тут у нас не проходной двор.

Кузнецов в последний момент успел просунуть Артёму пакеты в руки, когда страж-амазонка из тяжёлой весовой категории затянула нас внутрь.

— А мы…, — попытался остановить закрывающуюся дверь Швабрин, но ему пригрозили большим кулаком.

— До свидания, усач! — оттолкнула она его и захлопнула за нами дверь.

Второй этап был пройден, да только мы остались без главного генератора идей Иван Ивановича. Придётся пробираться дальше самим.

Проблема заключалась в том, что в ответ на наш вопрос «а куда дальше», был услышан весьма исчерпывающий ответ.

— Прямо, а там спросишь. Я не знаю, на каком она этаже, — сказала тётя, продолжая запихивать в рот свой деликатес.

— Спасибо, — разочарованно сказал я, и указал Артёму на дверь, над которой горела лампа с надписью «Акушерское отделение».

Ради приличия, мы скинули свои кеды и надели стоящие у вешалки военные тапочки. Здесь и пара халатов как раз висела, чтобы нам можно было пройти внутрь. Не знаю, насколько это разрешено, но Тёмыч сказал, что нигде не написано, что запрещено.

Также повстречались нам пара мужиков, нервно курящих в этом «тамбуре» у окна. Получается не все так строго у них тут, раз мы не одни. В отличие от нас, эти двое блатные видать какие-то, раз позволяют себе дымить здесь, пусть и в окно.

— Э, дяди. Здесь роддом, всё-таки, — сказал я.

— И что? Где написано, что нельзя курить? — парировал невысокий толстяк.

— Я тебе покажу сейчас. Такую отметку оставлю для ознакомления. Потом в зеркале прочтёшь, — разозлился Тёмыч, отдавая мне халат. — У меня жена здесь рожает.

— Остынь, мальчик. У нас тут тоже жёны рожают, — сказал второй, тоже не самого спортивного телосложения с бородой.

— Мужики. Понятно, что у вас нервы и всё такое, но мы в больнице находимся. Потерпите как-нибудь или выйдите на улицу, если совсем невмоготу. Сигареты затушили…, — вступил в спор я, но за спиной послышались шаги.

Из дверей отделения вышел в белом халате рослый мужчина, похожий на армянина, достав папиросу. У дверей его догнала миниатюрная медсестра.

— Георгий Бакратович, Селезнева родила девочку только что, а вот Грачева орет как ненормальная, раскрытия нет, может, поставим ей капельницу, обезболим? Жалко ведь девчонку, пусть отдохнет немного. Карапет Павлович…

— Знаю, Машуля. На счет Грачевой, подойди к Чижовои, пусть вначале осмотрит роженицу, — сказал врач, подписывая какие-то бумаги.

— Девочку? — переспросил один из мужиков с бородой. — Селезнева моя жена.

— О, ну поздравляем вас папаша. Да, девочка. Вес 3200, рост 51 см. Здоровенькая, красивая, вся в родителей. С вашей женой тоже все хорошо, скоро переведем в палату.

— Спасибо! Эх… папкой стал, представляете, — едва сдерживая слезы, сказал мужик, пытаясь совладать с накатившими эмоциями. — Так-то я мальчика хотел, но девочка тоже хорошо.

В ночной тишине раздался душераздирающий крик женщины. Да такой долгий и сопровождающийся кучей проклятий, что мы с Артемом прифигели. Из услышанного, можно сделать вывод, что предположительно Грачева, винила во всем отца ребенка, который обрек ее на мучения.

— Палыч, ну ты где? — крикнул Георгий Бакратович в коридор.

Сотрудники больницы вели себя так, будто не слышали криков. Я же был напряжен и искренне переживал за девушку. За что на их долю столько мучений выпадает? По побледневшему лицу и выпученным глазам Тёмыча, было видно, что он тоже переживает. Правда скорее всего за мужа Грачевой, который курил уже третью сигарету подряд.

— Бакратыч, как я тебе сейчас хочу ответить в рифму, — донёсся до нас ответ. — Ща, подойду.

— Так, мужики огонёк будет? — спросил Георгий Бакратович, и тут же получил от толстого коробок спичек.

— Вон, Бакратыч, новенькие. Первый раз рожаете? — спросил у нас бородатый.

— Ага, — ошарашено ответили мы.

— Подскажите, а как нам к Кузнецовой пройти? Она в отдельной палате лежит. Мы договаривались, — сказал я, вынимая из пакета небольшую бутылку коньяка «Аркадия».

— Одесский. Тоже неплохо. Проходите, палату там спросите, — сказал Бакратович, взяв «чекушку» и прикуривая папиросу.

О, а всё оказалось проще некуда. Медленно зайдя в отделение, мы тут же столкнулись с медсестрой, которая успокаивала беременную девушку, сгибающуюся от боли.

— Не забывай про дыхание. Глубокий вдох и медленный выдох. Дыши, — держа её под руки, медсестра довела женщину до какого-то блока и передала, судя по всему акушерке. — Галь, документы на стол положила, оформишь. Я позже подойду.

— Как дышать? — крикнула девушка, заходя в какое-то помещение.

— Как паровозик: чух-чух-чух, чух чух-чух. Галюнь, как загудит, Бакратовича позови, — сказала женщина, проходя мимо нас. — Вы к кому?

— К Кузнецовой, — хором ответили мы.

— Ааа, не определились чей и от кого? Бывает. Хорошо, что ей есть из кого выбрать. Так, Кузнецова… не припомню такой. У Верочки спросите, — махнула она рукой в сторону поста дежурной медсестры, которая сладко спала, облокотившись на стол.

— Странно они тут наведение выполняют, — сказал я.

— Ага, никто не может нормально нам курс сказать. Штурмана на них не хватает! — возмущался Артём.

— Ой, мамочки! Ой, помогите! — выбежала из какой-то палаты девушка размахивая пелёнкой. — Врача! Быстро врача, — подбежала она к нам, притягивая к себе за одежду Артёма.

Тёмыч слегка растерялся в данной ситуации, и уставился на меня. Типо не знает где врач, балбес! Косит, наверняка, под такого.

— Тут стой, а лучше сам поищи Свету.

— Эээ… Погоди Серёга. Пакеты то отдай, мне к Свете с пустыми руками идти нельзя.

Взяв один из пакетов, Артём вытащил из него рисунок с цветами в вазе, который он предусмотрительно нарисовал у Кузнецовых дома. Вначале хотели купить цветы, но мама Светы, сказала, что с цветами в роддом нельзя. У новорожденных деток может быть аллергия. Так что Артём решил проявить креатив.

Спешащая девушка резко притихла, уставившись в рисунок.

— Всего три цветка? — скривившись, заявила она. — Девять месяцев у нас недомогание, нас тошнит, ни поспать, ни поесть нормально толком, потом мучаемся в родах. И всего три цветочка?

— Блин… Серёга, я как чувствовал, что где-то накосячил. Может дорисовать по-быстрому, а? — нахмурив брови, озвучил мысли вслух Артём.

— Да все у тебя нормально. Не переживай. Зато они у тебя красивые и большие, — подбодрил я друга. Хотя зная Свету, возможно, он и прав. — Пойдёмте девушка. Я вас к врачу провожу. Что у вас случилось? — подхватил я её под руку и повёл к тамбуру, где врачи устроили себе небольшой перекур.

— Ох, не поверите! Быстрее к врачу, — тяжело вздыхала девушка, держась за живот и не выпуская скомканную пелёнку.

Я выглянул в коридор перед входом в отделение, а там уже всё было на мази. Мужики разложили нарды и соорудили подобие столика на табуретке.

— Шесть-шесть. А я вот сейчас тут закрою, — предвкушал хороший ход бородатый.

— Ну, куда ты?! — негодовал Бакратович, который попивал что-то горячее из стакана, если судить по пару, исходящему из него.

— Карапетыч, ты чего думаешь? — спрашивал толстый посетитель.

— Тебе надо вон тройку крыть. Пять-четыре выбрасывай, — сказал второй врач, оборачиваясь на меня. — Молодец, чего там? Не твой оказался ребёнок? Признала девушка другого отцом?

— Тут это…

— Да проходи парень. Сейчас выпьем, и домой пойдём вместе, — сказал Палыч, достав из авоськи бутылку водки «коленвала». — Стаканчики, коллега.

— Да не в этом дело, мужики. Тут девушка за спиной. Плохо ей.

— Отвори дверку, — сказал Бакратович.

— Это я — Занозова. Георгий Бакратович вы не поверите…

— Верю, Занозова. Сейчас подойду, — сказал он. — Не выходи сюда, чтоб не простудилась.

Как только врач зашёл обратно в отделение, девушка с весьма говорящей фамилией принялась рассказывать о своих тревогах. Вместе с Георгием Бакратовичем мы повели её в кабинет и усадили на стул.

— Не спится мне. И так повернусь и так. К окну подойду, а там темно, представляете? — удивлённым тоном сказала Занозова.

— Странно. На улице ведь почти полночь, — сказал Бакратович, чем вызвал у меня улыбку.

— Я думаю, чего делать. Зову медсестру, а она пришла и укладывает меня. Я ей говорю, рожать давайте! Укрывает, по голове гладит. Как это вам?

— Действительно. Очень странные вещи рассказываете. Обычно у нас розгами бьют, чтобы спали, — продолжил иронизировать врач. — Рожать тебе пока рано.

— Я в туалет, а там… Как закричу, да как выбегу! Кричу, надо рожать!

— Вы туалет, наверное, увидели? Грязный? — решил я поддержать Бакратовича.

— Вот и я про тоже. Чистый туалет, будто только вымыли. Возвратилась я, а на пелёночке у меня червяк с разноцветными прожилками. Вы представляете? — заплакала девушка. — Истерика у меня, доктор. Что мне делать? — замахала она перед нами своей пелёнкой.

— Не плачь, Занозова. Всё будет хорошо… Ты лучше пеленку мне покажи.

— Не хорошо! — зарычала роженица. — Это у него глаз отвалился.

— У кого? — хором спросили мы с врачом.

— У ребёночка. И выпал… ну оттуда.

Лицо Бакратовича приняло форму мяча для американского футбола, а также соответствующей ему цветовой гамме.

— Спокойно, девушка. Может… может не всё так плохо? — начал я успокаивать её.

— Какой не всё так плохо?! У ребёнка глаз отвалился! — продолжала истерить Занозова.

Бакратович взял в руки пелёнку, и медленно развернул её.

— Занозова, милочка моя, у тебя воды отошли. Сегодня родишь. Через часиков 6-10 примерно, — сказал врач, помогая встать Занозовой.

— Как рожу? Ой, а я уже передумала.

— Ты не волнуйся Занозова. От нас беременными ещё никто не уходил. Так, молодец, — обратился ко мне Бакратович, — ты или на выход, или иди дальше в свою отдельную палату. К Кузнецовой? У нас кстати нет, таких.

И тут до «жирафа» дошло, что наша Света уже давно не Кузнецова, а Рыжова. В роли этого животного, до которого доходит очень долго теперь я.

— Доктор, нужна Рыжова, — сказал я.

— Хм, ну вы даёте, славяне. Иди назад по коридору в третью палату, — сказал Бакратович и повёл Занозову в родзал.

— Спасибо, — сказал я, и резко развернулся назад.

В палате, Артём и Света сидели в обнимку, признаваясь друг другу в своих, и так всем понятным, чувствах. Любовь, что сказать!

— Я так ждала, когда ты приедешь, — нежно говорила Света, которая светилась от счастья, рассматривая рисунок подаренный Артёмом.

— Кхм…кхм… — прокашлялся я, дав понять, что они не одни. — Ну что, кто родился то?

— Ой, Серёжа. Привет. Ложная тревога. Такое бывает. Рано ещё рожать, — сказала Света. — Неделя минимум ещё.

— Да? А по нашим подсчетам, ты должна была уже родить.

— Тесть сказал, — согласился со мной Тёмыч. — Свет, если ты это, рожать передумала, чего домой то не позвонила?

— Я просто тебя, рыжий мой бычок, увидеть хотела. Да и папа, наверняка, понял всё неправильно.

Мда, раньше думал, что величайшая загадка вселенной где-то там, в глубинах космоса. Тут на Земле есть не менее неизведанное. Правду говорят: чтобы понять мысли девушки, достаточно смотреть на нее, но ни в коем случае не слушать.