Начинается лётная практика в этот раз никак обычно. По опыту прошлых лет, расспросы и посещения мной командиров начинались, хотя бы, после наземной подготовки.

— Здравия желаю, товарищ…

— Сейчас мы разговариваем с тобой никак командир с подчинённым. В данную минут считай, что я твой родственник, — прервал меня Добров, присаживаясь напротив указанного им места. — Садись.

— Понял, — сказал я, присаживаясь на стул. — Товарищ полковник, разрешите…

— Давай я вначале закончу, а потом ты спросишь разрешения. Какие у тебя дальнейшие планы? На жизнь, разумеется. Окончание училища, ведь, не за горами.

— Планы у меня самые земные — выпуск, распределение и, наверное, свадьба со всеми вытекающими, — сказал я.

— Не думал, что у тебя с Евгенией настолько серьёзно.

— Пока этот вопрос мы не обсуждали, но день принятия решения не за горами.

— Завуалировано говоришь, Серёжа. Женитьба — дело осознанное, хотя разные бывают случаи. Я вот со своей супругой уже 20 лет разменял недавно. Всё выдержала. В Евгении можешь ты так же быть уверен?

Странные вопросы задаёт, Добров. Сомневаюсь, что вызвал он меня к себе расспросить о состоянии дел в моей личной жизни.

Прошлогодний вояж в Москву тоже не подлежит обсуждению. За это время даже Краснов или особист Поляков со мной по этому поводу не разговаривали. Женя периодически что-то вспоминает о событиях в квартире Платовых, но потом всплывают моменты с отцом и она начинает плакать. Эта трагедия полностью затмила собой предшествующие события. Да и ребята из «комитета добрых дел» провели с ней основательную беседу.

— Могу и уверен, Геннадий Павлович. Извините, но вы меня по другому поводу, как мне кажется, вызвали?

— Само собой. Я сам сказал, что мы сейчас разговариваем неформально. Вот и решил немного поговорить о личном. Раз уверен в своей спутнице, то дерзай, — сказал Добров, потянувшись к стопке с документами. — Где ты собираешься служить? У тебя, судя по всему, будет право выбора после выпуска.

— Пока не думал ещё. Не сильно знаком с расположением боевых полков, так что пока мыслей нет. Вообще, рано думать об этом. Целая лётная практика впереди.

— Практика-то впереди, но о будущем надо думать уже сейчас. Хочу тебе предложить неплохое место для службы, — сказал Геннадий Павлович и взял со стола свою большую рабочую тетрадь.

Как я и предполагал. Если честно, было прям-таки, волнительно ждать сейчас предложения от полковника. В голове уже крутились несколько названий полков, которые я знал ещё по своей прошлой жизни. Сейчас как предложат мне Кубинку в Подмосковье, Группу Советских Войск в Германии или что-нибудь ещё заграничное, а может и Дальний Восток.

В любом случае, в заграничные части можно ехать, но через определённое время нужно оттуда драпать. Не за горами возможный развал Организации Варшавского Договора и самого Союза.

В Кубинке было бы неплохо. Там и к пилотажным группам можно попробовать примкнуть в будущем.

С Дальнего Востока можно и не уехать, ввиду постоянной нехватки там народа в частях. Зато оклады выше и пенсия в тех районах больше.

— Значит так, с Борщевым я разговаривал насчёт тебя. Он только за, чтобы ты остался в одном из училищных полков. Места есть, перспективы по должностям тоже, ротация отсутствует.

Теперь всё понятно. Оберегают меня друзья Сергея Родина-старшего.

— Есть места в Белогорске и Антайске. Города неплохие, работы достаточно. Лётный класс налетать будет не проблема, а там либо академия, либо испытатели. Там уж сам определишься, — улыбнулся Добров, предвкушая моё согласие.

Зря он так думает. Становиться лётчиком-инструктором в мои планы не входит.

С одной стороны, в учебном полку не так уж и плохо. Многие знаменитые люди для авиации начинали свой путь с должности инструктора, например космонавт Владимир Джанибеков, дважды Герой Советского Союза.

В семейном плане тоже всё хорошо будет. Командировок почти нет, места расположения полков не какие-то забытые деревни или сёла, а вполне себе города. Нагрузка, правда, как у дагестанского ослика в горах.

— А если откажусь? — спросил я, зная, что именно так и сделаю.

Не хотел я оставаться в учебной системе. В обычный полк хотелось, а может и на войну. Сам не понимаю почему, но тянет меня «за речку». Не отпускает, видать, прошлая жизнь, когда не мог я себя представить в мирной обстановке.

— Тогда мне нужно узнать от тебя причину отказа.

— Не хочу, чтобы за меня просили и утирали сопли. Да и не моё это дело учить летать.

— А что тебе по душе? Война? В Афганистан собрался? — резко спросил Добров, доставая пачку «Стюардессы». — Не начал курить?

— Вредно для здоровья.

— Да, да. Слышал. От ответа не уходи — почему не хочешь в учебный полк? — задал свой очередной вопрос Добров, подкуривая сигарету.

— Я не говорил, что не хочу…

— Серёга, не умничай. Пока я курю, рекомендую тебе ответить.

— В обычный полк хочу. Чтоб был боевой и с хорошей подготовкой. В Туркестанском округе есть, как мне кажется, парочка таких.

Добров задумался, услышав, что я назвал один из двух ближайших к Афганистану округов.

— Ничем от отца не отличаешься, — сказал он, затушил в пепельнице только начатую сигарету. — Время у тебя есть ещё, чтобы подумать.

— Своего решения я не изменю, товарищ полковник. Разрешите идти? — встал я со своего места, вытягиваясь по стойке «Смирно».

— Идите, товарищ курсант.

Следующие несколько дней, пока шла очередная наземная подготовка, я размышлял по поводу разговора с Добровым. И ведь его предложение вполне себе хорошее. Оставаясь в структуре училища, вряд ли я столкнусь с бытовыми проблемами. Можно относительно расслабиться, хотя работа инструктора очень напряжённая и ответственная.

— А чего ты отказываешься, Серый? — спрашивал меня Костян, когда мы стояли на плацу полка в ожидании очередного построения.

— Согласен. Тем более, если он предлагает свою помощь, — поддерживал его Макс.

— Серёга, я от тестя слышал, что Добров вскоре может в командование училища уйти, а может и после Борщева начальником училища станет, — сказал Тёмыч. — Я вообще не против такого развития события.

— Артём, тебя другая учесть и не ожидает. Света тебя дальше нашего аэродрома никогда не отпустит, — улыбнулся я.

— Ага, как там в больнице дела? — спросил Макс, интересуясь здоровьем Светы.

— Ой, да нормально всё. Ночью опять звонила в роту. Целый час разговаривали. Я уже стоя засыпать стал.

— Чего-то случилось? — спросил я.

— Случилось, — недовольно воскликнул Артём. — Ей показалось, что скоро дождь начнётся. Сказала, что скучно одной ждать, вот и мне позвонила, чтоб я ей компанию составил.

— Ну ладно тебе. Потерпи немного, — улыбнулся я, толкая своих товарищей, чтобы они прекратили смеяться. — Скоро родит, и расслабишься.

— Да поскорее бы. А ведь вначале столько счастья было. Буквально, на седьмом небе мы летали, — словно передразнивая Свету, сказал Артём.

— Теперь ты медленно приземляешься все девять месяцев, — рассмеялся Макс.

— Да вот же! Сколько можно так названивать. Меня и Ребров вызывал к себе по этому вопросу.

— И чего сказал? — поинтересовался Костя.

— Чтоб я держался. Мол, это испытание все мужики проходят. По его словам беременность — вирус, который разносится мужчинами, а болеют им исключительно женщины.

Вот уж в правду говорят, что капризнее беременной женщины может быть только её муж. Недовольство Артёма продолжалось ещё несколько минут, пока Макс не подал команду «Становись». Перед строем эскадрильи показался Ребров.

— Команду не подавать! — громко сказал Ребров, за несколько метров до строя. — Завтра продолжим дальнейшее освоение МиГ-21. Наземку все прошли? — спросил он у своего заместителя.

— Так точно. Отчётный материал и зачёты сданы. Все готовы к вылету, — доложил ему майор, стоявший на правом фланге.

— Прекрасно. Итак, дикобразы аэродромные, не хочу сглазить, но пока мы не оправдываем своё подпольное звание «пьющей». Это радует, и не смейте меня огорчать. Инструкторский состав это тоже касается, — сказал Ребров, прохаживаясь перед строем, сложив руки за спиной. — Подготовка будет со своими особенностями. Есть ли необходимость кому-либо объяснять, с чем это связано? — кивнул комэска в сторону Рыжова.

— Выпускной скоро, товарищ подполковник. Надо готовиться, — ответил он.

— Рыжов, готовиться нужно ко всему. И не только к выпускному. У тебя и вовсе скоро забот прибавится, что ты очень сильно полюбишь свою казарму.

— Почему? — не понял Артём, но ведь ответ был очевиден как никогда.

— Да потому, что спать ты будешь только здесь, а дома не будешь. Маленький Артёмыч или Артёмовна, а может и оба сразу, не позволят тебе подобной роскоши. Ясно?

— Так точно.

— Ладно, — отмахнулся Ребров. — Не о вашем выпускном сейчас. Сейчас более важно, что наша страна вступила в активную фазу оказания помощи братскому народу Афганистана. От нас это требует более тщательной подготовки и… какого лысого ерша! — воскликнул комэска, остановив взгляд на нашем строе.

Все начали смотреть по сторонам и друг на друга. Я стоял в третьей шеренге и тоже не мог уловить объект пристального внимания Реброва.

— Ты откуда такой выполз… вечно твою фамилию забываю, — махнул в нашу сторону Ребров.

— Бардин я, — сказал Костя, на которого комэска указывал рукой.

— Да не ты. Вон тот знаток военной формы одежды на «галёрке», — сказал Гелий Вольфрамович. — Иди сюда, товарищ «курсант-генерал» или как тебя величать не знаю даже.

Из строя вышел Вася Басолбасов под еле сдерживаемый смех всей эскадрильи. Всё бы ничего, да только Василий наш воспринял недавнее поручение по поводу шапки слишком буквально. Старшина роты передал ему облезлую и старую. В ней, наверняка ещё Берлин брали, а может и в Финскую воевали.

От неё Вася сильно чесался, ну и написал домой, чтобы выслали ему денег на новую. Советских рублей на его имя не приходило, но бабушка подсуетилась и купила в ближайшем военторге ему новый зимний головной убор. Самый красивый из представленных на полках.

— А ты быстро дослужился до папахи, Балбосов, — сказал Ребров, указывая на новенькую папаху на голове у Васи.

— Командир, он Басолбасов, — снова поправил комэску наш командир звена Новиков.

— Да ладно. Теперь придётся точно выучить фамилию, курсанта-генерала Басольесова.

— Басолбасова! — хором произнёс весь строй.

— Да ну вас! Выучу, сказал! — воскликнул Ребров. — Ты где достал такую, Басолбасов? Правильно я твою фамилию назвал?

— Так точно. Бабушка купила. Она не разобралась просто, — томно вздохнул Вася, снимая папаху. — Шапку старую выдали. От неё чесался и покрывался красными пятнами. А раз без головного убора нельзя, вот решил пока этот.

— Бабушке благодарность от меня. А ты, после построения ко мне в кабинет с этой шапкой и своим инструктором. Разойдись!

Вася в тот же день стал счастливым обладателем шапки от нашего командира эскадрильи и пары нарядов с субботы на воскресенье. Его инструктору предстоит провести тоже пару выходных в наряде, за то, что не позаботился о подчинённом.

Программа по восстановлению навыков после перерыва была мной пройдена очень быстро. Со Швабриным с каждым разом всё комфортнее и комфортнее работать. Сам он тоже, как мне кажется, получает удовольствие от проводимого им обучения.

В очередном полёте в зону, он сразу разрешил выполнять нам манёвры на форсаже.

— Переворот на горке, режим «Полный форсаж», готов? — спросил он меня по внутренней связи.

— Готов. «Факел» пошёл, — сказал я, устанавливая рычагом управления двигателем форсажный режим работы.

— Разгон до 900. Угол тангажа?

— 50°.

Разгон самолета до заданной скорости выполнил. В момент, когда стрелка на указателе скорости достигла нужной отметки, плавно отклонил ручку управления на себя. Контролирую перегрузку в районе 4 единиц.

— Создать и зафиксировать тангаж… Вот так, молодцом! — похвалил меня Швабрин.

Самолёт пошёл в набор с небольшим разгоном, в первые мгновения выполнения «горки». Если бы был режим «Максимал» началось бы небольшое торможение.

— Высота 6000, скорость… 500, полубочка, — сказал я.

Отклонил педали и ручку управления, выполняя разворот вокруг продольной оси на угол 180°, тем самым перевернув самолёт. Снова ручку управления слегка на себя, подтянув нос к линии горизонта. Двигатель на режим «Максимал», тормозные щитки убраны, поскольку скорость менее 550 км/ч.

— Выполняю переворот, — продолжил докладывать я.

С темпом 3–4 секунды добираю ручку на себя, переводя самолёт в горизонтальный полёт.

— Хорошо. Дальше на своё усмотрение, — сказал Швабрин.

— Отработаем штопор?

— На разборе, по голове не погладят, Сергей. Хотя, давай. С остальными фигурами ты вроде справляешься.

— Понял. Сопка, 880й, высота 6000, работа с переменным профилем, — доложил я руководителю полётами.

— 880й понял. Контроль остатка топлива, изменение высоты докладывать.

— Понял, — ответил я в эфир. — Начинаю тормозить, командир.

— Устанавливаем скорость 400.

Начинаю добирать ручку управления на себя, контролируя момент начала тряски. Стрелка указателя скорости проходит нужную отметку. Вот и тряска пошла, но в дальнейшем начала пропадать.

Скорость 290 и началось покачивание с крыла на крыло. Начинаю отклонять педали, чтобы парировать эти эволюции, но скорость продолжает падать. На авиагоризонте крен изменяется до 30° в обе стороны.

— Скорость 220, пошел «клевать», — сказал я, наблюдая, как самолёт то задирает нос, то опускает его.

Началось вращение по углу скольжения. Можно сейчас перейти в перевёрнутый штопор, но тогда будет обстановка печальнее.

— Ручку в нейтральное, — подсказал мне Швабрин.

Отклонив ручку управления самолётом в нужное положение, борт перешёл на пикирование. Скорость начала расти. Сейчас мы потеряем где-то 1500 метров высоты. Ручку полностью от себя давать нельзя, поскольку тогда свалимся в крутой штопор или перевёрнутую спираль.

— Органы управления нейтрально, — доложил я, выравнивая педали и ручку управления.

Сейчас должен быть один виток, а через 3–5 секунд самолёт прекратит вращение и перейдёт в горизонтальный полёт.

Да только что-то не так…

— Спокойно. Не паникуй. Сам пробуй, — сохранял спокойствие Швабрин.

Высота тем временем уже 4000 метров. На 2000 надо будет прыгать. Запаздывание пошло уже на 10 секунд и два витка. Рули направления установил по штопору, то есть в правую сторону.

Контроль высоты… Контроль высоты… Раз, два и отклоняю педали в противоположную сторону. Снова считаю до двух, и ручку управления в положение «слегка от себя».

Высота, высота… Ух, вывел!

— Сильно вспотел? — спросил Швабрин.

— В парилке так не потел, — ответил я. — А чего не взяли управление?

— Да уже хотел было взяться, но ты сам справился. РП еще несколько раз тебя запрашивал, а ты не отвечал.

— 880й, высота ваша?! — кричал в эфир руководитель полётами.

— Вот опять он. Можешь запросить заход сходу. У нас топлива не очень много, — сказал Швабрин.

— 880й, высота 2300, задание закончил. Разрешите сходу, остаток 900.

— 880й, разрешил. Ко второму 600. Борт порядок?

— Сопка, это 814й, борт порядок. Отрабатывали сваливание.

— 814й, понял, — ответил руководитель полётами.

И вроде всё хорошо закончилось, но для одного человека было делом принципа сказать нам пару слов.

— 814й, ответь 801му, — в эфире прозвучал вкрадчивый голос Реброва, который тоже выполнял полёт в эти минуты.

— Ответил, 814й, — смирительным тоном произнёс Швабрин, ожидая короткий нагоняй от командира.

— После посадки в кабинет.