Продолжения наши приключения в роддоме не получили. Мы решили покинуть акушерское отделение по-английски.

— Зачем нужно было её в отдельную палату? Там скучно, вот она и названивает вечно тебе, — сказал я Артёму на предварительной подготовке в нашем классе.

Он в очередной раз жаловался, что супруга звонит ему в роту. В этот раз Тёмыч придумал, как схитрить и не обременять себя обязанностями родных ушей для выслушивания проблем мирового масштаба.

— Басолбасов как раз на тумбочке стоял. Я ему обещал два кекса шахматных утром принести, если он отработает за меня ночной разговор.

— И ты думаешь, она не поняла, что это не ты? — спросил я, продолжая изучать задание на завтрашние полёты.

— Вася отлично отработал. С утра же ещё не звонила. Я ему сказал, что Света песни любит, и он может с ней попеть. Да там и петь особо не надо. Мычишь и повторяешь за ней.

— Мда, не стыдно было тебе так супругу обманывать? — пожурил его я.

— Ну, я же сначала ответил ей, а потом тихо и мирно передал трубку. Сам спать пошёл.

Главное, чтобы об этом маневре не знала Света. Прилетит нашему рыжему другу тогда по полной.

— Так, гвардейцы, завтра у вас нечто особенное. Знаете, куда полетите? — вошёл с таким вопросом в кабинет Швабрин, раскрывая свой большой портфель.

— На другой аэродром? — загорелись глаза у Кости.

— Не то пальто, — ответил Швабрин.

— Может, по полигону работать будем? — спросил Макс.

— Мимо, Курков. Тёмыч, есть у тебя варианты? — спросил Фёдорович у нашего будущего молодого отца.

— Куда угодно, Иван Фёдорович. Готов хоть на Марс. Лишь бы мне по ночам не звонили.

— Ближе всех оказался из вас, товарищ Рыжов. Завтра полёты будут в стратосферу. Самостоятельно. Контрольный полёт я с каждым туда уже слетал, теперь сами.

— Блин, опять в гермошлем лезть, Иван Фёдорович, — заныл Артём.

— А чего тебе не нравится? — спросил я. — Землю увидишь с высоты практического потолка МиГ-21. Набираем до 15 000 метров? — обратился я к Швабрину.

— Всё согласно заданию. Разгон до 2.05 Маха и потом на снижение. Всё просто. Сейчас ещё обсудим особенности.

На спортгородок сегодня было не выйти, ввиду обильного дождя, накрывшего весь Белогорск с самого утра. Объяснять Ивану Фёдоровичу пришлось прямо в классе.

После разбора и изучения задания, схему которого Швабрин нарисовал на доске, у нас было намечено занятие в классе эскадрильи с нашим начальником медицинской службы.

Любитель выцепить курсантов за нарушением предполётного режима рассказывал важные вещи про правильность подгонки обмундирования и влиянии перегрузок на организм. Задние ряды держались изо всех сил, чтобы не уснуть при таком монотонном чтении по бумажке. Да что там говорить, сам начмед чуть было не клюнул носом от тяги ко сну. Положение спас неожиданный гость.

— Разрешите, доктор? — на пороге класса показался сам подполковник запаса Ульянов, который должен был провести свою часть этих занятий.

— Пожалуйста, Пал Палыч. Мы уже закончили. Так, отчётный материал будем писать на следующей неделе в этом классе. Конспект лекции у каждого проверю, — сказал начмед, выходя из кабинета.

— Занудный, этот ваш начмед. Не уснули там, на галёрке? — громко спросил Пал Палыч, завидев заспанные лица на задних рядах. — Чтоб никому обидно не было, общая команда «Встать!».

С Ульяновым шутить не особо хотелось. Да и ноги размять не мешало бы.

— Пару минут постойте. Если кто-то спать хочет, есть место для отжиманий. Рыжов?

— Я, Пал Палыч! — ответил Артём.

— Вот он! Мой любимый курсант. Ты знаешь, что от тебя у парашютного спорта одни неприятности. С Казановым на пару сговорились?

— Чем мы… навредили? — непонимающе ответил Тёмыч.

— Ну как же — статистику по прыжкам ты мне портишь. Да ещё и вывел из строя одну из моих парашютисток-разрядниц.

По классу прокатился смех. Всем было ясно, что речь шла о Свете.

— А друг ваш, Виталька, её сестру, Наташу, забрал ещё раньше с собой в первопрестольную, — вспомнил Ульянов нашего Казанова. — Отставить скалится. Ладно, это всё шутки. Как супруга?

— Всё хорошо. В больнице лежит.

— Странное у тебя понимание о хорошем. Он всегда такой балбес? — спросил он у Куркова.

— Периодически. Света со дня на день должна родить просто, — улыбнулся Макс.

— Ооо, ждём тогда новостей хороших. Справляешься с капризами? Или в училище скрываешься от неё? — усмехнулся Ульянов.

— От неё и здесь не спрячешься, — ответил Темыч.

— Всем взводом решаем проблему, — сказал я.

— Надо помогать. Держаться всегда надо вместе, даже в таких ситуациях, а на войне тем более. Тааак, всем сесть! Писать не надо. Слушаем, запоминаем. У кого не получится, ощутите в полёте.

— Пал Палыч, так мы уже знакомы со всей экипировкой, — сказал Макс.

— С гермошлемом ГШ-6? — выложил преподаватель перед нами на стол данное приспособление, похожее на шлем космонавта.

— Пару раз уже летали в таком, — сказал я.

— Это хорошо. Самое главное, что эта штука защитит вас на высоте от последствий разгерметизации. Но это не значит, что вы должны продолжать полёт в таких условиях. Это не война.

— Предлагаете тихо и мирно заходить на посадку, если у нас с фонарём кабины что-нибудь случится? — спросил Макс.

— Курков, по каждому пункту действий в случае разрушения фонаря на такой высоте проходится не будем. Не моя вотчина, но тихо и мирно снижаться не получится. Теперь вот эта приблуда, — сказал Швабрин, выкладывая на стол ВКК.

Высотный компенсирующий костюм ВКК-6М представляет из себя цельный комбинезон с кучей молний и затяжек. Основное, оно же главное его предназначение, создание на поверхности тела противодавления, равного внутрилегочному при дыхании под избыточным давлением. Используют его как раз таки в полётах в стратосфере, то есть на высотах более 11 000.

— Я согласен, что вы уже летали в подобном обмундировании. Тем не менее, запомните, что правильно подогнанный ВКК лётчика, предотвращает чрезмерное растяжение легких. Если произойдёт разгерметизация, соответственно упадет давление в кабине, то этот костюм спасёт ваши лёгкие. Ну и вообще он повышает устойчивость к перегрузкам. Кто расскажет состав? Рыжов, будущий отец, отдыхай. Давай, Серёга Родин, — указал он на меня, хотя я не особо хотел блистать своими знаниями.

Ну раз дело того требует, расскажем аудитории из чего состоит комбинезон.

— Устройство противоперегрузочное, устройство натяжное, компенсатор брюшной… — продолжал я рассказывать о частях этого обмундирования, показывая на представленном образце все составные части.

— Правильно. При полетах в разгерметизированной кабине в камеры натяжного устройства подается кислород для механического обжатия тела. Обжатие компенсирует избыточное давление в легких.

Остаток занятия посвятили общению на, пожалуй, главную тему сейчас в армии. Про Афганистан бывший ВДВшник Ульянов слышал тоже обрывисто, но уже успел пообщаться кое с кем из вернувшихся оттуда.

— Что они вам рассказывают? — спросил Костя.

За Бардина я сейчас переживаю. Ульянов — мужик прямой. Рассказывать сказки про мирную деятельность наших войск не будет. Костян может немного и приуныть, как многие из сидящих. С другой стороны, врать об истинном положении вещей, значит оттягивать момент испуга. Лучше знать заранее, с чем придётся столкнуться в Афганистане.

— Ребята, честно вам скажу, там война. У пехоты и десантуры работы очень много. Но и авиация работает по полной. Вертолёты, бомбёры, истребители подымаются на прикрытие постоянно. На ваш век, как говорится, выпало пройти это испытание.

— Много погибших? — спросил Басолбасов.

— Не знаю, но они есть. Мне жаль, что слишком я стар и не могу быть там со своими. Да и что там стар — попросился тут недавно в армию, и только посмеялись надо мной. Иди и учи, Пал Палыч, — томно вздохнул Ульянов.

В своё время он дошёл до Праги сначала во времена Великой Отечественной, а затем и в период так называемой «Пражской весны» участвовал в операции «Дунай». Человек с таким опытом мог бы пригодиться, особенно когда он полный кавалер ордена Славы.

— Что посоветуете? — спросил я.

— Учиться и быть готовыми, особенно морально и теоретически. Когда ты полностью готов к выполнению поставленной задачи, будь то нанесение бомбового удара с воздуха или зачистка каких-то территорий от противника, всё получится. И живым вернётесь.

На удивление парни спокойно перенесли эту беседу со знающим человеком, который не стал юлить и рассказал всё как есть.

Утро началось как обычно — ранний подъём, завтрак и на медосмотр перед полётами. Пока шла разведка погоды, мы успели и газовку провести на бортах, и нагоняй от Реброва получить.

Когда мы ждали Артёма у самолёта, пока он вылизал из кабины, Вольфрамович уже ожидал свою жертву у левой консоли крыла.

— Куда ты, чайник с глазами, этот шлем напялил? Он только с ВКК одевается, — начал отчитывать Тёмыча комэска, который сегодня сначала летит с ним контрольный полёт на практический потолок, а затем отправляет его на тренировочный вылет на сверхзвук.

— Товарищ подполковник, да я шлемофон оставил, вот…

— Рыжов, удивляюсь тебе, — сказал Ребров и подошёл ближе к нему. — Опять всю ночь со Светланой общался?

— Нет. Вот и странно, что сегодня не звонила.

— Мда, ну ты не переживай. Как отлетаешь, отпущу тебя к ней. Только в полёте думать о задании, а не о… Басолбасов!

Комэска усмотрел какой-то косяк у Васи и перекинулся на него. Из эпицентра раздачи люлей нужно было мотать.

Мой полёт как раз был в самом начале смены. Вообще, самое хорошее время для вылета это утро. Атмосфера спокойная, земля ещё не нагрета тёплыми лучами солнца. Восходящие потоки от него влияют на величину болтанки на посадке. Главное, дождаться, когда сойдёт дымка в приземном слое, если она имеется, и вперёд.

Облачившись в комнате высотного снаряжения в ВКК и надев гермошлем, я медленно вышел к своему любимому борту. Сегодня мне достался самый хороший из имеющихся в эскадрилье. Модификация у него с обозначением ПФМ. Он одноместный, в отличии от наших привычных МиГ-21УМ.

В кабине помимо всей предполётной проверки и основных действий на запуске, надо проверить ещё и систему жизнеобеспечения. Закрыв смотровой щиток шлема, я включил вентиляцию шлема ВУШ на специальном пульте. Теперь на протяжении всего полёта выключать её нельзя.

Проверил включение чистого кислорода, который сразу почувствовал при дыхании. Глянул на индикатор — его сегменты сходятся и расходятся при вдохе и выдохе. Сейчас бы в зеркало посмотреть на себя! Вылитый Гагарин, только надписи СССР не хватает на лбу.

Уже на исполнительном, я снова проверил все показания. Взгляд по сторонам в ожидании команды на взлёт, и… можно стартовать.

— 880й, взлёт, максимал, — запросил я.

— 880й, разрешил, набор по прямой.

Привожу рычаг управления двигателем в соответствующее положение, началась тряска и небольшой рывок назад. Самолёт разгоняется по бетонной поверхности. Поднимаю нос и отрываю на соответствующей скорости машину от полосы. Очередное ощущение полёта ни с чем нельзя сравнить. Только вот сейчас меня очень сильно будет прижимать к креслу.

Режим работы силовой установки оставляю на режиме «Максимал», ручка управления на себя, пока не наберу 1000 метров. Проконтролировал ещё раз, все параметры, как раз и высота подошла к нужной. Продолжаю разгонять до скорости 860 км/ч, на которой и буду выполнять дальнейший набор в стратосферу.

— Сопка, 880й, на первом, 1000, с набором до 11 000, — доложил я, как только стрелка на указателе скорости показала нужную величину.

— 880й, понял, разрешил по заданию.

Ручка управления самолётом на себя, тангаж установил на угол набора 15°, и наслаждаемся проносящимися мимо облаками. Некоторые из них ты пробиваешь, если они попадаются у тебя на пути. В районе живота и таза очень хорошо вдавливает в кресло. Голову тоже не подашь вперёд.

Скорость важно удерживать, поскольку её изменение приведёт к выходу самолёта из зоны разгона.

В эфире как обычно балаган. Слышу, как Тёмыч доложил, что освободил полосу. И как-то неожиданно руководитель полётами объявляет режим радиомолчания.

— 882й, Сопке, — запросили Тёмыча.

Да только голос прозвучал Доброва, а не сегодняшнего руководителя.

— Отвечаю, Сопка, 882й, — для Рыжова, видимо, как-то даже неожиданно было услышать свой позывной.

— 315й полк поздравляет вас с рождением сына. Ура!

Вот это классный номер! Прям аж тепло на душе стало. В не самый приятный момент полёта застала такая информация меня. Как и все, кто был в эфире сейчас, принялись поздравлять Тёмыча. Только через пару минут он смог ответить всем благодарностью. Эх, сейчас побежит в роддом. Благо, теперь знает дорогу даже в палату к Свете.

— 880й, переход на 6-ю «дорожку», — дал мне команду руководитель ближней зоны.

Сейчас я уже на удалении 50 километров от аэродрома, а значит, пора переходить под управления так называемой дальней зоны. Эти ребята, а точнее офицеры боевого управления, обычно сидят в тёмных помещениях, возможно и в подвале перед индикаторами. Занимаются управлением экипажами как раз вот по таким маршрутам на разгон, потолок, а также наведением на воздушные цели. И ещё куча задач, которые и не вспомнишь.

— 880й, понял, — сказал я, переставляя на радиостанции 6-й канал. — Сопка-подход, я 880й, на разгон к вам, пересекаю 7500.

— 880й, понял, по заданию.

Когда показания высотомера подходили к отметке 11 000 метров, я перевел самолёт в горизонтальный полёт. Рычаг управления двигателем в номинальный режим, чтобы охладить силовую установку.

С такой высоты уже ощущается близость космоса. Солнце светит гораздо ярче, чем внизу, небо над головой черное, а горизонт отчетливо закругляется.

— 880й влево, курс 180°, набор до 13 000, — дал мне команду ОБУшник.

— 880й, понял, — ответил я, переводя двигатель снова в режим «Максимал» а самолёт отвернул в левую сторону с креном 30°.

Сейчас начнётся самое интересное. Шум двигателя, который был слышен даже в гермошлеме сойдёт на нет. Мой самолёт перейдёт на запредельные скорости. Не выше эксплуатационных ограничений, конечно, но будет ооочень быстрым!

Подходит к концу разворот. Ещё сильнее отклоняю ручку влево, устанавливая крен 45° и вот он момент включения форсажа.

— Сопка-подход, 880й, «факел», разгон до 2.05.

— 880й, разрешил.

Рычаг управления двигателем на «Полный форсаж», и начинаем разгон. Разворот выполнил, заняв необходимую высоту 13 000. Скорость начинает расти, а гул пока не стихает. Важно следить за положением самолёта относительно горизонта.

Вот и сверхзвук уже пошёл. В кабине стало очень тихо, словно полностью убрали громкость. Дышится ровно, но с небольшим затруднением. Кислород в норме, и давление в системе тоже. Давит перегрузка всё-таки!

На высотомере небольшой заброс высоты до 13 500 метров, а вариометр показывает скорость набора 50 м/с. Через несколько секунд всё восстанавливается. Вот это тот самый признак, что перешли на сверхзвуковую скорость.

Контролирую поступательную скорость в разгоне, чтоб не улететь с планеты. Ну, точнее не превысить необходимое число Маха. Ещё и остаток топлива надо отслеживать. Дел, короче, мама не горюй! Мне бы на приборы больше смотреть, а я чего-то вправо голову повернул. Любуюсь бликами на остекленении фонаря.

Но всё внимание на приборы. Вот и долгожданные 2.05 Маха. Рычаг управления двигателем в положение «Максимал», а потом и на «Малый газ».

Торможение, прям, интенсивное. Хорошо так меня потянуло к приборной доске. Ещё и шум какой-то непривычный появился. С уходом на дозвуковую скорость теперь отчётливо слышен звук работы двигателя.

Появилось небольшое скольжение. «Шарик» на приборе как раз ушёл на два своих диаметра в сторону. Парируем его отклонением педалей и ручкой управления. Выпускаю щитки и теперь докладываю о завершении задания.

— Сопка-подход, 880й, «факел» выключил… задание… закончил, — доложил я, но вот разговаривать стало некомфортно.

— 880й, снижение на привод, 2400.

Отворот на нужный курс в сторону аэродрома, но вот что-то не так. Не должен я чувствовать сильное сжатие тела в костюме. Под шлемом тоже небольшой дискомфорт. На приборах всё в порядке… кроме указателя перепада давления. Пошло запотевание фонаря кабины. Ух, не вовремя как-то. Ещё и эти блики справа на остеклении.

И тут в голову что-то прилетело. Словно смотровой щиток шлема принял на себя удар кирпича. Сразу стало тяжело. В глазах начало рябить, словно перед тобой образуется шторка. Руки совершенно не слушаются. Боль в костях и мышцах. В ушах звон…