«Quae nocent docent».

Подобно загадочному узнику в железной маске, человек по имени Мосс появился не сразу; лишь когда огромное судно вышло из привычного пространства и устремилось в мегапоток, когда защитные экраны свернулись и исчезли в чреве корабля, открыв глазам пассажиров кипящий, вздымавшийся выше иллюминаторов белый кисель за бортом, дверь в его каюту поднялась, и Мосс, с ног до головы в белом, с белыми кругами клоунского грима вокруг темных полубезумных глаз, вышел в салон. Все замолчали и уставились на него.

Салон был набит битком, пассажиры сидели небольшими кучками за круглыми столиками на тонких ножках. Все они сели на корабль в 16:00, Здесь и Сейчас, в трехмерном пространстве, и направлялись в 41:00, 85 февраля, Туда, в Грядущее – к последней остановке перед тем, как закончится измеримое время, континуум и мысль. Они посмотрели на Мосса и замолчали.

«Кто это?» – было написано на их лицах.

Мосс, спотыкаясь, шел между этих людей, которых не знал. Полный корабль незнакомцев, и среди них – он.

Он сел за столик, где был один свободный стул. Там уже сидели мужчина и женщина. Женщина стройная, не красавица, не уродка и очень спокойная, как будто ее мало что может вывести из себя. У мужчины доброе лицо и морщинки в уголках глаз. Мосс сел напротив; огромный корабль несся по мегапотоку, и мужчина с добрым лицом сказал:

– Вы не виноваты.

У Мосса был грустный вид.

– Мне сложно в это поверить. Я думаю, что это всё моя вина.

– Нет-нет, – быстро сказала невозмутимая женщина, – это совсем не так! Тут ничего нельзя было поделать, ваш сын все равно бы умер. Вы не должны казнить себя за то, что верите в Бога, не должны.

Мосс наклонился вперед и уронил голову в ладони. Его голос звучал приглушенно.

– Это было безумие. Смерть есть смерть. Я должен был знать … я знал.

Мужчина с добрым лицом перегнулся через стол и дотронулся до руки Мосса.

– Бог наслал на него эту болезнь из-за вашего проступка или проступка вашей жены. Ребенок не мог совершить ничего дурного, он был слишком мал, чтобы грешить, а вот вы или ваша жена были, как вам известно, полны греха. Поэтому ваш сын и заболел. Но если бы вы проявили мужество, как того требует Библия, вы смогли бы спасти его.

Спокойная женщина нежно отняла руки Мосса от его лица и заставила его посмотреть ей в глаза. Все еще держа его руки в своих, она сказала:

– Врачи не могли спасти его, вы это знали. Бог не придает никакого значения науке, ему важна только вера. Поэтому было важно не подпускать врачей к мальчику и прятать его в подвале.

Мосс прошептал:

– Но ему стало хуже. Он совсем разболелся. Возможно, там было слишком холодно. Я мог бы позволить родным поступить, как они хотели, по крайней мере, пустить к нему доктора.

– Нет, – настоятельно сказал добрый мужчина. – Ни в коем случае! Вера должна быть нерушимой. Вы продолжали верить. Вы были правы, что продолжали верить, даже когда он умер.

– И вы благочестиво бдели над его телом день за днем, – добавила женщина. – Вы говорили, что он воскреснет на второй или третий день. И верили в Бога.

Мосс беззвучно заплакал.

– Он просто лежал там. Прошло три дня, а он все лежал. Цвет его кожи изменился.

– Потом прошла неделя, – сказал добрый мужчина. – Но у вас была вера! Вы верили! Верили, что он воскреснет – через неделю.

– Нет, – сказал Мосс. – Он не воскрес через неделю. Он умер.

– Тогда через двадцать один день – магическое число. Это случилось бы на двадцать первый день. Но пришли люди, и, вооружившись законом, заставили отдать его, а вас самого арестовали. И на всех судебных заседаниях вы настаивали, что это была Божья воля, а ваша достойная жена поддерживала вас, пока окружающие изливали на вас потоки ненависти и гнева.

– Он так и не воскрес. Его закопали в землю, – Мосс вытер глаза; белый грим стекал по его щекам.

– Они вынудили вас уехать. Отправиться во внешний мир. В такое место, где Бог услышал бы вас. Вы правильно поступили, у вас не было другого выбора: вы могли только верить или же влиться в массу неверующих, населяющих ваш мир. Вы не должны винить себя, – сказал добрый мужчина, положив руку на рукав Мосса.

– Вы еще обретете покой, – сказала спокойная женщина.

– Спасибо. – Мосс поднялся и ушел.

Мужчина и женщина откинулись на спинки своих стульев; свет, горевший в их глазах, когда они говорили с Моссом, потускнел.

Мосс прохаживался по салону. За одним из столиков сидел в одиночестве молодой человек, нервно жестикулирующий с напряженным лицом. Он смотрел в иллюминатор на мегапоток.

– Могу я присесть? – спросил Мосс.

Молодой человек нехотя отвел глаза от кипящей пузырящейся массы за бортом и посмотрел на него, но ничего не ответил. На его лице было написано отвращение. Так ничего и не сказав, он снова повернулся к иллюминатору.

– Можно мне присесть? Прошу вас. Я хочу поговорить с вами.

– Я с трусами не разговариваю, – ответил молодой человек, гневно играя желваками.

– Да, я трус, признаю, – беспомощно сказал Мосс. – Но, пожалуйста, позвольте мне присесть.

– Ох, да садись уже, Бога ради! Только заткнись и не говори со мной. – Он снова отвернулся.

Мосс сел, сложил руки на столе, и молча уставился на профиль молодого человека.

Через несколько минут тот повернулся и посмотрел на него.

– Меня от тебя тошнит. Так бы и двинул тебе в морду, трус паршивый.

– Да, – сказал Мосс с несчастным видом. – И я не стал бы вам мешать. Вы правы – я трус.

– Хуже! Ты хуже, чем просто трус! Ты лицемер, позер несчастный! Всю жизнь строил из себя крутого мужика, жеребца, циничного воротилу. А сам был не лучше любого другого тупого ничтожества, у которого мозги в промежности.

– Я ошибался. Все мы ошибаемся. Сколько бы у нас ни было опыта, его всегда недостаточно. Я думал, что знаю, что делаю. Я влюбился.

– О, превосходно, – сказал молодой человек откровенно злобным тоном. – Просто превосходно. Влюбился он. Идиот! Ей было всего девятнадцать, вдвое моложе тебя! Почему ты позволил ей себя окрутить? Ну же, отвечай, идиот чертов! Почему?

– Она говорила, что любит меня и что я лучше других. Сказала, что если не женюсь на ней, она уедет, и я больше ее не увижу. Я был влюблен, до нее я только один раз влюблялся. Нет, не так: я только один раз любил. Мысль о том, что я больше не увижу ее лицо, испугала меня. Да, так и есть: я боялся, что больше ее не увижу. Я не мог с этим смириться.

– И поэтому женился на ней.

– Да.

– Но не спал с ней, не мог заниматься с ней любовью. Чего ты ждал? Она же была совсем девочкой.

– Но говорила она, как настоящая женщина. Я не понимал, что она все еще растеряна, не знал, чего она хочет.

– Но ты не мог заниматься с ней любовью, так?

– Да, не мог. Она была мне как дочь. У меня все перепуталось в голове, и я не понимал, что происходит. Я потерял всякий интерес к сексу и с ней, и вообще с женщинами. Я думал…

– То же, что и она. Что ты импотент. Что ты совсем расклеился. С каждым днем ей становилось всё страшнее – неужели она проведет всю жизнь с человеком, который никогда не выказывает ни малейшей страсти к ней?

– Но она видела мою любовь. Я любил ее, безусловно любил. И я показывал свою любовь каждый день, каждый час, что мы были вместе.

– Подарками.

– Да, подарками. И прикосновениями. Объятиями, поцелуями, улыбками.

– Но больше покупками. Купить ее пытался.

– Нет, у меня и в мыслях этого не было.

– Ну, внаем взять, какая разница.

Кулаки молодого человека сжимались и разжимались, как будто ими управлял кто-то извне. Казалось, у него руки чешутся стукнуть Мосса. Мужчина в клоунском гриме не мог этого не заметить, но не отодвинулся и даже не поморщился. Он сидел и покорно, даже с охотой, ждал следующей атаки.

– Что ты почувствовал, когда узнал, что она спит с ним?

– Мне было ужасно больно, никогда в жизни так больно не было. У меня как будто сгусток боли в легких образовался, что-то вроде второго сердца, не знаю, как сказать. И с каждым биением этого сгустка мне становилось больнее.

Молодой человек ухмыльнулся.

– И как же ты поступил, крутой мужик?

– Я хотел его убить.

– За что же? Он просто подобрал бесхозную вещь. Если что-то не использовать, всегда найдется тот, кто найдет этому применение.

Мосс с отчаянием сказал:

– Всё дело в том, как это произошло.

Молодой человек мерзко рассмеялся.

– Ты полный осел. Рогоносцы вроде тебя вечно стараются добавить в измену драмы. Как бы это не произошло, для тебя это все равно было бы как-то особенно оскорбительно. Это всё жалкие оправдания, непонятно разве?

– Но когда я узнал и попросил ее уехать, она сказала, что поживет дома, с семьей, чтобы обдумать это. А сама переехала к нему.

Молодой человек неожиданно перегнулся через стол, схватил Мосса за грудки и рывком притянул его к себе. Он уже не говорил – он буквально рычал от ненависти. – И как же ты поступил, герой ты наш? Что сделал?

Мосс ответил тихо, как будто ему было стыдно.

– Я зарядил пистолет, поехал к нему, вышиб дверь – поставил ботинок на косяк рядом с замком, откинулся назад и пнул что есть силы, даже замок из двери выбил. Он жил в ужасной маленькой квартирке; я прошел через гостиную прямо в спальню, где и нашел обоих в постели голыми; он был сверху – прямо как я это себе и представлял, – но они, конечно, услышали, как я выбил замок, и он уже стоял одной ногой на полу, пытаясь выпутаться из простыней.

Молодой человек тряхнул Мосса – не слишком сильно, но достаточно, чтобы показать, как он зол, как Мосс ему отвратителен. Цвет мегапотока за окном изменился и теперь напоминал зарубцевавшийся шрам: неприятно-розовый с голубоватым отливом. Собеседник Мосса продолжал тихо трясти его, как копилку с монетками.

– Я налетел на него и сунул пистолет ему в рот. Он что-то простонал, а потом я пропихнул ствол глубже и сломал ему зубы. Я опрокинул его на спину, поставил колено на грудь и велел ей одеваться – сказал, что забираю ее оттуда.

Молодой человек оттолкнул Мосса, и тот замолчал.

– Какой же ты никчемный и глупый человечишка. Ведь ты всё это выдумал, правда?

Мосс отвернулся и тихо сказал:

– Да. Выдумал.

– Что ты на самом деле сделал, когда обнаружил, что она живет с ним, всего через четыре месяца после вашей свадьбы?

– Ничего.

– Ты зарядил пистолет и ничего не сделал.

– Да.

– Изображал из себя крутого мужика, а пороху поступить, как мужик, не хватило.

– Так и есть. Я трус. Я хотел убить его, а потом себя.

– Но не ее.

– Нет. Только не ее. Я любил ее. И раз я не мог убить ее, то хотел убить все живое.

– Ну вот что, жалкий гаденыш, отвали от меня. Просто встань, свали отсюда и не говори со мной больше. Ты просто пытаешься сбежать. Но от себя не убежишь.

– Со временем я все забуду, – сказал Мосс.

– Этого тебе никогда не забыть. Время притупит твои воспоминания, и, может, тебе будет легче жить с этим. Но забыть ты не сможешь.

– Может, и нет, – ответил Мосс и встал. Как только он отвернулся, гневный огонь в глазах молодого человека погас. Он снова отвернулся к иллюминатору и уставился в безбрежную пустоту мегапотока цвета зарубцевавшегося шрама.

Мосс двинулся через салон, тяжело дыша.

Впереди, за столиком на четырех, в компании двух непримечательных мужчин, сидела красивая женщина с золотистыми волосами и почти белыми бровями. Когда Мосс поравнялся с ней, она дотронулась до его руки.

– Когда я думаю о вас, я чувствую скорее сожаление, чем враждебность, – сказала она звучным, нежным контральто.

Мосс опустился на свободный стул. Мужчины, не уделяя ему внимания, все же прислушивались к его разговору с красоткой.

– Нельзя так безжалостно осуждать людей только за то, что они старались выжить, – сказала она. В руке она держала короткий мундштук с незажженной сигаретой. Один из мужчин потянулся к ней с зажигалкой, но она отмахнулась от него, сосредоточившись целиком на Моссе.

– Я мог спасти хотя бы одного из них, – ответил Мосс. Он прижал руку ко рту, как будто перед его глазами снова встала ужасная картина из прошлого. – Этот пожар, дом престарелых в огне, пламя, рвущееся из окон, крики… Старые, беспомощные люди…

Красавица покачала головой, ее золотистые волосы переливались в электрическом свете.

– Вы всего лишь присматривали за ними. Нигде не сказано, что вы были обязаны умереть ради них. Вы добросовестно исполняли свои обязанности, отлично справлялись, это был образцовый дом престарелых. Но что вы могли поделать? Вам было страшно! У каждого есть затаенный страх. Одни боятся старости, другие – змей или пауков, третьи – что их похоронят заживо. Страх утонуть, страх быть осмеянным или отвергнутым, боязнь замкнутых пространств – все чего-то боятся.

– Я не знал, что это пожар. Богом клянусь, не знал. Но когда той ночью я спустился в вестибюль и почувствовал запах дыма, меня просто парализовало. Я просто стоял и смотрел на затянутую сеткой дверь, ведущую в спальные помещения. На ночь мы ее всегда закрывали. Не как в тюрьме… для их же безопасности, они были такие старые, и некоторые бродили по ночам. Мы не могли следить за ними все время, это было просто невозможно.

– Знаю, знаю, – сказала красавица, успокаивая его. – Конечно, это было ради их же безопасности. В общей спальне были и телевизор, и туалет – не хуже, чем в отдельных комнатах на нижних этажах. Но эти старички бродили, ходили по ночам; они могли упасть с лестницы или еще как-то пораниться, и никто бы им не помог, ведь рядом не было кнопки звонка, чтобы вызвать вас или санитара. Я понимаю, почему вы запирали дверь.

Мосс беспомощно развел руки и посмотрел по сторонам, как будто надеялся на вспышку белого света, которая избавит его от болезненных воспоминаний.

– Я почувствовал запах дыма, я стоял там, не зная, что делать, и уже почти готов был открыть дверь и броситься внутрь, как вдруг прямо через сетку вырвался клуб жара и пламени! Было так горячо, что я упал навзничь. Но даже тогда… даже после этого я мог бы что-то сделать, если б не кошка…

Красавица кивнула.

– Вас напугала кошка. Вы внезапно осознали тот ужас, что затаился у вас в голове, выжидая удобного момента, чтобы овладеть вами. Я вас прекрасно понимаю, кто угодно бы понял!

– Я не знаю, как кошка пролезла сквозь сетку, но как-то она умудрилась протиснуться, и она была вся в огне – одна из кошек, которых держали старушки… В воздухе стоял запах и треск паленой шерсти, кошка горела и плавилась, как жир на углях. Как она кричала! Господи, этот нечеловеческий вой, этот обугленный хвост в пузырях лопающейся от жара кожи…

– Не надо так! – сказала красавица, почувствовав, как страдает Мосс. – Не мучьте себя. Я понимаю, почему вы убежали. Вы все равно ничего не могли поделать.

– Никто не знал, что у меня была такая возможность. Я выбежал наружу и увидел в окне старика – охваченное огнем лицо, горящие длинные волосы. Так страшно, невыносимо страшно. Я плакал и кричал. Несколько санитаров – из тех, что успели спастись – попробовали пробиться к оставшимся наверху, и один из них погиб, когда обрушился потолок. Но никто не знал, что и у меня была возможность спасти хотя бы одного человека. Я мог попытаться.

– Нет, – заверила его женщина с золотистыми волосами. – Это не так. Вы бы тоже сгорели заживо, вот и всё. Да еще эта кошка. Никому не обязательно об этом знать.

– Но я-то знаю!

– Вы выжили, вот что главное.

– Но мне больно. Это знание причиняет мне боль.

– Это пройдет.

– Нет, никогда.

Один из сидящих за столом мужчин снова потянулся к красавице с зажигалкой. Она положила мундштук с сигаретой на стол. Мосс встряхнулся, как будто очнулся от кошмара, и встал. Он отошел от красавицы и ее молчаливых спутников, и их глаза погасли.

Мосс снова пошел по салону.

Огромное судно рассекало бурные желеобразные волны мегапотока, направляясь к краю ощутимого пространства, асимптотически пробиваясь к границе времени, неутомимо приближаясь к обрыву, за которым заканчивалась осознаваемая мысль. В этом пути было предусмотрено только три остановки: посадка, высадка основного количества пассажиров и запределье. Пассажиры были унылы и молчаливы, некоторые из них потягивали напитки, которые можно было заказать, нажав установленную в каждом стуле кнопку. Тишину в салоне нарушали только гул раздвижных, подающих напитки столов, постукивание ногтей или зубов по стеклу бокалов и непрекращающееся шипение мегапотока за бортом. Через обшивку судна из этого кипящего желе доносились звуки, подобные шепоту душ, представших перед последним судом. Пассажиры не могли разобрать в этих голосах ни одного слова, ни одной сформулированной мысли, никакого послания извне.

Заключенные в этом корабле, отрезанные от времени, пространства и сознания, пассажиры сидели молча, глядя в разные стороны. Не имело никакого значения, куда смотреть – судно курс не меняло, и они были надежно замурованы в нем.

Мосс на минутку подсел к одному толстяку, чтобы рассказать, как увел свою секретаршу от мужа и детей, снял ей роскошную квартиру, а после, устав от нее, оставил ее с нерасторжимым договором аренды и без средств к существованию, даже с работы ее уволил, потому что нехорошо крутить романы с сотрудниками (особенно с сотрудницами, склонными к самоубийству). Мосс рассказал толстяку, как создал целевой фонд для ее детей после того, как она сделала то, что от нее ожидалось. Потом он пошел дальше и признался старухе с пальцами в кольцах, что он безжалостно воспользовался своим возрастом и болезнями, чтобы привязать к себе детей, и удерживал их до тех пор, пока они не утратили последнюю возможность обрести цель и счастье в жизни, не имея при этом ни малейшего намерения оставить им свое состояние. Потом он поведал высокому мужчине с шоколадной кожей, как предал своих товарищей по секретной организации, поименно назвав их властям и как, сидя на заднем сидении в темном чреве большого автомобиля, указал на лидеров движения, а после смотрел, как головорезы со свинцовыми трубами пинками поставили их на колени под дождем и проломили им головы – очень аккуратно и профессионально, по одному удару на человека. Затем Мосс поговорил с прелестной юной девушкой о том, с какой изощренностью он манипулировал своими возлюбленными, выбивая их из колеи, лишая всякой воли, заставляя их исполнять симфонию своей жизни на потеху себе, пока их музыка не превращалась в хриплые диссонирующие звуки. Мосс шел по салону, сожалея, раскаиваясь, сокрушаясь. Он подсаживался к пассажирам и исповедовался, признавался, каялся, унижался, иногда даже плакал.

Когда он уходил, в глазах каждого из его собеседников на мгновение вспыхивал и тут же снова гас свет, и они вновь оставались наедине со своими тайными мыслями. Он подошел к столику, за которым в одиночестве сидела невзрачная молодая женщина, нервно грызущая ноготь большого пальца.

– Я бы хотел присесть и кое-что обсудить с вами, – сказал Мосс. Женщина пожала плечами, как будто ей было все равно, и он сел.

– Я заметил, что мы совсем одни.

Вместо ответа она просто уставилась на него.

– Неважно, сколько людей любит нас, заботится о нас и хочет облегчить наше бремя, – продолжал он. – Все мы, в сущности, одиноки. Олдос Хаксли сказал – не поручусь за точность цитаты, я искал ее и не нашел, но частично помню – так вот он сказал: «Все мы – островные вселенные в океане космоса»[61]. Да, кажется так.

Женщина смотрела на него ничего не выражающим взглядом. У нее было худое, ничем не примечательное лицо – ни обворожительной улыбки, ни интересных черт, ни неожиданно появляющихся ямочек, которые сделали бы ее на мгновение привлекательной. Тщательно отрепетированный взгляд был пустым, безучастным.

– Моя жизнь всегда была подобна печальной музыке, – с потрясающей искренностью сказал Мосс. – Как длинная симфония, состоящая сплошь из минорных нот. Ветер, колышущий кроны деревьев, разговоры, подслушанные ночью сквозь стену. Никто не смотрел на меня, никто не хотел знать. Но я продолжал жить – нужно жить, больше ничего не остается. Проходит день, потом он заканчивается, наступает ночь, медленно приходит сон, а там уже и другой день – и так день за днем, пока у тебя за плечами оказывается столько же дней, сколько и впереди. Никаких вопросов, никаких ответов – вечное одиночество. Но я продолжал жить, я не дал одиночеству сломить меня. И моя песня по-прежнему звучит.

Невзрачная женщина слабо улыбнулась и, потянувшись к Моссу, дотронулась до его руки.

Его глаза на мгновение вспыхнули.

Огромное судно замедлило ход.

Мосс и женщина сидели в той же позе – ее рука поверх его руки – пока не опустились защитные экраны, полностью отрезав их от окружающего мира. Вскоре корабль остановился. Они прибыли на край, к пункту высадки. Пассажиры встали и приготовились к выходу. Мосс тоже встал и пошел в обратную сторону. Он шел по салону, и никто не заговорил с ним, не дотронулся до него. Дойдя до дверей своей каюты, он обернулся.

– Прошу прощения, – начал он. – Никто не хочет поменяться со мной местами? Занять мое место на остаток путешествия? – Белая клоунская маска смотрела на пассажиров. Мосс ждал. Шло время. Никто не ответил; невзрачная женщина явно хотела сказать что-то, но промолчала. Мосс улыбнулся.

– Так я и думал, – тихо сказал он.

Он повернулся и исчез в своей каюте. Дверь каюты опустилась, и пассажиры один за другим тихо покинули судно. Вскоре трап поднялся, и судно двинулось дальше – во тьму, к точке невозврата.

Quae nocent docent.

ЧТО МУЧИТ, ТО И УЧИТ.