Когда объявились они, легион людей Ирландии собрался вокруг здоровенного чужака; нашлись среди них и такие, кто прятал лица за плащами, чтобы никто не видел, как они хохочут; нашлись и такие, кто от потехи валялся, а также и те, кто разинул рот, согнул колени да свесил руки и глядел ошалело на чужака, будто остолбенел совсем.

Кайл Железный тоже приблизился и рассмотрел чужака пристально и в подробностях.

— Именем беса, как звать это чудо? — спросил он у Фюна.

— Родное сердце, — сказал Фюн, — это воитель, какого ставлю я против тебя в забеге.

Кайл Железный сделался красен в лице и от ярости чуть не проглотил язык.

— До края вечности, — взревел он, — и до самого распоследнего преисподнего мига не двину я ни ногой в забеге с этим грязным, копытным, скверно скроенным подобием побирухи.

Но тут Фетюк разразился ревом да хохотом, и в ушах у всех воинов все полопалось.

— Будь спокоен, мой милый, я не побируха, и род мой не хуже по крови, чем у самого изощренного королевича в этом собрании. Не избежать тебе вызова, люба моя, и побежишь ты со мной — или же побежишь на свой корабль, а я — за тобой. Какой длины предлагаешь забег, родное сердце?

— Я никогда не бегаю меньше шестидесяти миль, — ворчливо ответил Кайл.

— Это малый забег, — сказал Фетюк, — но сойдет. Отсюда до Холма Тростников, Слив-Луахры в Мунсте-ре, в точности шестьдесят миль⁶¹. Сгодится тебе?

— Мне нет дела, как все устроится, — ответил Кайл.

— Что ж, — сказал Фетюк, — тогда отправимся в Слив-Луахру тотчас, а поутру можем начать забег сюда.

— Пусть будет так, — сказал Кайль.

И отправились они в Мунстер, и когда солнце садилось, достигли они Слив-Луахры и изготовились ночевать.