Когда я узнал, что Дженни залетела, моей первой мыслью было найти Роджера Гора и впечатать его в асфальт отбойным молотком. Прямо первое, о чем я подумал. Когда она позвонила, я закурил и спросил, в курсе ли моя Руни – они были соседками по квартире. Дженни ответила, что да, Руни в курсе, и что это она посоветовала ей мне позвонить. Тогда я сказал ей пойти посидеть в туалете с номером «Макколла»[28], а я все обмозгую и перезвоню ей минут через двадцать. Когда мы прощались, она уже не плакала – и на том спасибо.

Как по мне, нет преступления хуже легковерия, хотя за него и не наказывают. Я имею в виду простачков, которые верят вранью продавцов подержанных автомобилей или думают, что если на входном билете написано «вы обязаны купить минимум два напитка», то это уже закон. Ну и девчонок, которые ведутся на любую хрень, что им втирает парень, чтобы затащить их в койку. Вот прямо всему верят. Дженни была продуктом преступного ротозейства. Типичная дурочка, очарованная фотографиями в глянцевых журналах и думающая, что детей аист приносит. Месяца через три она посмотрит на свой округлившийся животик и поймет, что ее жестоко обманули. И поимели.

Когда я только начал встречаться в Руни и узнал, что ее соседки – две восемнадцатилетние девчонки, только что приехавшие из какого-то захолустья, которых она взяла под свое крыло, у меня было два варианта: или замутить с ними втихаря, или стать им старшим братиком. Поскольку оказалось, что Руни мне вполне хватает, я выбрал второй вариант.

И вот мы стали брать Дженни и вторую соседку, Кошечку (урожденную Маргарет), с собой – на вечеринки, в кино или просто покататься: садились в машину и наматывали милю за милей от нечего делать.

Кошечка была нормальная девчонка, крутая, вполне соображала, что к чему, хотя и была младше Дженни на полгода. А вот Дженни – просто катастрофа. Ее наивность могла бы показаться кокетством, уловкой, если бы не поставлялась в комплекте с нереальной глупостью. Простодушие и глупость – разные вещи, а в сочетании они дают такую приторную тупость, что страшно становится.

Почему мы подпускаем к себе таких людей, почему позволяем им выбирать нас в качестве покровителей или, скорее, начинаем опекать их?

В моем случае, думаю, всё дело в прошлом, в обрывках воспоминаний о поступках, о которых даже думать не хочется. Я всю жизнь один, и этой детской природной чистоты во мне сроду не было. Поэтому я всегда искал ее в других людях, и Дженни с Кошечкой были для меня как бы социальным проектом. Не то чтобы я много ими занимался, но приятно было видеть, что они наслаждаются своей юностью – образцовой такой, как у Нормана Роквелла[29], Эдгара Геста[30], в рекламе пепси и прочее.

Позвольте представиться: Кеннет Дуэйн Маркэм, тридцать лет, филантроп. Отправляю хороших девочек в летние лагеря (если уж не вышло тра-ха-ха-хнуть). Можно сказать, что я руководствовался благими намерениями – в плохом смысле. На одной из вечеринок, куда мы притащили Дженни, я встретил Роджера Гора. Он был (и есть, и будет, пока его морда не встретится с моим кулаком) смазливым чуваком, который умел себя подать (даже в одежде, которая на других парнях выглядела затрапезно, он смотрелся шикарно) и обладал достойной восхищения способностью избегать честного труда. Его отец владел сетью каких-то магазинов, и Роджер не нуждался в деньгах. Иногда он ради развлечения устраивался работать в какие-то странные места: стрелочником на железной дороге, продавцом мыла или ночным сторожем, но нигде долго не задерживался. Он брался за тяжелую работу по той же причине, что начинающие романисты: чтобы потом говорить, что он работал там-то и там-то и знает жизнь. Строил из себя Роберта Руарка[31], эдакого пролетария с волосатой грудью. Короче, Роджер был фальшивкой, но фальшивкой весьма смазливой и обаятельной, и смотрелся шикарно даже в том, что – ну, про это я уже говорил.

Знаете, как бывает, когда студент идет в клуб, где собираются и белые, и цветные, знакомится там с представителем местной богемы, приглашает его на «маленькую дружескую вечеринку», и в результате к нему припираются все, кому не лень? Это была именно такая вечеринка. Дом битком набит, причем половина – глупые сосунки из Калифорнийского университета, а половина – прожженные чернокожие в ярких шмотках. Для белых деток просто находиться в одной комнате с неграми уже было волнующим приключением, а черные отбросили всякое чувство собственного достоинства, мастерски отплясывали ватутси[32] и старались выхлебать как можно больше дармовой выпивки. В душе, конечно, одни других ненавидели.

Мы зашли, и я сразу увидел Роджера во всей красе. Он пытался затусить с двумя черными чуваками, с которыми я был немного знаком. Они было снизошли до него, но сразу стало понятно, что с этим белым они не настроены корешаться и старину Роджера ждет разочарование; скоро его слащавая улыбка стала натянутой, и я смекнул, что его отшили. Как только он отошел, я повел Руни и Дженни знакомиться с черными парнями. Роджеру девочек представлять необязательно, он сам к ним потом наверняка подвалит, а вот эти чуваки были люди крутые, в смысле классные.

Один из них работал экспедитором у крупного дистрибьютора звукозаписывающей компании, а второй – ассистентом в дорогой мужской парикмахерской (ну как ассистентом: «Джерри, принеси кофе», «Джерри, принеси мистеру Бентли его ботинки», «Джерри, сбегай за…» и все в таком духе).

– Здорово, чувак, как жизнь?

– Норм, а как сам? Сто лет тебя не видал.

– Ну да, дела.

– Да, ты прямо такой деловой стал, охренеть.

– Ну, а как ты думал. Хлеб с маслом на стол с неба не падает.

– Ага, и капуста в карман тоже.

– Не поспоришь.

Дженни стояла, с любопытством оглядываясь вокруг, что она, интересно, думала об этой компашке? Руни, как обычно, тащилась от всего происходящего и пожирала меня глазами, от чего тащился я. Я кивнул на парней и сказал:

– Джерри, Уиллис, знакомьтесь: это Руни и Дженни.

У Кошечки в тот вечер было свидание. И не абы с кем – с аудитором из Санта-Моники!

– Приятно познакомиться, – ухмыльнулся Джерри. У этого парня самые красивые зубы в Штатах; он прекрасно об этом знал и при каждом удобном случае разевал рот шире входа в Китайский театр Граумана[33].

– О-очень приятно, – сказал Уиллис. Я знал, что он мне подыгрывает – подкатывает к Руни, чтобы я почувствовал себя крутым.

Я легонько двинул его кулаком в бицепс, и мы с девчонками почапали дальше. Поздоровались с хозяином (редкий козел) и пошли в спальню кинуть куртки. Но на куртках и пальто, сваленных на кровати, целовалась парочка УКЛАдчиков[34], поэтому мы положили свои на подоконник. Вечеринка обещала быть занудной. Из гостиной ревел ритм-энд-блюз, из столовой – дешевый поп, а в коридоре они накладывались друг на друга.

Мы влились в эту какофонию и стали искать спиртное. Тут я увидел, как Роджер Гор чешет в кухню, и сразу смекнул, что наливают именно там. Я повернулся к Дженни.

– Видишь того парня в пальто в гусиную лапку? Который на кухню идет?

Дженни кивнула.

– Держись от него подальше. На этой вечеринке вагон нормальных парней. А от этого одни проблемы. Он мужик неглупый, и на лицо вполне, но врет, как дышит, поэтому еще раз говорю – держись от него подальше. Это тебе мое наставление на этот вечер. А теперь беги, развлекайся. – Я слегка пихнул ее коленкой под зад, чтобы задать нужное направление.

Руни улыбнулось.

– Всегда на страже морального облика молодежи.

– Вот сейчас кто-то огребет, – ответил я.

– Ну не здесь же, сэр!

Иногда мне ужасно хотелось укусить ее за ушко. Ох уж эти ее улыбочки. Хайди[35], Рапунцель, Белоснежка и Мата Хари в одном лице.

Мы пошли на кухню и поздоровались с Роджером, который пытался изобразить что-то такое из мартини и маринованных корнишонов. Чертов выпендрежник.

Где-то через час, когда Руни танцевала бибоп с Уиллисом, а я пытался вытянуть из стопки пластинку Ти-Боуна Уокера, ко мне подошла Дженни и заявила:

– Я пойду выпить с Роджером. Вернусь где-то через полчасика.

Я даже злиться не стал. Какой смысл? Я знал, что так оно и будет. Это как с детьми, скажешь ребенку: «Не смей засовывать себе в нос фасоль», отвернешься на минутку – а паршивец валяется на полу, в каждой ноздре по фасолине, и весь посинел уже. Дети есть дети, ничего не поделаешь.

В общем, Дженни свалила под ручку с Роджером. Когда Руни наплясалась и Уиллис вернул ее мне, я с улыбочкой рассказал ей про этот демарш.

– Что ж ты ее не остановил? – спросила она.

– Я что, по-твоему, Торквемада? – разозлился я. – Мне и с тобой хватает хлопот, я за всеми и каждым присматривать не нанимался. Успокойся, бога ради, ничего он ей не сделает, скоро вернутся.

Мы прождали шесть часов. Вечеринка закончилась, мы реально задолбались и в итоге не выдержали и поехали ко мне отсыпаться. Часов в пять утра зазвонил телефон, я нашарил трубку, зачем-то поднес ее к носу и подул в нее. Через минуту до меня дошло, что я что-то не так делаю. Я попробовал приложить трубку к глазу, потом – не тем концом – ко рту, и наконец, перепробовав все варианты, пристроил ее как надо. Звонила Дженни.

– Можешь за мной подъехать?

– Ктрыйчассс?

– Не знаю, поздно. Так можешь подъехать?

– А тгде?

– В телефонной будке на Сансет, около Хайлэнда. Можешь приехать? – тут она начала плакать, и я мигом проснулся.

– Ты в порядке там?

– Да, да, все нормально, можешь меня забрать?

– Конечно, я подъеду, но что случилось-то? Где тебя носило? Мы тебя ждали, пока все не разошлись, Руни места себе не находила.

– Я тебе потом расскажу. Можешь прямо сейчас приехать?

– Через пятнадцать минут буду.

Она повесила трубку. Руни я будить не стал – выбрался из кровати, надел штаны и куртку и свалил по-тихому. Дженни стояла под уличным фонарем рядом с будкой, из которой звонила. Я усадил ее в машину – она тут же разревелась – привез ее к себе, устроил на диване в гостиной и лег спать сам.

Утром Руни кудахтала над ней, как над Сироткой Энни[36], пока она всё нам не рассказала. История была, конечно, зашибись. Роджер повел ее в ближайший бар и попытался напоить (зря только потратился, ей бы все равно мозгов не хватило понять, что к чему). Потом он сказал, что ему надо отогнать машину домой (типа это его соседа машина, и она ему нужна). Как только они приехали к нему, Роджер попробовал к ней подкатить, но Дженни клялась, что у него ничего не вышло. Тогда Роджер обиделся и заснул. Дженни прождала три часа и наконец решила его разбудить, но он или слишком крепко спал, или притворялся, что спит, и в итоге ей пришлось валить оттуда и топать полтора часа до ближайшей телефонной будки.

– А чего ты от него не позвонила?

– Боялась, что он проснется.

– Так ты же вроде хотела его разбудить, нет?

– Ну да.

– Так чего от него не позвонила?

– Боялась. Хотела побыстрее оттуда убраться.

– Чего боялась? Его?

– Ну…

– Дженни, скажи по-честному, он тебе что-то сделал?

– Ничего не сделал, клянусь. Но он так разозлился, когда я отказалась. Даже назвал меня этой… ну…

– Знаю я, как он тебя назвал. Забудь.

– Не могу.

– Ну не забывай тогда. Только не ври мне. Он тебе точно не присунул?

Дженни отвернулась – из-за моего грубого выражения, как я подумал тогда.

– Ничего не было, – сказала она.

В общем, я даже не мог заставить себя разозлиться на Роджера. Он поступил, как поступил бы любой парень на его месте: попробовал завалить девчонку, а когда ничего не вышло, полез в бутылку. Худшее, что он сделал – повел себя не по-джентльменски: лег спать, предоставив ей самой добираться домой. Но я с самого начала знал, что Гор вообще никаким боком не джентльмен, так что случившегося было явно недостаточно, чтобы набить ему морду. Мы решили оставить всё как есть, я быстро об этом забыл и, к счастью, некоторое время не натыкался на Роджера Гора.

И вот восемь недель спустя я курю и размышляю, пока Дженни прохлаждается в туалете с журнальчиком и растущим семенем внутри. Чувствую себя в ответе за случившееся. Снова зазвонил телефон, и я нехотя поднял трубку: Руни.

– Она тебе рассказала?

Я промычал что-то утвердительное.

– Знаешь, что делать?

– Есть три варианта, – ответил я. – Она может родить, может сделать аборт или заставить Роджера жениться на ней. Первый и третий варианты, думаю, можно исключить, второй вариант – наиболее практичный. Ну, еще есть четвертый – самый быстрый и доступный из всех.

– Какой? – спросила Руни.

– Она может купить пистолет и вышибить свои сраные тупые мозги.

Если ты приятельствуешь с парой джазменов, поболтал на вечеринке с проституткой, знаком с бакалейщиком, который организует подпольную лотерею в своем районе и время от времени тусуешься в негритянском квартале, то все автоматически считают тебя «загадочным» человеком, обладающим «связями» в криминальном мире, и начинают обращаться к тебе с просьбами о таком дерьме, с каким ты и близко не сталкивался. У людей, которые не нюхали Настоящей Жизни, автоматически формируется в голове этот шаблон: поскольку сами они никогда не переходили границу дозволенного, всякий, кто позволяет себе выходить за тесные рамки их социального круга, сразу становится «загадочным» и далее по тексту.

Руни спросила, как скоро я смогу найти подпольного врача.

– Чего-оо?

Она повторила, с эдакой очаровательной прямотой. Для нее все было очевидно: Спайдер Маркэм, житель подпольного мира, водящийся с обитателями гетто, бандитами и дешевыми шлюхами – именно тот человек, к которому нужно обратиться, если тебе понадобился мясник.

– С какого хрена ты решила, что я знаю такого врача?

– А что, не знаешь?

– Конечно, не знаю. Я же не идиот вроде Ричарда Гора, я знаю, как предохраняться. От меня в жизни никто не залетал, а значит, и врачей таких мне знать неоткуда.

Я посмотрел на Руни с нескрываемым раздражением, а она недоуменно уставилась на меня в ответ. Я ее не убедил. Она подумала, что я просто скрываю свои связи по вполне понятным причинам.

– Ты мне не веришь, так? – все это начинало меня выбешивать. А тут еще и Дженни со своим несчастным лицом и растущим пузом.

– Но ты же можешь позвонить кому-нибудь из своих стремных друзей?

Тут меня прорвало почище неисправной скороварки.

– Ты издеваешься, что ли, Руни? Кому позвонить? Каким-таким «стремным друзьям»? – Лицо у меня так горело, что жар даже во рту чувствовался.

Она посмотрела на меня осуждающе.

Короче, я позвонил Кэнди.

Кэнди был бойцом в некой организации, объединенной общими интересами. Названия у них не было. Это однозначно не преступный синдикат. Про них можно сказать «группа» или «парни» или «эти», но точно не синдикат. Для начала Кэнди был греком, а не сицилийцем, хотя делишки проворачивал довольно темные, врать не буду.

Кэнди собирал деньги с подпольных лотерейщиков восточного Лос-Анджелеса, и я своими глазами видел, как его трехсотфутовая туша легкой походкой балерины заходит в магазин и через секунду наводит там шороху почище термитной бомбы.

«На этой неделе было много выигрышей, – начинает изворачиваться владелец магазина. – Прибыли совсем никакой. Всю сумму мне не наскрести, как насчет половины сейчас, а половины – на следующей неделе?»

На это Кэнди, который лишь слегка уступает габаритами Этне, набирает в легкие воздух, раздувается, как голубь, чуть не вдвое увеличиваясь в размерах, и тихим голоском полупридушенного младенца отвечает:

«Энджи, будь добр, приготовь деньги, а то мне придется сделать тебе больно. Я серьезно говорю».

Все бросаются врассыпную, а владелец лезет в секретную заначку под прилавком и достает причитающееся.

В общем, я позвонил Кэнди, потому что он, наверно, самый добрый парень из всех, кого я знаю.

– Привет, – начал я. Не вот чтобы впечатляющее начало, но больше мне в тот момент ничего в голову не пришло. – Слушай, тут одна знакомая немножко заигралась в дочки-матери. Ты, случайно, не знаешь, кто бы мог… ну это… решить проблему?

Кэнди был в шоке. Практически наорал на меня. За кого, дескать, я его принимаю? Он с такими людьми не знается. И если я, и правда, думаю, что он из таких, то я сделаю ему большое одолжение, если забуду его секретный номер. И хватило же у меня наглости! Интересно, с какими уродами я закорешался, что мне понадобился такой человек! Всё, до свидания!

Я повернулся к Дженни и Руни.

– Бросил трубку. Спасибо вам большое.

Девочки были поражены, и Руни высказала хитроумное предположение, что подобные парни никогда себя сразу не выдают. Помнится, я чуть не застонал.

Потом я попытал счастья с Ван Джессапом – характерным актером, у которого, казалось бы, каких только контактов нет. Но и у него таких контактов не оказалось. Потом я позвонил одному режиссеру с телевидения, с которым мы пару раз играли в джин; он сказал, что перезвонит. Потом – одной девчонке из сансетовской тусовки, которая задала мне несколько осторожных вопросов и тоже сказала, что перезвонит. Потом набрал родственницу в Помоне, которая нагло захихикала, а потом велела перезвонить.

Наконец, я позвонил Бофферу, писателю, певцу и дельцу, специализирующемуся на «личных потребностях». Разговор состоялся следующий:

– Мне нужен врач.

– Ну так сходи.

– Нет, чувак, мне для девчонки.

– Залетела?

– Ну ясное дело, балда. Я что тебе, Голубой Крест[37], что ли?

– Для Руни?

– Кончай прикалываться.

– А для кого тогда? Руни в курсе, что ты налево ходишь?

– Она не от меня залетела.

– Ага, рассказывай.

– Чувак, кончай, я серьезно. Не смешно уже. Это не моя девчонка, это не я ее обрюхатил, и ей нужно сделать аборт. Можешь помочь или нет?

– Думаю, да. Мне приходилось…

– Знать ничего про это не хочу. Все в курсе, что ты у нас чемпион по трахотлону. Короче, Боффер, мне нужен специалист. Ты уж окажи мне услугу. Девчонка – моя подруга.

– Ты ж понимаешь, что все, кому ты позвонишь, подумают, что это ты.

– Понимаю.

– С каких это пор ты увлекся благотворительностью?

– Недавно прихватило. Так как зовут доктора-то? Телефон есть?

– Я бы на твоем месте не благородничал. Такие вещи паршиво сказываются на репутации.

– Нет у меня никакой репутации. Давай уже имя!

Возникла пауза, как будто Боффер всерьез подумывал отказаться. Он в этом плане со странностями. Его логика лежит в туманной плоскости животных инстинктов и полна тонкостей, которые он сам не очень-то сознает; все его решения основаны на крысиной изворотливости, выработавшейся за годы пребывания в голливудском цирке.

– Ручка есть? Записывай: С. Хайме Квинтано. Номер…

Боффер повторил имя и номер дважды, но так тараторил, что я все равно не успел записать. Тогда он притормозил, и я записал всё как можно тщательнее.

– Спасибо, Боффер. С меня причитается.

Я передал листок Дженни, и она уставилась на него так, точно я из холерного барака его притащил.

– Тебе придется самой позвонить, – сказал я ей. – Я так понял, это хороший мужик, у него своя клиника, но бóльшую часть недели он работает в больнице Мигеля Алемана, это очень крупная больница там. Мой друг пару раз возил к нему девчонок и говорит, что там всё очень чисто, и врач он отличный. Стоит это дело триста долларов.

Дженни всё пялилась на листок.

– Вот номер, – с нажимом сказал я. Это было все равно, что со статуей говорить. – DU-53-72, это в Тихуане. Имя, я думаю, правильно записал. Дженни?

Сначала она задвигала плечами. Молча. Потом затряслась, как одержимая, опустила голову на грудь и зарыдала так, что макушка у нее подпрыгивала как пробка на бурных волнах. Начала, значит, понимать, что случилась с ней не любовь, а нечто гораздо более грубое, примитивное и разрушительное. Почувствовала себя использованной, оскорбленной и, в самом плохом смысле этого устаревшего слова – запятнанной.

Я подсел ближе и обнял ее, чего она даже не осознала. Долго сидел так, крепко прижимая ее к себе. Понемногу ее перестало трясти и она подняла голову. Моя рубашка спереди промокла насквозь.

– Какой код у Тихуаны? – высвободившись, тихо спросила Дженни.

– 903, – ответила Руни с другого конца комнаты. Я удивленно поглядел на нее. – Я туда тоже ездила. – Она погрустнела, и я понял, что никто никому не достается нетронутым. Все проходят свои огни и воды.

Дженни подняла трубку и начала набирать номер.

Ко вторнику мне подогнали еще шесть контактов. В Монтерей-Парке был один доктор, который, по слухам, брал от трех до пяти сотен, но его один раз запалили, и теперь он шифруется – позвонить ему нельзя, нужно лично ехать в это захолустье. Остальные пятеро обретались все в той же Тихуане. Двое из них – братья с собственной enfermería[38]; они брали всего полторы сотни, если сказать, что ты от Карлотты (Карлотта работала медсестрой в Лос-Анджелесе и любила свинг, как и братья). Еще про одного говорили, что после процедуры он оставляет пациентов в клинике на восемь часов – и думать нечего. Ночевка в Тихуане будет похуже самой операции. Был в этом городе и врач-американец, некий Освальд Тримейн младший. По словам человека, давшего мне его номер, Тримейн был известен как мясник, зато брал всего сто двадцать пять долларов.

В итоге мы решили, что Квинтано – самый надежный вариант: мне его порекомендовал еще один человек, и человек проверенный. Так что мы решили, что поедем в тот день, на который Дженни договорилась при первом звонке.

Подразумевалось, что повезем ее мы с Руни – страшно было даже представить, что сделали бы ее родители, если б узнали. Дженни не особо распространялась на эту тему, но, когда я намекнул, что, возможно, родители войдут в ее положение, она сказала: «Раньше отец меня не бил, но орать он здоров, и ремень у него имеется. А мать плакать будет».

Так что мы эту тему оставили и провели неделю между телефонным звонком и назначенным нам четвергом в сборах. У меня «MG-магнет» – дешевая с претензиями копия седана «ягуар». Вообще машина вполне ничего: четырехдверная, кожаные сиденья, двухкамерный карбюратор, съемная приборная панель орехового дерева и классический, красного цвета, мотор MG. Перед дорогой я всё проверил и сменил масло. Руни, понятное дело, работала, так что к путешествию готовилась исключительно морально. Что касается душевного состояния Дженни и насколько она была способна вынести тот кошмар, в который превратился девятнадцатый год ее жизни, я знаю только, что она больше не плакала и самокопанием вслух не занималась.

Когда я спросил, что она сказала доктору по телефону, она ответила:

– Трубку взяла женщина, сказала: «Bueno». Я сказала, что мой друг из Фресно порекомендовал мне обратиться к доктору Квинтано за консультацией. Она перевела звонок; доктору я сказала то же самое, и он спросил, какая именно консультация мне нужна, и я сказала, что у меня проблемы с менструальным циклом – твой друг мне велел так сказать, – и он попросил меня подождать минутку. Очень быстро, как будто не хотел больше говорить. Потом трубку опять взяла женщина и спросила, когда я хочу приехать, и я сказала, что в четверг. Она попросила позвонить ей, когда мы доберемся до Сан-Диего.

У меня было такое чувство, что Дженни будет в полном порядке. Она умнела прямо на глазах – иногда невинность детства и юности исчезает мгновенно, словно утренний туман, рассеянный лучами паршивого опыта.

Позвольте представиться: Маркэм, философ. Вы легко найдете полное собрание моих размышлений вон в том фолианте с пурпурной обложкой.

Далее помощница Квинтано (ее звали Нэнси, и она говорила по-английски с легким испанским акцентом) перешла к вопросу оплаты.

– Вы в курсе наших расценок? – спросила она.

Дженни сказала, что да, триста долларов. Оказалось, что это прошлогодняя цена, и, поскольку стоимость того и сего существенно выросла, сейчас это стоит четыреста долларов.

Дженни, сказав «хорошо», назвала цену мне и Роджеру Гору, к которому обратилась за деньгами.

Она сказала «хорошо», но Роджер платить отказался.

Он также сообщил Дженни, что она шлюха, воровка, шантажистка, попрошайка, которая спит на улице с бродячими собаками; если бы всё, что в нее запихивали, торчало наружу, она была бы похожа на дикобраза. Он завершил эту высокопарную речь советом заработать нужную сумму, торгуя своей задницей на углу Первой и Мейн, добавив на прощание: «Много за тебя никто не даст, но не волнуйся: тебе придется переспать всего с парой сотен парней».

Когда Дженни пересказала мне этот диалог, у меня свело челюсти, и я так скрежетал зубами, что, наверно, с десяток слоев эмали стер. Пришибить его хотел, честно, но сказал только, что поговорю с ним.

Я покатался по городу, остановился на заправке; там была телефонная будка, и пока мне заливали качественного бензина на пару баксов, я позвонил Роджеру.

– Роджер дома?

– Кто это?

– Кен Маркэм.

– Нет его.

– Тебя точно скоро не будет, Гор, если не начнешь вести себя как мужик.

– Как вернется, я ему передам.

– Возьмись на ум, Гор. У девочки неприятности, и тебе придется за это отвечать.

– Пошел на хрен.

Он повесил трубку.

Я вернулся к машине.

– Вы копите купоны «Блю Чип»?[39] – спросил рабочий с заправки.

– Ага, коплю.

– Правда? А на что копите? – Парень работал как по учебнику: улыбайся, поддерживай разговор, нарабатывай клиентуру.

– На водородную бомбу.

Он все еще таращился на меня, когда я выруливал с заправки.

Как я и думал, Роджер решил дать деру. Я подъехал к его дому, как раз когда он выезжал. Он резко затормозил, и его «импала» заглохла; я развернул «магнет» поперек дороги, поднял ручной тормоз, выскочил из машины, не выключая мотор, и рванул к Гору, прежде чем он сообразил, что делать. Он начал поднимать окна и блокировать дверцы, но я успел открыть заднюю дверь со стороны пассажирского сиденья. У «импалы» четыре окна и четыре двери – ему было никак не успеть все это закрыть. Железная логика!

Роджер не успел повернуться, как я заскочил внутрь, обхватил его за шею и наполовину вытащил с водительского сиденья, открыв переднюю пасажирскую дверцу. Удерживая его в этом положении, я вылез, дотянулся до сукиного сына снаружи, схватил его за куртку и дернул. Он вылетел из машины на дорогу, и я тут же схватил его.

– Пойдем, покажешь свой дом, – с нажимом сказал я.

Я вытащил ключи из машины и, применив захват, которому научился в Форт-Беннинге[40], когда служил Дяде Сэму положенные два года, рысью поволок Гора к дому. Открыл дверь, подтолкнул его вперед и пнул под зад со всей силы, так что наш Красавчик Браммелл[41] пролетел через всю комнату и приземлился на бар-тележку из искусственного красного дерева. Стаканы полетели во все стороны, декоративный шейкер врезался в стену, а сам бар рухнул на бок. Я захлопнул входную дверь и направился к Роджеру, который все еще лежал на полу в самой нелепой позе. Глаза у него горели, как противотуманные фары.

– Гони четыре сотни, – нежно сказал я, ухватив его за грудки и модную стрижку от Джея Себринга[42] за двенадцать долларов.

– Нет, погоди, – начал он.

– Curettage, – процитировал я недавно вычитанное слово. – Это «выскабливание» по-французски. Простейшая процедура, заключающаяся в выскабливании слизистой оболочки матки. – По-прежнему держа Роджера за волосы, я выпустил его куртку и сжал кулак.

– Процедура выполняется под легким общим наркозом. – Я как следует врезал Роджеру в глаз. – Нормальная матка представляет собой грушевидный гладкомышечный орган около трех дюймов длиной, двух дюймов шириной и дюйма толщиной, расположенный в средней части полости малого таза. – Он повалился на бок; его лицо сначала покраснело, потом посинело, потом посерело, из небольшой ссадины пошла кровь, глаза затуманились.

– У матки, – продолжил я, отвешивая ему оплеухи, чтобы привести в чувство, – имеется три оболочки: тонкая внешняя (облегающая), плотная мышечная и слизистая оболочка полости матки, расположенной в центре органа. – Роджер вернулся из страны грез и с испугом глядел на избивающего его посланца эриний[43]. После очередной оплеухи он прикусил язык и заверещал что-то нечленораздельное. Я двинул его в правое ухо, потом в левое; его голова колыхалась, как подтаявший верхний шарик мороженого в вафельном рожке.

– Говоря простым языком, функция матки заключается в том, чтобы принять оплодотворенную яйцеклетку (которая перемещается в нее из яичника по фаллопиевым трубам), сохранять и питать эту яйцеклетку на протяжении беременности и – тут я что есть силы дал ему в зубы, – вытолкнуть полностью сформировавшийся эмбрион. С тебя четыре сотни, Роджер. – Я разбил Гору верхнюю губу; нижнюю он прокусил сам и начал снова впадать в забытье.

– Гони деньги, Роджер, детка, – тихо сказал я. Он опять завалился на бок и лежал так, трясясь от страха.

Я пошел на кухню и налил себе стакан холодной воды. С порядком в доме у него было так себе, мне пришлось вымыть свой стакан. Я обработал Роджера не очень аккуратно – не профессионал все-таки. Тем не менее у меня открылись глаза на то, сколько во мне, оказывается, ненависти, жестокости и прямо-таки образцового бешенства. Я сидел рядом с Роджером, пока он промокал лицо влажным полотенцем, и от его вида у меня колени тряслись. Его лицо выглядело так, как будто кто-то принял его за десятифунтовый кусок филе и решил поджарить: левый глаз заплыл и превратился в поблескивающую красно-синюю массу, рот разбит, нижняя губа прокушена насквозь, всё остальное покрыто синяками и ссадинами. Да, немало времени пройдет, прежде чем ему снова начнут подмигивать гардеробщицы из клуба «Пи-Джейс». Я протянул Роджеру телефон. Он посмотрел на него, потом на меня. Синева вокруг подбитого глаза начинала расползаться у него по щеке.

Он позвонил отцу и наплел, что угодил в неприятную историю и ему позарез нужно четыреста долларов. Думаю, папаша понял, в какую именно. Где-то в середине разговора Роджер просветлел – значит, старик согласился. Наконец, раз десять повторив: «Да, папа, это в последний раз; вот увидишь, теперь все изменится; спасибо, папа, ты не пожалеешь, что помог», – он повесил трубку. Я наградил его самым жестким взглядом, на какой был способен, и сказал:

– Плохо, что у нас нет закона, который защищал бы девочек вроде Дженни от собственной глупости. Или закона, который бы наказывал парня, который ведет себя не по-джентльменски. Но вот что я тебе скажу, дружище: бывают вещи пострашнее, чем то, что я с тобой сделал. Можешь заявить на меня в полицию, хотя я бы на твоем месте не стал. Что мне можно предъявить? Угрозу насилием? Но я тебе не угрожал. Так что в лучшем случае меня привлекут за нанесение побоев и упекут лет на пять, но напоминаю тебе: есть вещи пострашнее, и если я сяду, эти вещи с тобой сделают куда более серьезные парни, чем я. Так что поразмысли об этом. Мы повезем Дженни в Мексику в четверг, поторопись с деньгами. – С этими словами я встал и направился к выходу.

Роджер зарычал на меня с пола.

– Знаешь, кто твоя Дженни? Сучка и вертихвостка, вот кто! Она не меньше меня хотела! Никакой чести там и не водилось, защищать нечего! Так что возьми-ка свою Дженни и засунь…

Я аккуратно поставил ногу ему на мошонку и нежно произнес:

– Она не моя Дженни. И не твоя. Она своя собственная, и какая бы она ни была, она, как-никак, человек. Чего о тебе, боюсь, не скажешь.

Когда я уходил, Роджер ловил ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

Мотор моей машины все еще работал.

Когда я вернулся, Дженни была одна. Руни поехала навестить родителей: они купили новую собаку, а Руни с ума сходила по младенцам и маленьким собачкам. Поэтому она и носилась так с Дженни, которая немного напоминала и младенца и собачку сразу: младенца – свежим розовым личиком и наивностью, а собачку – пугливостью и потребностью в любви, которую они излучают нон-стоп.

– Сыграем в джин? – спросил я.

Дженни кивнула и пошла за потрепанной колодой. Мы расположились на диване, и пока она тасовала карты, я закурил. Некоторое время мы молча играли. Наконец, когда у меня вышли четыре пики и я обогнал Дженни на двадцать пять очков, я сказал:

– Я поговорил с Роджером. Он передумал.

– Ты ничего ему не сделал?! – Это было первое, о чем она подумала. Не о деньгах, не о том, что с ней будет, нет – как там Роджер.

Я на секунду почувствовал себя неловко до колик – как будто я влез в разборки между двумя людьми, которые знают друг друга куда лучше, чем незваный советчик, стремящийся их помирить.

– Он в порядке. Мы просто поговорили, и я убедил его, что ответственность на нем. Он отдаст тебе деньги до четверга.

Дженни опустила руки, и я увидел ее карты – не очень, прямо скажем.

– Слава Богу, – выдохнула она. Она сильно побледнела, как будто что-то в ней умерло, как будто какой-то жизненно-важный ингредиент ее характера вступил в реакцию с неизвестным катализатором и испарился.

Дженни выронила карты и откинулась на спинку дивана, закрыв глаза. У нее были белокурые с рыжиной волосы, которые она обычно собирала в хвост – не самый популярный стиль у современных девушек. Но ей это шло, и ее юность радовала глаз. Я посмотрел на ее, и что-то во мне перевернулось.

Она что-то сказала.

Я не расслышал, что, и сначала подумал, что мне показалось. Она не выбирала слова, просто выплескивала свой страх и неуверенность.

– Ох, Кенни…

Голос из прошлого. Непонятно чей – одной из тех, с кем я встречался, когда был еще достаточно молод, чтобы помнить всех, кто согласился со мной переспать, и мог сосчитать своих партнерш на пальцах одной руки. Может, это была моя вторая девчонка, не помню, как ее звали. Нет такого человека, который не помнил бы своего первого мужчину или первую женщину. Вторые – другое дело. Возможно, что и она… как бы то ни было, дело прошлое, а сейчас, в настоящем, Дженни сказала: «Ох, Кенни», и я прижал ее, худенькую, к себе, не выпуская из руки карт. Она посмотрела на меня. Я забыл, какого цвета ее глаза, но помню, что в них кружились крапинки, как пылинки в луче солнечного света.

Я вдохнул запах ее чистых волос. Этот запах тоже напомнил мне прошлое: глупые, незначительные вещи, вроде поля озимой пшеницы, по которому я бегал в тот день, когда мы выбрались на пикник – в то время еще бывали такие дни, которые годились исключительно для пикников.

Это была дурацкая мысль, и мгновение спустя она сменилась другой, но этого мгновения мне хватило, чтобы вспомнить, как я бегал по этому полю, пока не упал от усталости и не лег, скрытый от всех и вся кроме неба; лежал, глядя на облака, и жалел себя.

Я поцеловал Дженни. У нее были мягкие губы, какими и должны быть губы женщины. Поцеловал, как нежный любовник обожаемую возлюбленную.

– Не так, – пробормотала она, с силой притягивая мое лицо к себе. – Вот так, – она яростно впилась в меня губами, как будто поцеловать меня было для нее очень важно – а раз уж решил сделать что-то важное, так делай на совесть. Это был страстный поцелуй века, и когда он завершился, я понял, что да, вот это называется «целоваться». Я положил руку ей на бедро; она немного подвинулась, и моя рука сместилась вверх – туда, где ее брючки обтягивали тело туже всего. Неожиданно у меня в голове промелькнула безумная мысль, что сейчас кто-то выскочит из шкафа и начнет снимать нас на камеру, но я тут же забыл об этом, потому что мы уже сражались с одеждой, пытаясь раздеть друг друга, не прерывая поцелуя.

Несмотря на юный возраст, Дженни оказалась настоящим экспертом. Она покорила меня, как Хиллари и Тенцинг Норгей[44] покорили Эверест: поставила цель и добилась своего – просто потому, что ей так захотелось.

Если уж взялся что-то делать – делай это как следует. Был момент, когда Дженни выгнула спину, и в ее лице появилось что-то звериное; она оскалила свои мелкие зубки, и я вспомнил волка, которого застрелил в окрестностях Норт-Бей. Она была то зверем, то нежным цветком, то обволакивающим горячим душем, то дудочкой, игравшей красивую мелодию. Еще она ловко вращала бедрами в нужный момент.

Когда мы перевалили за последний холм и оставшаяся позади дорога казалась настолько трудной, что и одному не под силу (что уж говорить о двоих в такой странной позе), я пошел принять ванну. Не душ, а именно ванну. Вообще-то у меня больная спина, и с шестнадцати лет я моюсь исключительно в душе; ванна – дело слишком утомительное, и налет на бортиках остается.

Но сейчас мне нужна была именно ванна. И я хотел посмотреть на этот налет.

* * *

Казалось, четверг никогда не настанет. Каждый раз, когда Руни смотрела на меня, я мог поклясться, что она знает. Когда мы пошли в кино втроем и Дженни, положив руку мне на бедро, прошептала: «По крайней мере, я точно знаю, что не залетела от тебя», мне захотелось перерезать себе вены консервным ножом. Я не знал, что мне открылось: тайна порочной юности? Или тайна моей сущности, моих инь и ян? Я не чувствовал себя виноватым, я чувствовал себя грязным, что куда хуже. Я, Кеннет Дуэйн Маркэм, стал наглядной иллюстрацией себя самого. А еще тешил себя иллюзиями о собственном благородстве, думал я злобно.

Дженни напоминала мне о моей темной стороне самим своим существованием. Эта темная сторона была совершенно неуправляема и непостоянна: для постоянства ей не хватало совести и потрохов. Я, как всякий сладкоречивый улыбающийся грешник, плыл по течению, удобно встраивая все свои радости и горести в повседневную жизнь. Чертов Дориан Грей не исключение – все мы одним миром мазаны.

Наконец, настал день отъезда. Наш маленький караван-сарай выкатился на дорогу с шиком и апломбом похоронной процессии в Новом Орлеане, только что без оркестра.

Мы свернули на Голливудскую автомагистраль и понеслись по шоссе 101 на юг. Миновали магистраль Санта-Ана, Тихоокеанское шоссе, Эль-Камино-Реаль, Дауни и его фестивали подержанных автомобилей; Диснейленд и его Маттерхорн с американскими горками, гротескно торчащими над соседними трущобами; Тустин и магазин книг по искусству, витрина которого смотрит на шоссе, по которому все едут с такой скоростью, что не до книжек; Сан-Хуан-Капистрано, где я ни разу не видел ни одной ласточки[45]. Промелькнули Сан-Клементе, Дель-Мар, Пасифик-Бич – и вот мы в Сан-Диего. Однажды я спросил одного жителя Сан-Диего, не напрягает ли их, когда военные моряки зовут их город «Даго»[46], на что этот достойный джентльмен ответил, что пусть хоть подушкой-пердушкой зовут, лишь бы деньги тратили. Это заявление, по-моему, прекрасно характеризует славный Сан-Диего, лучшей границы для нашего прекрасного штата не придумаешь. Спешу добавить, что расположение Сан-Диего на самом, так сказать, заду Калифорнии – не случайность. Мы свернули с шоссе 101 перед Нэшнл-Сити на другой стороне Сан-Диего. Дженни пошла искать телефон, а мы с Руни решили выпить кофе. Я покрутил шеей, стараясь не думать о случившемся.

– Что с тобой сегодня? – спросила Руни, глядя на меня поверх чашки.

– В смысле, что со мной? Ничего. Я как-то не так выгляжу, что ли? – Я чувствовал, что нос у меня вытягивается, как у Пиноккио.

– Ты за последние миль сорок и слова не сказал.

Я пожал плечами.

– Просто устал. И спина болит.

Она не ответила, но видно было: знает, что вру.

– Да и вообще это не вот прямо увеселительная поездка, – добавил я и подумал: «Давай, продолжай в том же духе, придурок. Рой себе могилу».

– Ну, скоро всё закончится, – сказала Руни, стараясь скрыть, что прекрасно всё понимает. Она слишком хорошо меня знала, и я понимал, что скоро мы расстанемся. Я никого не подпускал к себе слишком близко. Поболтать о пустяках – это всегда пожалуйста, а остальное – увольте. К тридцати годам моя инкапсуляция полностью завершилась. Я ободряюще улыбнулся.

Вернулась Дженни.

Я предложил ей выпить кофе и съесть кусок пирога, но она покачала головой.

– Мне нельзя. Велели за шесть часов ничего не есть. Я со вчерашнего вечера не ела, умираю с голоду. Но перед операцией нельзя.

Я про такое не слышал, но подумал, что врать ей незачем. Поэтому просто пробормотал что-то типа: «А, да, понятно».

Дженни села рядом с Руни и уставилась на меня с откровенной злобой. Как будто это я ее обрюхатил. Если смотреть на вещи философски, то я был не лучше Роджера Гора, но все-таки в данном конкретном случае мне каяться было не в чем. Похоже, этой запеканкой до меня полакомилось немало Джеков Хорнеров[47].

– Ну, что тебе сказали? – спросила Руни.

Дженни с трудом отвела от меня глаза. Выражение лица у нее реально было такое, словно она хочет меня убить. Я списал это на то, что ей страшно и что я мужик, как и Роджер Гор, а Гора под рукой нет.

– Помощница доктора сказала пересечь границу, доехать до центра Тихуаны и в полпятого припарковаться у «Вулворта». Там нас будет ждать парень по имени Луи…

– Луис, – поправил я.

– Ну Луииис, – огрызнулась Дженни. – Какая разница? – Она снова повернулась к Руни. Мне было плевать.

– Она сказала одеться похуже, не как туристы…

– Turistas, – негромко пробормотал я.

– Да заткнешься ты, наконец? – заорала она так, что человек за стойкой обернулся, а официантка затормозила на пути в кухню.

Я перегнулся через стол и с силой схватил ее за запястье.

– Ну, вот что, паршивка мелкая, я сыт твоим дерьмом по горло. Всю неделю только и делаю, что слушаю твой скулеж. Может, до тебя не доходит, что помогать кому-то сделать аборт – преступление, и мы с Руни рискуем загреметь в тюрьму за то, что повезли тебя в Мексику? Так что самое меньшее, что ты можешь – это вести себя нормально и не доставлять нам лишних хлопот.

Я грубо оттолкнул ее руку и откинулся на сиденье. Руни смотрела на нас, как на психов. Дженни терла свою чертову руку с видом побитой собачонки. Я пил свой кофе и представлял, что нахожусь на Аляске.

Мы долго сидели молча, кажется, даже не двигаясь, а потом Руни осторожно сказала:

– Уже три часа. Поехали, кто знает, сколько мы будем искать этот «Вулворт».

– У меня ужасно болит голова, – сказала Дженни, массируя висок. – У тебя есть аспирин?

Я бросил на стол доллар и выбрался из-за стола. По пути к машине я слышал, как Дженни донимает официантку насчет аспирина или «ну-хоть-чего-нибудь-блин». Я сел в машину и закурил. У сигареты был гнилой привкус, как и у всей этой поездки.

Чтобы попасть в Тихуану, не нужно пересекать мрачные воды Стикса, а если одного из пограничников и будут звать Хароном, у него хватит ума переделать свое имя на английский манер. На этом разница между ней и преисподней заканчивается.

Мы подъехали к большому белому пропускному пункту поперек дороги. С американской стороны машин было не очень много. В выходные, когда народ валит на хай-алай[48], лошадиные и собачьи бега в Кальенте и на корриду, тут яблоку негде упасть но в четверг, да еще в середине дня, машины хоть и проезжали регулярно, но не шли сплошным потоком – это начиналось обычно с пятницы.

Пограничник, не глядя, дал нам отмашку. Интересно, в Мексику что-нибудь ввозят контрабандой?

Всего в паре футов от границы моя машина подтвердила, что мы и правда в Мексике, и я понял, почему большинство туристов оставляют свои автомобили на парковке с американской стороны (из трех причин это была самая очевидная). Асфальтированная дорога сменилась куском грунтовки, потом снова пошел асфальт, но машину так тряхнуло, что сразу стало ясно – это не Штаты. Мексиканский асфальт состоял из выбоин и бугров, как будто его даже не пытались ремонтировать за последние десять лет. «Магнет» подпрыгивал и бряцал, как обеденный гонг.

Кстати, о других двух причинах. Первая заключается в том, что если вы попадете в аварию в Тихуане – неважно, виноваты вы или нет, вы врезались или в вас – вашу машину увезет эвакуатор, а вас посадят в каталажку, откуда вы выйдете только после внушительной взятки. А вторая – с припаркованных в Тихуане машин имеют обыкновение таинственным образом исчезать покрышки, фары, зеркала, сиденья, радио и прочее.

Некоторые утверждают, что тут просто воздух такой.

Через мексиканский пограничный контроль мы проехали еще быстрее, чем через контроль янки. Никому и в голову не придет останавливать полные долларов кошельки. Мы проехали через арку, свернули налево, и перед нашими глазами развернулась сцена с полотна Хогарта[49] или, может, Босха или Дали. Без Данте тут точно не обошлось.

Грязь.

Вот слово, которое сразу пришло мне на ум. Сотни две обшарпанных такси, запаркованных в ряд в ожидании turistas; вместо нормальных дорог – смесь твердой земли и потрескавшегося бетона; дюжина босоногих мальчишек в отрепьях с жвачкой «Чиклетс» в сигарных коробках – от десяти до пятидесяти центов за штуку; ветхие здания, нависающие над дорогой, как будто сзади их подперли шестами; миазмы дорожной пыли в раскаленном воздухе. Ощущение непрерывной спешки, предвкушения, страха, болезни и чего-то, что вот-вот произойдет – невидимые электрические колебания в броуновском движении запряженных грязными лошадьми телег и замотанных в шали женщин, продающих себя за доллар.

Над городом как будто нависла неведомая, но неотвратимая катастрофа. Может, такое же зловонное предчувствие наполняло Помпеи, прежде чем город поглотил огонь? Может, Содом и Гоморру тоже охватила вонь, с которой не справился бы никакой освежитель воздуха, а горизонт окрасился в цвета безумия?

Я прибавил газу и вырулил из этого омута. Мы с грохотом понеслись по улице мимо временных строений, которые все поголовно были заняты мастерскими по внутренней отделке автомобилей с вывесками: «Седенья на заказ», «Лучьшие цены», «Пакупайте у нас, атделка и установка за десят минут, качесво гарантиравано».

Всё это мастерские-ширмы – в таких разбирают и перекрашивают любые машины: заметные, которые надо спрятать, краденые, эвакуированные – а заодно совершенно законно устанавливают сиденья и занимаются отделкой. Качество гарантировано, по крайней мере, до пересечения границы.

BIENVENIDAS AMIGOS![50] возвещал огромный знак на обочине.

Добро пожаловать, придурки! Дайте своим желаниям волю, скажите, чего душа просит – у нас такое точно найдется! Если наши услуги не удовлетворят вас на сто процентов, вы получите в качестве бонуса бесплатный триппер!

Мы миновали следующую группу зданий, кучно громоздящихся по обе стороны дороги. На вывеске одного из них было криво написано: «БРАКИ РАЗВОДЫ АВТОМОБИЛЬНАЯ СТРАХОВКА». Вывеска соседнего обещала «ПОЛНУЮ СТРАХОВКУ НА ВСЕ ВРЕМЯ ПРЕБЫВАНИЯ В МЕКСИКЕ С ГАРАНТИЕЙ»! Владелец третьей конторы изменил порядок вещей (может, случайно, а может, из врожденного цинизма) и предлагал «БЫСТРЫЙ РАЗВОД – БРАКИ – НОТАРИАЛЬНАЯ». Что именно «нотариальная», я даже не стал задумываться. У очередного знака – белой стрелки с надписью «ЦЕНТР ТИХ» – я резко свернул налево, и мы выехали на другую улицу, в таком же жутком состоянии, как и предыдущая. Остаток знака, возможно, кто-то откусил – мне говорили, что в таких жарких местах бешеные собаки не редкость.

Чем больше мы углублялись в Тихуану, тем ужаснее становилась окружающая нищета.

– Просто невероятно! – воскликнула Руни, когда стайка босых грязных детей бросилась прямо мне под колеса – я дернул руль в сторону и угодил колесом в огромную выбоину. Дети шпарили по острым как бритва мелким камешкам так, будто подошвы у них асбестовые. По обе стороны дороги жались друг к другу фанерные домишки, в дверях сидели толстые матроны, чья единственная радость в жизни – созерцать, как кошмарно живется женщинам помоложе. На каждом свободном клочке земли ютились временные хибарки. Мусорным бакам и то приходилось лучше по сравнению с людьми, выбрасывающими в них мусор. В каждом квартале было несколько магазинчиков, рекламирующих LICORES[51].

«Оно и понятно, – подумал я, – единственный способ выжить в этой клоаке и не лишиться рассудка – это поддерживать постоянный высокий уровень спиртного в организме».

Преодолев минотавров лабиринт поворотов и извилистых улочек, полных отбросов общества и отбросов этих отбросов, мы увидели неоновые вывески и здания поновее. Движение здесь было просто безумное. Таксисты носились с такой скоростью, будто завтра у них отзовут лицензию. Пешеходы выбегали на проезжую часть – возможно, надеясь, что их собьет богатенький гринго, – а на перекрестках, не знакомых с такой роскошью, как светофор, толпы народу переходили дорогу, как вздумается.

Мы проехали мимо старой арены для боя быков «Торео де Тихуана». Новая арена расположена на холме с видом на город, но туда ходят только turistas, а местные предпочитают настоящую бойню, которую можно увидеть только на старой арене с исключительно ловкими и отважными тореро.

Яркая романтичная афиша у арены гласила: «6 ЛА ТРАСКИЛА[52] 6! ВЕЛИЧАЙШИЕ МАСТЕРА КОРРИДЫ: КАРЛОС АРРУЗА (Мексиканский Циклон), ФЕРМИН ЭСПИНОЗА МИЛЛИТА (Лучший Из Лучших) и СИЛЬВЕРИО ПЕРЕС (Фараон из Текскоко). БОЙ НАСМЕРТЬ ТОРЕРО ЗАКАЛЫВАЕТ БЫКА, ДЛЯ ВАС 6 ЛА ТРАСКИЛА 6!»

Я не успел прочитать всю афишу. Позже мне представилась неприятная возможность подробно изучить ее или другую такую же, когда я лежал под ней недвижимо, но в тот момент я разглядел только яркие цвета и слово «АРРУЗА». Мы продолжали двигаться в направлении вероятного центра города. На дорогу то и дело выпрыгивали сомнительного вида мужики со свернутыми газетами в руках, пытаясь заманить нас на пустые участки, приспособленные ими под платные парковки.

Дороги стали чуть лучше, примерно как боковые улочки или проселочные дороги в Штатах. Я уже понял, что по возвращении мне придется отправить «магнет» на внеплановое техобслуживание – было такое ощущение, что в машине разошелся каждый шов и разболтался каждый винт. Мы покружили по центру и наконец нашли свою цель. Местный «Вулворт» был такой же мозолящей глаза жутью из хрома и пластика, как и в Штатах, но на фоне грязных полуразрушенных магазинов, баров и галерей игровых автоматов он выглядел сияющим островком стабильности. Мы медленно подъехали к универмагу, и я нашел на улице местечко для стоянки.

– Она сказала: «Позади «Вулворта», на их парковке», – сообщила Дженни. Это было первое, что она произнесла с тех пор, как мы вышли из кафе в Нэшнл-Сити.

Я объехал супермаркет и зарулил на парковку. Из покосившейся будки охранников выскочил старик-мексиканец с золотыми зубами и попытался развести меня на доллар. Я спросил – это парковка «Вулворта»? В мэры Тихуаны меня с моим испанским вряд ли выберут, но понять меня можно. Старик ответил почти по-английски:

– Это ничя парка, это всем платить!

Он настойчиво пихал руку в окно.

Похоже, рука эта последний раз виделась с мылом, когда Джон Кулидж[53] утвердил присоединение Штатов к Палате международного правосудия.

– Я только на пару минут, у меня тут встреча, – попытался объяснить я. Глупая отмазка, конечно – я повел себя, как типичный turista. Старику было плевать, минуту я тут простою или год. Я сдал назад и снова выехал на улицу; на прощание старик осыпал меня проклятиями – возможно, я смертельно оскорбил его, проехав на своей мерзкой старой машине по его ценной пылище.

Место, которое я присмотрел раньше, все еще было свободно. Я зарулил туда и, стараясь пристроить свой бампер, не задев высокий бордюр, заметил мальчика лет десяти, который знаками «направлял» меня с тротуара. Непрошеный помощник появился из ниоткуда, как перекати-поле, и деятельно управлял процессом парковки. Затем он вытащил из сигарной коробки монету и бросил ее в паркомат, на долю секунды обогнав четырех других мальчишек. Все они были словно копия друг друга – жизнь в тихуанской грязи сделала их близнецами. Я не успел заглушить мотор, как парнишка, который бросил монетку, подбежал к машине и стал дергать дверь.

Дженни быстро заперла дверцу, но Руни потянулась и снова открыла ее.

– Они всего лишь дети, Дженни.

У Дженни был такой вид, будто она наелась терпкой хурмы.

– Но они же такие грязные, – с отвращением сказала она, сморщив нос.

– Так бывает, когда долго не моешься и спишь на улице, – огрызнулся я. – Ужасно непочтительно с их стороны, да?

Она промолчала. Наша дружба закончилась полностью и бесповоротно, и я задумался было, как вся эта история изменила наше отношение друг к другу, но тут парнишка открыл мою дверь и потребовал оплату за парковку, за помощь и за паркомат.

– Дорар, Señor, – настойчиво повторял он – дорар!

Я покачал головой, но парнишка не сдавался.

– Дай, дай, дай! – твердил он, не повышая голоса, но с такой настойчивостью и праведным возмущением в голосе, что даже самый непреклонный человек в мире должен был почувствовать себя неловко. В мгновение ока к нему присоединился второй мальчишка, затем третий, а потом еще один, совсем малыш, лет пяти не больше, с огромными влажными глазами, как на ужасных стилизованных картинах Маргарет Кин[54]. Все они были вооружены сигарными коробками с мелочью, пачками «Чиклетс» и, возможно, ножами.

Самый маленький вклинился между моим сиденьем и дверцей и отказывался двинуться с места. Я долго упрашивал его, говоря: «Vamanaos»[55], но без толку; в конце концов, я вытащил его и закрыл дверь спиной. Тело малыша напряженно обмякло в моих руках, если так можно выразиться. Он был возмущен и потребовал денег – я так и не понял его туманных объяснений, за что.

В итоге мы все-таки прорвались через них, и это обошлось мне в пятьдесят центов, которые я отдал парнишке, потратившему свою монетку. Было без четверти четыре, так что у нас в запасе оставалось сорок пять минут, и мы решили пройтись. Первые ярдов двести я раздумывал, что лучше: заплатить за одну из девчонок с обочины, которых предлагали горластые сутенеры, или же загнать своих и срубить денег. Впрочем, потрясенные взгляды, которые бросала мне Руни, исключали и то и другое. Дальше пошли магазины, и я решил купить набор барабанов бонго со стальным ободом. Начальная цена составляла тринадцать долларов, когда я вышел из магазина с бонго, мой кошелек полегчал на шесть долларов пятьдесят центов.

Наконец время подошло к половине пятого. Мы вернулись к машине и обнаружили, что с нее сняли противотуманные фары. Я длинно выругался. Дженни промямлила что-то насчет того, что возместит мне убытки, но мне было не до показного геройства, так что я просто запихал их с Руни в машину и вернулся на парковку «Вулворта», где на меня опять налетел старик. Я дал ему доллар и припарковался в заднем ряду. Дженни сказали, что наш провожатый будет на черном «империале» 1962 года; мы нашли его на другом конце парковки, рядом со старым «фордом», в котором сидели парень и девушка. На задворках «Вулворта» ошивались трое скользких на вид типов, расфуфыренных и наглых.

– Надеюсь, что Луис – не один из этих, – прошептала Дженни. Я не ответил: это было вполне возможно.

Мы остановились рядом с «фордом», и я выключил мотор. Парень на переднем сиденье с жаром говорил что-то своей подружке. Подружка была горячей блондинкой, и меня посетило предчувствие, что они здесь по схожим причинам.

– Давайте выйдем, пусть увидят, что мы здесь, – сказал я.

Я вылез из машины, обошел ее кругом и с нарочитой галантностью помог Дженни выйти, как будто она инвалид. Она пристально на меня посмотрела, но я был не в настроении объяснять.

Один из юнцов отделился от группы, помахал своим приятелям и направился к нам.

– Так, банда, понеслись, – тихо сказал я. Парень с блондинкой вышли из «форда». Очень горячая девчонка. Я подумал: «Может, они просто прикрытие на случай неприятностей».

– Поехали, – сказал юнец, подходя к нам. Значит, это и был Луис. На правой щеке у него виднелся примечательный шрам, который он вряд ли получил, скажем, в Гейдельберге[56]. Луис открыл дверцы «империала», я помог Дженни и Руни забраться за заднее сиденье, а сам было полез вперед, но он резко бросил: «Назад».

– Я следом поеду тогда, на своей машине, – сказал я. Луис покачал головой. Я смерил его взглядом; он не произнес ни звука, но на лице у него было написано: «Так что, будем дело делать или нет»? Я сел назад, а блондинка и ее парень – вперед. У парня была с собой книга – «В исправительной колонии» Кафки в замусоленной бумажной обложке и, хотя стопроцентной уверенности у меня не было, я склонялся к тому, что моя первоначальная догадка насчет этой парочки была верной. Почему у студентов автоматически атрофируется осторожность и здравый смысл?

Луис выехал с парковки, резко крутанул руль – видимо, воображая себя Фанхио[57], – рванул к боковому выезду и свернул на какую-то улицу. Он рулил молча, но включил радио, которое тут же оглушило нас воплями и бумканьем от рок-станции в Сан-Диего. То, что эпидемия дурного вкуса поразила не только американцев, несколько обнадеживало.

Ехали мы долго: Луис кружил и петлял по городу, а один раз остановился купить газету у продавца, одиноко стоявшего на пустынном участке дороги. Когда он снова сел в машину и рванул с места, я незаметно оглянулся и увидел, как продавец газет быстро идет к хибарке, притулившейся на обочине. Туда были подведены телефонные провода – значит, это первый постовой, рапортующий о том, что мы проехали. Мы еще немного покатались, и Луис припарковался у магазина спиртного, где также продавали «ИМПОРТНЫЕ ФРАНЦУЗСКИЕ ДУХИ, НАСТОЯЩИЕ»! Луис зашел в магазин и вернулся, когда я медленно досчитал до трехсот восьмидесяти двух. В руках у него был коричневый бумажный пакет, скрученный наверху, и я понял, что мы проехали второй контрольный пункт. Каким-то необъяснимым образом эта остановка убедила Луиса не только в том, что за нами нет слежки, но и в том, что мы именно те, за кого себя выдаем: щепки в бурном море последствий неосторожной любви.

«Империал» снова с ревом рванул по дороге, направляясь к возвышающимся над Тихуаной холмам. Мы проехали мимо Кальенте, я расслабился, а Дженни выглядела еще более напуганной, чем прежде. Луис снова начал петлять, и я вытащил третью пачку сигарет. Наконец, мы свернули на боковую улочку, потом налево через переулок и дальше, параллельно улице, по которой только что проезжали. Луис свернул у богатого на вид дома, окруженного высоким забором из полированного дерева. Через планки забора я смог рассмотреть дом – хата действительно была дорогая. Кто бы там ни жил (не думайте, что было не очевидно, кто именно там живет), с деньгами у него всё было хорошо. Луис притормозил у ворот, дважды резко посигналил, подождал секунду и посигналил снова. Ворота начали подниматься: цепь тянул истощенного вида мексиканский юнец, года на два младше нашего провожатого. Мы проехали, и мелкий рахитик снова опустил ворота. Мы оказались в узком проходе между забором и боковой стеной дома. Проход вел к большому заднему двору, в дальнем конце которого стояли открытые гаражи. С моего места я видел «бентли», «форд-тандерберд» и, кажется, внедорожник «астон-мартин» – все новенькие, чистенькие, отполированные, каждая в своем гараже.

Луис вышел из машины, я открыл дверь со своей стороны. Мне едва хватило места, чтобы вылезти, и я оказался прижатым к стене дома. Студенты с переднего сиденья вообще выйти пока не могли – проход был слишком узким.

Луис обошел машину и открыл дверь позади меня. Я отступил назад, Дженни и Руни выбрались и проскользнули внутрь дома. Луис пялился на ноги Дженни, когда она вылезала из машины. Ножки у нее были аппетитные, тут не поспоришь. Она заметила, что он смотрит, и кокетливо улыбнулась. В ответ Луис медленно провел рукой по своей густой блестящей шевелюре – демон-любовник атакует!

Мы прошли внутрь, студенты за нами. Там уже сидели три парочки. Девчонки все очень красивые и, на мой взгляд, все младше двадцати одного. Это была приемная с двумя диванчиками, огромными дешевыми современными креслами и телевизором, по которому шла идиотская викторина типа «Верю – не верю».

Мы сели и стали ждать. Луис исчез за единственной дверью, ведущей вглубь дома. Я посмотрел на других клиентов – они с усиленным вниманием следили за тем, как два микроцефала на экране борются за приз. На викторину им, конечно, было плевать, просто им было страшно, они не знали, как себя вести, и подозревали, что все остальные – друзья Доктора (слово «доктор» начало принимать зловещий оттенок, хотя богатая обстановка должна была бы наоборот действовать успокаивающе).

Луис вернулся, просунул голову в дверь и поманил нас троих и студентов. Мы пошли за ним и, свернув за угол, очутились в просторной гостиной: вдоль стен диваны и стулья, на полу мурлычет электрообогреватель, телевизор – побольше того, что в другой комнате – настроен на тот же канал.

Здесь сидела еще одна пара. Парень боялся больше, чем девушка, это она его успокаивала.

– Садитись, – велел Луис и вернулся в коридор. Я пошел посмотреть, куда он делся, но коридор заканчивался филенчатой дверью напротив точно такой же, ведущей в приемную. Три двери, уютная комната, тишина. Из-за обогревателя очень жарко, и воздух затхлый; снаружи светило весеннее солнце, но в комнате не было окон – только три настольные лампы, которые пытались убедить нас, что дня и ночи не существует.

Я сел на диван напротив телевизора, Дженни наклонилась ко мне.

– Волнуешься?

– Нет, – ответил я, – не мне ж оперироваться.

Она насупилась и отодвинулась.

Руни снова странно на меня посмотрела.

Мы прождали сорок пять минут; Луис то и дело выскакивал из-за двери и снова исчезал, как переключатель в музыкальном автомате. Я начал слегка беситься от скуки. По телику показали старый сериал «Линейка», только здесь название поменяли на «Бит Сан-Франциско» – интересно, сколько лет Уорнер Андерсон и Том Тилли уже снимаются. Потом начался еще один древний сериал, «Янси Дерринджер», и мне пришлось смотреть, как офицер-северянин, затаивший зло на благородного джентльмена-южанина, организует его безвременную кончину посредством расстрела. Я уже собирался заткнуть уши и высморкать свой мозг через ноздри, но тут вошла медсестра в белом и поманила блондинку. Они скрылись за дверью. Трусишка с побитым видом таращился в телик. «Янси Дерринджер» канул в небытие, и начался какой-то фильм с Томом Нилом (без усов), Эвелин Кейс и Брюсом Бернеттом – что-то про офицерское училище во время Второй мировой. Нудятина страшная, но Эвелин Кейс ничего. Я зевнул, наверно, раз восемьдесят. Луис еще несколько раз изобразил чертика из табакерки, а потом медсестра наконец вернулась.

– Мис…Идем позалста… – Она поманила Дженни.

Дженни нехотя встала, сжимая в руках сумочку с четырьмя сотенными банкнотами. Она слабо улыбнулась нам, а мы улыбнулись в ответ, скорее от скуки и одурения, чем сочувственно. К этому моменту мои сомнения насчет квалификации Доброго Доктора рассеялись: простой мясник таких денег не заработает. Сарафанное радио работает в этих случаях не хуже, чем в сфере легальных услуг. Вскоре после ухода Дженни я встал и выключил обогреватель. Без усов Тому Нилу было лучше.

Изнутри этот кошмар выглядит так.

Кабинет доктора. Современный письменный стол, офисный стул, обычный стул напротив. Радио. Телефон, с которого сняли диск. Совершенно голые стены. Доктор Квинтано – немного за тридцать, привлекательный, сероглазый, бесстрастный.

– Это ваша первая беременность? – отличный английский без малейшего акцента. – Когда была последняя менструация? Как вы себя чувствуете? – Потом он уходит. Она ждет; проходит двадцать минут; доктор возвращается, берет со стола какие-то бумаги, снова уходит. Она ждет; проходит двадцать минут; никто не появляется, до нее не доносится ни звука; она сидит выпрямившись, покрывается липким потом, ей жарко, она устала, у нее болит голова. Возвращается медсестра, она ее спрашивает:

– Вы Нэнси?

Медсестра, не отвечая, показывает жестом: идите наверх. Наверху, у лестницы, ждет другая медсестра и сразу отправляет ее в ванную. Ванная просто чудесная, с медными кранами в виде львов с открытой пастью, дельфинов и чаек. Дальше нужно раздеться, надеть больничную рубашку, завязать тесемки. Затем по коридору в смотровую. Она ложится на стол, над головой лампа, от яркого света болят глаза. Проходит двадцать минут. Возвращается медсестра – смуглая, спокойная, деловитая, молчаливая. За ней входит Квинтано и спрашивает про деньги. Она отдает ему четыре хрустящие банкноты. Он берет деньги и уходит. Снова возвращается, снимает с нее трусики, кладет руку ей на живот.

– У вас слишком напряжены мышцы живота, – говорит он. – Сходите в туалет, помочитесь, расслабьтесь.

Она идет в туалет, возвращается, еще попытка.

– Вам предстоит выскабливание, это очень простая операция, она займет минут десять. Но сначала я должен обследовать вас, не пугайтесь.

Доктор уходит, снова заходит медсестра, приглашает ее в другую комнату. В коридорах пусто, не слышно ни звука. В другой комнате она снова ложится на смотровой стол. Квинтано возвращается, теперь в перчатках. Внутреннее гинекологическое обследование – очень осторожное, очень бережное. Она так и не сняла туфли. Квинтано снова уходит. Медсестра говорит:

– Расслабьтесь, он счас придет.

Проходит тридцать пять минут. Медсестра уходит, возвращается, привязывает ее ноги к подставкам операционного стола полосками белой ткани; пятки упираются в подставки, неудобная поза. Квинтано нависает над столом.

– Я хочу спать во время операции.

– Это зависит от вас.

– Как это?

– Вам нужно дышать ровно и расслабиться.

– Я не смогу расслабиться без наркоза.

– Вам нужна эта операция?

Возникает пауза, долгая, невыносимо длинная пауза, страх, путаные мысли, она колеблется, дрожит, не может решиться: может, бежать? Нет, я должна это сделать!

– Ладно. Давайте.

С неба пикирует черное существо – резиновая маска. Закрывает ей нос и рот. Газ – это страшно, такой сильный запах, если почуешь его на улице, беги, не умирай, не сопротивляйся, ничего не видно, где свет, привет, ничего нет, если закроешь рот, дыши через нос, шум колес, под откос… что-то говорят, не понимаю, всесловаслиплиськакжеле. НАЧИНАЕМ! Его руки в ней, он знает, что я не сплю, первый инструмент, крик, нужно издать хотя бы звук! Она вдыхает газ и впадает в забытье на мягком кожаном покрытии, вниз, вниз, глубже, отскочить, драться, смотриииии сюдаааааа, они считают по-испански, чудесная анестезия, анестезиолог, анестетик, я не сплю, считают по-испански uno dos tres cuatro cinco seis siete ocho – ой! а! о! Там боль, и тут, я знаю, это боль, я чувствую, внутри в смутном, смутно, сумрак, ноль, боль, соль – nueve diez once doce. Сон, большой белый квадрат, огромный невесомый, движущийся, он разделен на четыре части – одна часть совсем черная, чернота переходит сначала в один квадратик, потом в другой, потом в третий, и так по кругу по кругу по кругу… а док, док, Доктор и сестра стоят прямо, пока черный квадрат движется из одного угла в другой, а потом в третий, все часы остановились, замолчали, в каждой комнате здесь есть часы, только без циферблата, только стрелки, которые кружат и кружат, дразнят – trece catorce … мягко скребут там, мою мякоть, ищут то самое, тепло, тепло, тепло…Операция закончена. Нужно возвращаться из мира белых и черных квадратов.

Квинтано и медсестра смотрят на нее.

– Как вы себя чувствуете?

– Голова кружится… – Кто-то похлопывает ее по руке. Она садится, перед глазами ее собственное тело, голое, неприкрытое, влажное. Она опускает больничную рубашку, слезает со стола, морщится, идет к двери, поначалу немного пошатываясь. Переходит в первую смотровую, ложится на стол. Ее накрывают одеялом, ей тепло. Над головой ярко горит лампа.

– Можно это выключить?

– Нет.

Проходит сорок пять минут, еще минута, она засыпает.

Медсестра возвращается.

– Одевайтесь.

Когда сестра закрывает дверь за собой, она слышит, как Квинтано говорит: «Слово-слово-слово-боль-слово-слово-слово». Что там про боль? У меня? Что-то пошло не так? Но я же нормально себя чувствую, правда? Да, опустевшей, приятное чувство.

Медсестра возвращается с двумя пластиковыми стаканчиками. В одном вода, в другом пять таблеток: две большие желтые, три маленькие белые. Она с трудом проглатывает их, ей нужно еще воды. Потом ее снова оставляют одну, она ждет. Проходит десять минут, возвращаются Квинтано с сестрой.

– Вы прекрасная пациентка. Чертова блондинка все время двигала бедрами, боялась, дергалась, но вы прекрасно себя вели.

Ей помогают спуститься вниз, где ждет та первая медсестра.

Привет.

Я уже давно пытался выбраться из этой комнаты, выйти на воздух, подумать о чем-нибудь. И разобраться, почему я оказался настолько вовлечен во всю эту историю с Дженни, почему чувствовал, что должен помочь ей, хотя не был в ответе за то, что случилось. Мне казалось, что я знаю причину, и хотелось подумать об этом где-нибудь вне абортария.

Я попытался выйти из дома через единственную известную мне дверь наружу, но Луис, болтавший по-испански с рахитиком, жестом велел мне вернуться обратно. Этот парень начинал меня доставать. У Квинтано приятное, чистое заведение, но нанимать типа со шрамом вроде Луиса – не лучшая клиентская политика. Из-за него поездка к доктору кажется более подозрительной, чем это необходимо. Он не внушает девчонкам, приехавшим на аборт, ни доверия, ни чувства безопасности, да и с дешевой мелодрамой малость перебирает.

– Я хочу прогуляться, – сказал я, направляясь к воротам.

– Нет. Назад. Ждать, когда закончат, – Луис демонстративно сунул руку в карман своего полупальто.

Мне думалось, что ничего опасней пыли там нет, но связываться с ним было бессмысленно, и я вернулся назад.

С нашего приезда прошло всего четыре часа, но они показались мне вечностью.

Я выкурил свои полторы пачки «Филип Моррис» и дошел до того, что начал стрелять у Руни ее чертов «Кент», или «Спрингс», или сушеный страстоцвет, или как там называется эта ментоловая ароматизированная подделка под приличные сигареты. Во рту у меня был такой вкус, будто через него босиком прошлась Национально-революционная партия Китая в полном составе, а впереди вышагивал далай-лама в мозольных пластырях «Доктор Шоль».

Наконец, вернулась Дженни. Ее поддерживала под руку медсестра, которую мы уже видели – та, которая не разговаривала. Я с первого взгляда понял, что дело плохо: лицо Дженни выглядело, как рисунок углем на папирусе. Я встал и помог ей дойти до дивана. Она села рядом с Руни и провела рукой по виску и по волосам – ее характерный жест, когда она чувствовала себя неуютно.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил я.

– Вроде нормально. Рада, что все позади.

Руни придвинулась к ней поближе.

– Ты сама на себя не похожа, всё точно в порядке?

Дженни молча, почти равнодушно кивнула.

В порядке было явно не всё.

– Были какие-то проблемы во время операции? – спросил я медсестру. Она, холодная бессердечная стерва, сделала каменное лицо, не удостоив меня ответом. Я повторил свой вопрос.

– Вы смотреть лучче, если подкрасити губы, – сказала эта горгона Дженни. Дженни пробормотала в ответ что-то неразборчивое. Я не знал, что надо делать в такой ситуации.

Решение за меня принял Луис, материализовавшийся из приемной.

– Пора ехать, – сказал он.

Медсестра исчезла за одной из дверей; мы встали и помогли Дженни подняться, поддерживая ее с двух сторон. В приемной сидела очередь из пяти новых девушек. Я был поражен обширностью практики доктора Квинтано. Налогов с этого бизнеса он не платит, если он еще не миллионер, ему явно не помешал бы хороший менеджер. Студенты тоже были там, и блондинка выглядела абсолютно нормально.

Мы вышли из дома, сели в машину. Ворота поднялись, и Луис задним ходом выехал на улицу, в точности повторив нашу траекторию при въезде. Хотя этот опытный навигатор повез нас в город другой дорогой, снова петляя и меняя направление, это было уже неважно: я крепко запомнил дорогу к маленькой домашней мастерской Квинтано. Луис высадил нас на парковке «Вулворта» и так рванул с места, что резину спалил. Мы стояли, глядя друг на друга и на машины.

– Сколько вы заплатили? – спросил студент.

– Четыре сотни, – ответил я.

Он кивнул.

– Мы тоже.

Похоже, от этой информации ему полегчало.

– Можно мы поедем? – очень тихо спросила Дженни. Я знал, что ей плохо и не по себе, да и Руни тоже. Мы сели в машину, вырулили из центра и направились к границе, но пересечь ее нам не удалось.

Все произошло так быстро, что рассказывать тоже надо побыстрей. Мы ехали через город, наши носы и души наполнялись пылью, а перед глазами то и дело всплывали живые свидетельства того, каким ужасным может быть человеческое существование. Я встал в конец длинной очереди на пограничный контроль; мы с Руни украдкой наблюдали за Дженни – она явно чувствовала себя хуже, ее слегка трясло. Всё, чего мне хотелось в тот момент – скорее добраться до Лос-Анджелеса и отвести ее к нормальному врачу.

Пограничники пропускали машины одну за другой.

Нас остановили; пограничный инспектор наклонился к моему окну и спросил, везем ли мы что-нибудь, подлежащее декларированию. Я так понял, он подумал, что мы закупились по самые гланды.

– Абсолютно ничего, сэр, – сказал я. – Мы просто покатались по городу, ничего не купили.

Он дал было отмашку пропустить нас, но тут его взгляд упал на барабаны, которые я купил. Он посмотрел на них, потом на меня. Я оглянулся на заднее сиденье, где они лежали – забыл про них начисто. Смешок, изданный мной, отдавал фальшью, как фильмы производства Джозефа Левина.

– О, кроме этого, разумеется, ха-ха-ха.

На этом мы и погорели. Инспектор попросил открыть багажник. Я открыл – там было пусто. Тогда он заглянул в бардачок, проверил под задним сиденьем – ничего; порылся в сумках девчонок – ничего, кроме пузырька с обезболивающими таблетками, которые Дженни уже давно таскала с собой (на этикетке стояла подпись ее доктора в Беверли-Хиллс).

Инспектор взял пузырек, засунул его под левый дворник и велел мне свернуть в сторону для досмотра. Я был в ужасе – Дженни выглядела так, будто вот-вот потеряет сознание, – однако сделал, что велено. Откуда-то доносились тихие гитарные аккорды, и я подумал: «Как странно, за весь день в стране, в которой музыка должна, по идее, витать в воздухе, я ни разу не слышал, что бы кто-то играл или пел вживую; только радио в машине да саундтрек той нью-йоркской викторины. А от улыбающихся, счастливых обитателей этой солнечной Валгаллы – ничего, тишина. И вот теперь, перед самым отъездом, эти подлинные звуки иного мира». Инспектор внимательно изучил пузырек и спросил, чьи это таблетки; Дженни сказала, что ее. Он попросил ее пройти с ним, поговорить с начальником. Она посмотрела на меня.

– Я с тобой, – сказал я.

Мы пошли за инспектором по бетонированной дорожке к застекленному главному офису. Мне приходилось незаметно поддерживать Дженни – она побелела, как полуденное солнце.

Все случилось очень быстро. Инспектор сразу понял, в чем дело. То, что Дженни только что сделала аборт, было ясно с одного взгляда: с нее ручьями струился пот. Начальник провел ее в кабинет, я остался. Через полчаса я начал волноваться, но они сказали мне подождать. Зашедшая в офис Руни хотела спросить, в чем проблема, но я жестом показал ей: не сейчас, после. Прошел еще час, и тут из кабинета раздался грохот. Выскочил перепуганный идиот-начальник и крикнул своему помощнику: «Звони в больницу Мигеля Алемана, пусть пришлют «скорую», живо!» Я перегнулся через конторку, схватил его за галстук и заорал:

– Скотина! Тупая скотина! Видно же было, что ей плохо, твою мать, так нет, надо было всё из нее выжать, да? Скотина!

Начальник, хоть не первой молодости и небольшого ума, был мужик сильный, этого не отнимешь. Он молниеносно вырвался и двинул мне в зубы. Я упал, а он бросился в кабинет помочь Дженни. Я отполз в сторону, Руни помогла мне встать. В приоткрытую дверь было видно, как дергаются ноги лежащей на полу Дженни. Приехала «скорая», и мы поехали в больницу Мигеля Алемана. Здешняя приемная была белой и очень чистой; Дженни умерла четыре часа спустя от потери крови. Нам сказали также, что у нее начинался перитонит.

Когда нам сообщили, я стоял посреди комнаты, и на меня вдруг нахлынуло всё то, что я хотел похоронить в болоте своего подсознания. Фрэн и ребенок; я отправляю жену на аборт, потому что «сейчас я не готов иметь детей, милая»; операция, страх; Фрэн возненавидела меня, ушла, мы развелись. Всё забытое вернулось, и я понял, что Дженни значила для меня. У меня потемнело в глазах.

Я с воплями выбежал на улицу. Безумца никто не останавливал, наоборот – все отпрыгивали с дороги. Может, у меня пена изо рта шла, не помню.

Снова придя в себя на пыльной тихуанской улице, я поймал такси и, показывая в сторону холма и Кальенте, сказал водителю:

– Vamonos, vamonos![58]

Я помахал у него перед носом долларовыми купюрами, и он газанул.

Я показывал дорогу, продираясь сквозь плотный, красный, пронзительно причитающий туман в моей голове. Когда мы подъехали к зданию из стекла и бетона в форме геодезического купола – одному из ориентиров, которые я старательно примечал на пути к дому доктора Квинтано, – я попросил таксиста притормозить. В Тихуане любая поездка на такси стоила пятьдесят центов; я дал ему пять долларов – всё, что держал в руке. Он рванул с места, а я стоял, глядя на купол, на небо, на свои руки и впервые в жизни сознавал, что я грешен.

Потом побежал по дороге и уверенно свернул на боковую улицу, как идущая по следу собака. Дом Квинтано, один из самых роскошных в квартале, я нашел без проблем. Высокий забор не представлял для меня никакого труда. Не знаю, зачем я пришел туда и чего хотел. Может, избить Квинтано или стребовать с него четыреста долларов для Дженни, но ее ведь больше не было, она умерла, так? Я влез на забор и задержался наверху, изучая обстановку. Рахитик ошивался рядом с воротами. Дверь дома открылась, и во двор вышел высокий, с проседью, человек. Решив, что это Квинтано, я перелез на другую сторону, повис на руках, примерился, спрыгнул вниз. Рахитик и седой при виде меня ужаснулись.

– Она умерла! Умерла! И она, и ребенок! – заорал я и бросился на них. Седой отступил, как будто собрался бежать обратно в дом, но я прыгнул на него и ухватил за ноги. Он ударился лицом о стену и завалился набок. Я все еще держал его. Он что-то орал по-испански, но рахитик, не спеша ему на помощь, пробежал мимо и юркнул в дом. Дверь осталась открытой, и я слышал, как он кого-то зовет, но не обратил особого внимания – был слишком занят, пытаясь добраться до глотки Седого. Я подтянулся чуть выше и ухватил его за горло одной рукой. Он пытался сбросить меня, а я бил его по лицу свободной рукой, продолжая душить, но это у меня не очень-то получалось: глаза у него подернулись пеленой, но он все равно вырывался. Когда я со всей силы врезал ему в ухо, он сунул мне руку в рот, вцепился в щеку и рванул мою голову назад. Я ослабил хватку, и Седой двинул меня коленом в живот. Из меня вышибло весь воздух – я рухнул навзничь, задыхаясь, как сердечник. Не успел я опомниться, из дома выбежал Луис и стал бить меня ногами. У него был большой размер, и я четко видел, как к моему лицу приближаются рифленые подошвы его ботинок – сначала правого, потом левого. Он топтал меня, как таракана. Я поймал его за штанину, дернул к себе и сумел-таки разок съездить ему по морде, но тут кто-то сзади схватил за лицо меня самого и насадил себе на колено. Моя спина хрустнула, как пораженный артритом сустав, перед глазами все запрыгало и поплыло; меня начало вырубать, но я успел увидеть, как Луис, Седой и Рахитик нагибаются, чтобы навешать мне по полной программе.

Я лежал на спине, откинув безжизненную руку в жидкую грязь, и смотрел вверх, на афишу корриды. Я снова увидел яркие цвета и слово АРРУЗА, но теперь успел трижды внимательно прочитать афишу, прежде чем опять потерял сознание.

Когда я очнулся во второй раз, кто-то рылся у меня в карманах. Я не стал ему мешать, даже когда он часы снимал. Потом я опять вырубился, а когда пришел в себя в третий раз, было очень холодно, и меня била дрожь. Я осторожно опустил ноги, прислоненные вертикально к стене, и попытался использовать эту стену как упор, но она превратилась в резину и арахисовое масло.

Я не сдавался и наконец встал.

Окружающий мир отсутствовал: оба моих глаза заплыли и практически не открывались. Спотыкаясь и выставив руки перед собой, как слепой, я вышел из переулка на шумную, людную улицу. Подбитые глаза болели от ярких огней. Я задрал голову, увидел сплошное море неона и застонал.

Мимо прошли, размахивая огромными сумками, две пухлые мексиканочки; они щебетали о чем-то по-испански, прыская со смеху. «Шлюхи, putas»! – закричал я им вслед.

Я долго шел по улицам, почти ничего не видя, и голова у меня болела так, точно вот-вот взорвется. Выглядел я, должно быть, ужасно: грузный мексиканец, в которого я врезался, посмотрел так, будто его тошнило, и обошел меня стороной. Я не стал оборачиваться и проверять, смотрит ли он мне вслед.

В карманах у меня, естественно, было пусто. Единственное, что я понимал – это что мне нужно выпить. Во рту у меня пересохло, внутри всё болело – и не только потому, что меня избили. Ох, Дженни…ох, Фрэн!

Я забрел в заведение под названием «Голубая лиса», где на барной стойке голая девушка исполняла индийский танец, а матросы пытались ухватить ее за промежность. Она ловко уворачивалась. Потом кто-то объявил, что ужин подан, и вошли еще три голые бабы и легли на стойку – закуски типа. Трое больных на голову повскакали со стульев и бросились дегустировать деликатесы. Тут меня похлопал по плечу вышибала, и я ушел. В ближайшем переулке меня вырвало дважды. Опорожнившись полностью, я выпрямился, отряхнул одежду, расчесал пальцами волосы и пошел искать работу. Картежник в ночном клубе сказал мне, что одному дельцу из «Ранчо Гранде» нужны люди для раздачи рекламных листовок, так что я двинул туда. Нужно было раздавать листовки прохожим и засовывать их под дворники припаркованных автомобилей; за два часа платили три доллара пятьдесят центов. Я попросил полтинник вперед, но взамен получил пачку листовок. Ходил по улице с этими бумажками, как дрессированная обезьяна, и пихал их в руки незнакомцам, полностью отдавшись работе и чувствуя себя прекрасно. Правда, меня снова тянуло блевануть, но во мне ничего уже не осталось.

Наконец, я все раздал и вернулся за деньгами. Человек, который дал мне листовки, куда-то делся, и в клубе не знали, где он. Я пошел его искать; искал я долго и уж было отчаялся, но тут мне попался другой распространитель листовок, парнишка с большими карими глазами; я предупредил его, что наш работодатель свалил. Он усмехнулся, сказал, что это потому, что я гринго, и показал, где его найти. Я пошел к ближайшей дискотеке, где и обнаружил его, вербующего очередных мальчишек для своих целей. Я подошел к нему и потребовал платы. Он, похоже, хотел меня кинуть, но я заскрежетал горлом, скрючил пальцы и поклялся, что убью его на месте, если он не заплатит. Я обезумел вконец: в гроб бы его положили с вбитыми в глотку зубами.

Он вытащил пачку банкнот и начал выковыривать из нее три долларовых бумажки. Я протянул руку, вытащил десятку и ушел. Он пошел было за мной, подавая знаки своему корешу, но я повернулся к нему своей окровавленной мордой, и он только плечами пожал.

Разжившись десяткой, я купил бутылку текилы – раз уж я здесь, надо воздать должное местным напиткам – и высосал ее почти целиком, отдав остатки мексиканской старухе. Она сидела на крыльце, подвернув ноги, чтобы сойти за калеку, и просила милостыню, а ее пятилетний сынишка продавал карандаши и пружинные перочинные ножики. В какой-то момент мимо проскакала девчонка лет пятнадцати, грязноватая, но с хорошей фигуркой, и старуха на ломаном английском поведала мне, что это ее дочь – ее гордость.

– Она зарабатывать doce, двинацать, дораров за ночь, – сияя, сказала она. Их семья хорошо живет. Я поделился с ней заодно печеной фасолью и пошел дальше.

Потом, кажется, я еще где-то был. В клубе. Там была драка, выли сирены, и я сбежал. Потом очутился в «Мамбо-рок», кто-то заорал «ПОЖАР! ПОЖАР!» Я оглянулся и увидел горящую стену. От короткого замыкания занялся весь квартал. Помню двенадцатифутовые языки пламени в ночном небе, помню, как помогал владельцу магазина вытаскивать на улицу бонго, деревянные статуэтки Дон Кихота, расшитые бисером рубашки и яркие шали. Потом появился солдат – Национальная гвардия, Руралес[59], типа того…он развернул меня за плечи и велел уходить. Подтянулись военные, горело полгорода, я вытащил из огня женщину, на ней загорелось платье – я сбил пламя голыми руками, не преминув пощупать ее. Потом меня отвезли в больницу и смазали руки влажной прохладной мазью.

Потом я оказался еще где-то, я был совсем пьян, жутко устал, и меня тошнило. Я пошел по авенида Конститусьон, увидел вывеску «287 ОТЕЛЬ “КОРРЕО ДЕЛЬ НОРТЕ”», купил пачку «Деликадос» в киоске на углу и вернулся к отелю.

Номер стоил семьдесят пять центов за ночь. Нижние пять футов у стен фанерные, остальное просто затянуто мелкой металлической сеткой. Перед тем как лечь спать, я связал шнурки ботинок вместе, чтобы их не украли. Сначала я хотел подложить их под ножки кровати, но знал, что не проснусь, даже если кровать приподнимут – до того вымотался. Ночью кто-то пытался вломиться ко мне, я заорал что-то про смерть и змей, и он свалил.

Мне снились ослы, раскрашенные как зебры, и turistas в сомбреро с надписью «CISCO KID», фотографирующиеся в тележках, запряженных зебро-ослами. Приятный сон.

На вывеске было написано TELÉFONO PÛBLICO[60]; я стоял на авенида Революсьон.

Я позвонил в больницу, и они, уж не знаю как, нашли Руни. Она искала меня весь день накануне. Я сказал ей, где я, она меня забрала. Кажется, я плакал. Дженни уже разрешили похоронить, за ней приехали родители. Не думаю, что я смог бы отвезти ее обратно в своем «магнете». Слишком трагично.

Руни все расспрашивала меня, где я был, но я не мог ей сказать. Я не то чтобы очистился, просто устал, что почти сродни очищению.

Дженни не стало, Кеннета Дуэйна Маркэма тоже, и я понимал, что Руни скоро уйдет от меня. Все, чего мне хотелось – это вернуться в Лос-Анджелес и попытаться стать кем-то еще. Вкус текилы, все еще стоявший во рту, обещал помочь в этом.