Начнем с полной темноты, с абсолютной черной тьмы, какой не существует в природе. Темноты настолько плотной и глубокой, что кажется, будто бездна под адом выплеснулась на землю. Темноты всепоглощающей, как слепота с рождения. Черноты, в которой нет места другим цветам. Представьте погруженный в такую тьму коридор. Тьма ползет по нему, как бы удаляясь от вас. И вот в конце такого темного коридора – ослепительный белый квадрат: открытая дверь, а за ней – окно, в которое бьет поток солнечного света.

Если бы это было кино, оно бы впечатляло своей контрастностью: в кромешной темноте человеческая фигурка медленно удаляется от камеры навстречу квадрату сверхъестественной белизны. Она прижимается к правой стене этого туннеля из черного дерева и движется медленно, с трудом, даже немного пошатываясь. Это всего лишь силуэт – он не такой черный, как коридор, по которому перемещается, но и не контрастирует с ним настолько, чтобы внести диссонанс в превосходную операторскую работу. Однако это не фильм, а в некоторой степени правдивая история, и поэтому впечатляющей съемкой придется пожертвовать: фигурка, наконец, добралась до двери, ввалилась внутрь, споткнулась и ухватилась за край деревянной конторки где-то по грудь высотой. Опять же, будь это фильм, камера в этот момент резко сместилась бы на лицо дежурного полицейского – пухлое и в то же время жесткое. Воротник у него расстегнут, шея и верхняя губа блестят от пота. Этот кадр позволил бы нам внимательно рассмотреть изумленно приподнятые кустистые брови полицейского и ужас, мелькнувший на его лице за секунду до того, как он сурово сжал губы. Затем камера быстро обошла бы вокруг участка, мельком показав нам великолепный рассвет за окном, и, наконец, остановилась бы на лице девочки.

Белой девочки.

Оператор взял бы это искаженное от боли лицо крупным планом: запекшуюся в уголке рта кровь, заплывший и почерневший глаз, сухие листья в грязных, покрытых кровью волосах…

– Помогите…

В воображаемом фильме – если бы все это не происходило на самом деле в маленьком городке в центре Джорджии – объектив камеры сопровождал бы лицо девочки, когда у нее подкосились колени и она медленно осела на пол, а за этим последовало бы затемнение и резкий переход к следующей сцене.

Все могло бы быть проще, будь он хорошим человеком, хотя бы в глубине души. Но он не был хорошим человеком. Он был просто грязным ниггером. Когда он не мог добыть себе пропитание угрозами, он воровал; он вонял и обладал моральными качествами свиньи. Кроме того – как будто всего этого было недостаточно, чтобы смело считать его отбросом общества – у него еще были плохие зубы, и всякий раз, как он открывал рот, оттуда вместе с дурным запахом выливался поток ругательств. Звали его, естественно, Дэниел Уайт[22]. Арестовать его не составило труда, а доказать, что именно он избил и изнасиловал Мэрион Гор, и вовсе было проще простого – выдохшийся Уайт спал в углу грязной ночлежки у железной дороги на окраине города. На его руках и под ногтями была кровь, и анализ, сделанный в полицейской лаборатории, подтвердил, что группа крови и волосяные фолликулы, обнаруженные на нем, совпадают с группой крови и фолликулами Мэрион Гор. Это были солидные доказательства, но они лишь подтвердили очевидное: Уайт сознался во всем, когда его арестовали. Его не оправдывало даже то, что он был пьян: он хамил, похабничал и был необычайно горд содеянным. То, что Мэрион Гор было всего шестнадцать, что она была девственницей и, проделав долгий путь от поля, где на нее напали, до полицейского участка, впала в кому, не пробудило в нем ни малейшего раскаяния.

Местные газеты окрестили его бесстыдной скотиной, и это еще было мягко сказано. Скотиной он и был, а то и еще кем похуже.

Город вполне ожидаемо захлестнула волна ненависти, которая периодически выплескивалась в призывах «линчевать ублюдка». Поначалу слово «черный» в этих призывах отсутствовало. Нет, действительно, ничего такого не было. Это слово появилось позже, когда от перспективы линчевания у многих белых зачесались руки. А зудящие руки можно отлично почесать пеньковой веревкой.

Это дело нужно было провернуть быстро – иначе начальник полиции позвонит мэру, а тот свяжется с губернатором, и город в считаные часы наводнится войсками Национальной гвардии. Так что Уайта нужно было или линчевать быстро, или не линчевать вообще.

Линчевание назревало, это было ясно как день. Семена ненависти давно уже были посеяны – тут и неприятности в школах, и черные подстрекатели из Нью-Джерси и Иллинойса, баламутящие негров в Литтлтауне, и вулвортское дело[23]. Пришло время собирать урожай.

Дэниел Уайт был в полной безопасности за решеткой, но снаружи обстановка стремительно накалялась.

…Вопящая толпа, собравшаяся у «Боулинга и бильярда Пирсона», окружила уборщика Фила и травила его, пока он не бросился в драку, после чего его отволокли на задворки и избили трехфутовой велосипедной цепью. Позже в больнице у Фила диагностировали сотрясение мозга и внутреннее кровотечение.

…Громилы из нового микрорайона около мебельной фабрики двинули автоколонной в Литтлтаун и подожгли «Место» – бар, в котором собралось человек сорок лидеров местной негритянской общины, чтобы обсудить за стаканчиком свою позицию относительно текущих событий. В результате бар сгорел дотла, а пятнадцать человек получили серьезные ожоги.

…Виллу Амброуз, которая прибиралась и вела хозяйство у Портеров, уволили после небольшой размолвки с Дианой Портер: Вилла призналась, что один раз ходила с Дэниелом Уайтом в кино.

…Баптистскую церковь Иисуса взорвали в ту же ночь, как Дэниел Уайт сознался в преступлении. Обследовав то, что осталось от здания церкви, полиция пришла к выводу, что взрыв был осуществлен посредством коктейлей Молотова домашнего изготовления и динамита, украденного из вагончика дорожных рабочих на шоссе. Пастор Невилл лишился глаза: в него попал осколок импортного витражного стекла.

И вот начальник полиции позвонил мэру, а мэр позвонил губернатору, а губернатор собрал совещание, на котором было решено подождать с отправкой Национальной гвардии (состоящей из местных парней, которым Дэниел Уайт был не то чтобы по душе) до утра. До утра оставалось самое большее десять часов.

Десять долгих, опасных, накаленных часов.

Дэниел Уайт мирно спал. Он знал, что линчевать его не позволят. Знал он и то, что станет звездой громкого процесса и вполне вероятно отделается легким приговором – как-никак, на носу выборы, и за происходящим в их маленьком городке следит весь мир.

И это при том, что в дело еще не вступила НАСПЦН[24]. В общем, Дэниел Уайт был спокоен. Он не собирался умирать из-за какой-то Мэрион Гор.

Да и девственницей она не была.

Представителя НАСПЦН звали У. Дж. Перегрин, он прибыл из офиса в Саванне. Перегрин был высоким человеком исключительной худобы, которую только подчеркивал элегантный деловой костюм. У него была светло-коричневая кожа и глубоко посаженные глаза, которые казались подернутыми пеленой, как у кобры. Говорил он мягко и культурно, без намека на тягучий южный акцент. Перегрин родился в Матаване, Нью-Джерси, закончил колледж при Чикагском университете, а потом, по ряду эмоциональных причин, решил посвятить себя общественной деятельности. Дело Дэниела Уайта ему поручили, потому что он с рождения был знаком с культурной средой, породившей Уайта и линчевателей.

Было три часа ночи, и Перегрин устало беседовал с Генри Робле, которого перепуганное негритянское население городка выбрало своим представителем. До появления Национальной гвардии оставалось семь часов; за это время могло произойти всё, что угодно, и обитатели Литтлтауна погасили свет в своих домах и засели у окон с двустволками наготове.

– Такого у нас еще не было, – сказал Генри Робле, машинально потирая своими огромными ручищами запотевший стакан. Его угловатое лицо осунулось от беспокойства. На дне стакана золотились остатки виски из бутылки на столе.

Перегрин глубоко затянулся сигаретой и посмотрел в испуганные глаза Робле.

– Мистер Робле, – мягко ответил он, – может, оно и так, но сейчас-то это происходит. Вопрос в том, что с этим делать? – Он помолчал, ожидая от собеседника не столько ответа, сколько осознания сложившейся ситуации.

– Мы не за Уайта беспокоимся, – торопливо пояснил Робле. – Тюрьма как-никак прочная, и не думаю, что начальник полиции позволит им что-то там устроить. Нас пугает то, что происходит в городе. Мы никогда раньше не видели, чтобы местные так себя вели. Да они убивать готовы!

Перегрин медленно кивнул.

– Как себя чувствует ваш пастор?

Робле пожал плечами.

– Ослеп на один глаз, а, может, и вообще видеть не будет. Об этом я и толкую. Пастора у нас все уважали. Это достойнейший человек. Нам нужно как-то защитить себя.

– Что вы предлагаете? – осведомился Перегрин.

Робле резко поднял глаза.

– Что мы предлагаем? А зачем, думаете, мы обратились в вашу «организацию содействия»? Чтобы вы посодействовали! Не понимаете что ли, если мы не придумаем, как это все остановить, случится что-то ужасное. Ведь даже разумные, казалось бы, люди – и те с ума посходили, так хотят линчевать этого Уайта.

– Моя работа – выслушать вас и предложить какие-то варианты. Я не имею права указывать вам, что делать.

Робле покрутил стакан в руках, затем неловко наполнил его до половины и выпил залпом.

– А что, если нам всем просто уехать на несколько дней?

Перегрин покачал головой. Робле посмотрел в сторону и язвительно пробормотал: «Так я и думал». Облизнув свои толстые губы, он воскликнул:

– Мне страшно, парень!

– Как вы думаете, начальник полиции разрешит мне повидать Уайта? – спросил Перегрин.

– Можно попробовать договориться. Хотите, я ему позвоню?

Перегрин кивнул и добавил:

– Только давайте я сам с ним поговорю. Может, его убедит авторитет представителя НАСПЦН.

Звонок состоялся, и было решено, что Перегрин и Робле отправятся к Уайту вдвоем. Начальник полиции посоветовал им подъехать со стороны запасного выхода – вероятность того, что толпа увидит и остановит их там, была меньше.

Войдя в помещение тюрьмы, Перегрин несколько минут разглядывал Дэниела Уайта через решетку. Он смотрел на его лицо, расслабленное во сне тело, одежду.

Наконец, он что-то пробормотал. Робле придвинулся поближе.

– Что вы сказали?

Перегрин повторил отчетливо, но лишь слегка повысив голос.

– Иногда я задумываюсь, стоит ли этим заниматься. Слишком уж много развелось этих «агентов влияния».

Негр из Джорджии не понял слов заезжего гостя в элегантном костюме.

– Ну что, поговорим с ним? – спросил он.

Перегрин покорно кивнул.

– Особого желания у меня нет, но, раз уж мы здесь, стоит попытаться.

Робле подошел к решетке и окликнул Уайта. Тот сразу проснулся, но испуганным не выглядел. Он сел, посмотрел на посетителей и улыбнулся. Его щербатая улыбка была одновременно обаятельной, обезоруживающей, пугающей и неприятной.

– Здорово! – сказал Уайт и лениво, покачиваясь, подошел к решетке.

– Готов поспорить, что ты – парень из НАСПЦН, – продолжал он, коверкая слова на местный манер.

Перегрин кивнул.

– Оченно рад. Значит, будешь следить, чтоб эти сукины дети не вздернули мою черную задницу? – Уайт не переставал ухмыляться, и эта дерзкая, самоуверенная ухмылка невероятно раздражала Перегрина. Он подошел поближе.

– Думаете, стоит?

Дэниел Уайт скривился.

– Ну а как же, мужик? Мы с тобой, считай, братья. Я такой же, как и ты, парень. Не можешь же ты позволить, чтоб твоего брата вздернули на суку. Покажем Мистеру Чарли[25], что мы ничем не хуже, мда?

Лицо Перегрина на мгновение исказилось от отвращения.

– Такой же, Уайт? Такой же, как вы, говорите? Совсем такой же? – он замолчал и прислонился лбом к решетке. – Может и так, может и так, – пробормотал он.

Дэниел Уайт молча таращился, не переставая ухмыляться. Наконец он сказал:

– Я из этого выкручусь, мистер НАСПЦН, вот увидите. Как пить дать, выкручусь.

Перегрин медленно поднял глаза.

– Вы ведь даже не раскаиваетесь, правда?

Уайт непонимающе уставился на него.

– Это ты насчет чего?

Перегрин поднял лицо к потолку, как будто кто-то потянул за невидимые веревочки.

– Он действительно не понимает, – сказал он.

Уайт крякнул и оскалил гнилые зубы.

– Ну ты, мистер НАСПЦН. Слушай сюда. Эта белая сучка Гор, она давно уже юбку задирает. Я ее уже с полудюжиной разных мальчишек в лесу видал. А на деле она не такая уж горячая штучка, это я тебе говорю.

Перегрин повернулся к Робле.

– Идемте, – медленно сказал он. – Здесь нам больше нечего делать.

Они пошли обратно по коридору тюремного блока – пустого, за исключением Уайта: как только поползли слухи о линчевании, его соседей, троих пьяниц и бродягу, срочно перевели в другое место.

Снаружи было далеко не так спокойно. Маленький городок в центре Джорджии не спал, из его темных закоулков слышались крики, тут и там вспыхивали беспорядки, и веяло страхом.

Дэниел Уайт снова улегся спать. Все было на мази. Он просто бедный черномазый, который получит все, что общество задолжало таким, как он.

А тот парень из НАСПЦН уж приглядит, чтобы так оно и было… хоть он и выглядит, как педик, в этом своем дурацком костюме…

– О каком это общем благе вы толкуете? Вы совсем уже, мистер? Вы же не собираетесь отдать им Уайта, чтобы его повесили? – лицо Робле перекосилось от ужаса. – Рехнулись вы, что ли?

На лбу Перегрина, освещенном мерцающим огнем свечи, двигались тени. Они с Робле снова сидели за столом, но теперь к ним присоединились еще пятеро, лица которых скрывал полумрак комнаты. Жалюзи были опущены, шторы задернуты. Все присутствующие уставились на представителя НАСПЦН, который только что без обиняков заявил, что они не только должны позволить белым повесить Дэниела Уайта, но и всячески им поспособствовать.

– Вы это, того, точно умом тронулись, мистер Перегрин. Это ж чистой воды убийство! – сказал плотный лысеющий человек с кофейного цвета кожей и бородавкой на носу.

– И что это за «общее благо»? – Робле вцепился Перегрину в рукав.

Перегрин молчал. Он уже сказал то, что должен был сказать. Робле потряс его за плечо.

– Черт побери, парень, будешь ты отвечать или нет? Что ты хотел этим сказать?

Перегрин поднял глаза, и пламя свечи отразилось в них двумя яркими черточками. Видно было, что он в полном смятении; на его лице отражались внутренняя борьба, страх, отчаяние и в то же время решимость.

– Ну хорошо, – сказал он наконец, потерев влажными руками виски и щеки. Все выжидающе смотрели на него.

– Дэниел Уайт спокойно спит в своей камере; на вас ему плевать. Он отлично повеселился, а теперь хочет воспользоваться плодами нашей многолетней работы, чтобы избежать наказания. Он рассчитывает, что поднимется шумиха и никто даже пальцем не посмеет тронуть бедного негра, которого притесняют в насквозь прогнившей Джорджии.

Робле продолжал смотреть на Перегрина, но в наклоне его головы, в руке, все еще сжимавшей рукав, уже сквозило сомнение.

– Люди, которые собрались снаружи, – Перегрин махнул рукой на затемненное окно, – распалены до предела. Им говорят, что всё, во что они верили спокон веку – вранье. Оказывается, негры ничем не хуже их, а белым деткам придется потесниться и пустить негритят на свои стульчики в магазине «Все по 5 и 10 центов», и учиться с ними в школе, и ездить в автобусе, даже кино вместе с ними смотреть.

Перегрин стиснул зубы и продолжил, слегка задыхаясь:

– У них словно почву из-под ног выбили. Они, можно сказать, падают, и падать им предстоит еще долго. Если бы всё менялось постепенно, они бы, глядишь, приспособились как-то, но тут появляется Дэниел Уайт, насилует шестнадцатилетнюю девочку и дает им как повод, так и отличный объект для ненависти. Конечно, они начинают выплескивать свой страх и растерянность, как умеют.

Посмотрите, сколько всего произошло всего за несколько часов после того, как нашли девочку! Вашу церковь взорвали, ваших братьев и сестер поувольняли без причины, а некоторых даже избили – этот парнишка, на которого напали с велосипедной цепью, чуть не умер, а может еще и умрет. Сожгли ваш бар и пару домов. И этим дело не кончится. Дальше только хуже будет, и вашим городом это не ограничится. Насилие будет накатывать, как приливная волна, и эта волна смоет всё, чего мы достигли, если Дэниел Уайт будет оправдан.

Робле перебил его:

– Но позволить им вытащить его на улицу и линчевать – это…

– Ты вообще не соображаешь, что ли? – заорал Перегрин. – Не понимаешь, что тебе говорят? Это человек – не просто несчастный сукин сын, который по пьяни облапал белую девчонку. Это зверь, действовавший вполне сознательно. Если кто и заслуживает смерти, так это он. Но дело даже не в этом. Дело в том, что его смерть необходима. Я вам точно говорю: если сейчас не отвлечь их внимание от негритянской общины в целом, это отбросит борьбу за равноправие на пятьдесят лет назад. И если вы думаете, что я преувеличиваю, я вам скажу, что такое уже однажды было, и всё происходило в точности так же.

Собравшиеся удивленно уставились на Перегрина.

– Да, черт подери, такое уже было. И хотя мы не имели никакого отношения к тому, как это закончилось, – слава Богу, что так, а не хуже, – если бы нас спросили, мы посоветовали бы им в точности то же самое.

Неожиданно одного из них осенило.

– Эммет Тилл[26], – выдохнул он.

Перегрин кивнул.

– Верно. Там даже обстоятельства не были точно известны, но начались беспорядки – не такие серьезные, как здесь, но все-таки – и люди выволокли Тилла из тюрьмы и убили. И все сразу закончилось. Как по щелчку.

– Но линчевать… – в ужасе начал Робле.

– Тебе все еще не понятно? Ты что, тупая обезьяна, как нас белые называют? Не видишь что ли, что один мертвый Дэниел Уайт стоит ста живых Уайтов? Только представь: северяне придут в ужас, международный резонанс, призывы покарать линчевателей, быстрое продвижение нашей повестки… Пойми наконец, что Уайтом нужно пожертвовать для общего блага! Для блага его же народа! Всю жизнь он был никчемным ублюдком, а после смерти станет героем.

Робле отшатнулся. Перегрин говорил очень эмоционально, но без всякого фанатизма – это было скорее отчаянное желание убедить слушателей в своей правоте. Робле полагал, что в глубине души, где нет места чужим мнениям, каждый из них думает одинаково. Согласиться с Перегрином – значило совершить убийство… или, скорее, потворствовать убийству. Насколько действительно необходимо это линчевание? Вероятность того, что ситуация ухудшится, несомненно высока. Возможно, сожгут еще больше домов. Возможно, покалечат, а то и убьют еще больше людей. Но достаточно ли одной вероятности для того, чтобы принести человека в жертву ораве линчевателей? Достаточно ли того, что, пожертвовав одной жизнью, они, возможно, спасут сотни других? При том, что речь идет о жизни, которая, честно говоря, и гроша не стоит? Решение было бы проще принять, если бы Дэниел Уайт обладал хоть какими-то достоинствами, тогда они могли бы поставить себя на его место и решительно отказаться от этой идеи. Но он был именно тем, кем окрестила его белая пресса: скотом, и это усложняло дилемму.

«Не знаю… даже не знаю», – бормотали собравшиеся.

Речь шла не только о спасении обитателей Литтлтауна – хотя людей приносили в жертву и ради куда меньшего количества жизней – но и о спасении будущих поколений, о том, чтобы их дети могли расти свободными от нищеты и предубеждений и не знали таких слов, как «черномазый», «ниггер» или «закон Джима Кроу»[27]. Речь шла о большем, чем о нити жизни Дэниела Уайта. Нити, которая может стать петлей, затянувшейся на его шее.

Это решение было как обоюдоострый меч: рубанешь одним концом – и усмиришь гнев толпы; рубанешь другим – и прорубишь дорогу к взаимопониманию, используя покаяние и наглядный пример.

Смогут ли они решиться на такое?

Если бы это было кино, а не в некоторой степени правдивая история, камера показала бы освещенную свечами темную комнату с нескольких ракурсов, нагнетая атмосферу. Оператор брал бы по очереди крупным планом напряженные лица людей, на которых уже читается принятое решение. Но это в кино, где все можно подчеркнуть удачным запоминающимся кадром. А на самом деле собравшиеся просто пожимали плечами, мялись и все никак не могли решиться. В конце концов Перегрин сказал:

– Давайте поговорим с кем-нибудь, кто знает этих линчевателей.

Все согласились, ибо решение, которое им предстояло принять – это не то, что один человек может решить в отношении другого.

Открыв дверь дома на окраине Литлтауна и выйдя на улицу, они не увидели моря теней в темноте и подскочили от неожиданности, когда злобный голос прорычал: «Что, мужик, приехал из Саванны, чтобы вытащить из тюряги этого негра-насильника? Ни хрена у тебя не выйдет!».

Сначала нападавшие орудовали свинцовыми трубами и молотками, но потом выдохлись, и в ход пошли ноги и кулаки. Перегрин получил удар в лицо, который отбросил его к стене дома. Где-то в темноте он слышал крики Робле и влажные мерные звуки ударов ботинка по чьей-то окровавленной плоти.

Много позже, когда в их глазах перестали кружиться звезды, а странные новые цвета снова стали привычными красным, зеленым и синим, Перегрин и его спутники медленно поднялись на ноги.

Лицо Робле выглядело, как кусок филе на прилавке мясника. Он осторожно утер кровь и сказал:

– Это всё Уайт. Его работа. А мы за него расплачиваемся.

Перегрин промолчал, ему даже дышать было больно. У него явно были сломаны ребра. Он прислонился к стене дома и ждал, что скажут остальные.

Они заговорили, всхлипывая и задыхаясь:

– Пусть линчуют.

– Не будем им мешать.

Местные знали, к кому пойти, знали людей, которые уже приготовили веревку, людей, которые набросятся на них, как только увидят, но остановятся, когда они скажут, что пришли отдать им Дэниела Уайта. Они знали, к кому пойти.

Перегрину они сказали:

– Мы скоро вернемся. Вы полежите тут, отдохните. Мы сами.

И с этими словами они ушли в ночь, чтобы отомстить.

Обессиленный Перегрин заплакал, привалившись к стене. Он обратил лицо к небу и тихо сказал:

– Господи, они действительно собираются это сделать, но ведь ими движет вовсе не забота о других. Они просто ненавидят Уайта. Они выдадут его линчевателям, и да, Господи, это нам и нужно, но почему они делают это из мести?

Некоторое время спустя, когда Перегрин, несколько раз терявший сознание и снова приходивший в чувство, увидел, как толпа берет штурмом тюрьму, избивает охранников и выволакивает на улицу огрызающегося Дэниела Уайта, в голове у него несколько прояснилось.

Оно того стоило. Должно стоить. То, что они сделали, то, что допустили, должно быть как-то оправдано, когда придет время подводить итоги. Как он там говорил? «Ради общего блага». Да, это должно быть так – они сделали это ради общего блага. Потому что если он ошибся, его грех столь тяжел, что даже ад изрыгнет его.

Но если это действительно того стоило, конец был уже, вероятно, близок.

И, если бы это было кино (желательно, со счастливым концом), – а не довольно гнусный всамделишный случай в центральной Джорджии – человек по имени Перегрин обдумывал бы в этот момент надпись на памятнике мученику Дэниелу Уайту.