Ни одна снежинка в лавине не чувствует себя виноватой.

СВЯЗЬ ВРЕМЕН: В те дни, когда автор писал свое эссе о гневе и мести, по почте без какого-либо предупреждения прибыла фотография. Единственная оставшаяся со времен детства фотография. На ней запечатлен шестой класс школы Латропа в Пейнсвилле, штат Огайо. 1946 год, автору двенадцать лет. На ней у всех детей, кроме двух, руки по швам или в карманах – поза спокойного самообладания. Фото прислала одна из девочек – она была первой девочкой, с которой автор стал встречаться. Ее звали Джин Биттнер. Позу автора на старом фото нельзя назвать спокойной, а вид он имеет явно драчливый. Он здесь меньше самой маленькой девочки, но очень похоже, что именно этот человек через тридцать шесть лет напишет работу об агрессивном поведении. Кстати, у автора на левой щеке пластырь, без сомнения прикрывающий последствия драки на школьном дворе, вызванной гневом и (или) местью. У автора также имеется значок Капитана Полночь[156] и его тайного эскадрона, который он в то время носил. Непосредственно над автором в верхнем ряду стоит мальчик по имени Джек Уилдон. Автор сообщает, что мистер Уилдон был забиякой, получавшим исключительное удовольствие от ежедневного битья автора в школе Латропа. Из двадцати восьми человек на фото к настоящему времени скончались только двое. Один из них – Джек Уилдон. Когда автора спросили, имеет ли этот факт какое-нибудь отношение к его заявлению о том, что с некоторыми людьми лучше не связываться, автор зловеще усмехнулся и ничего не сказал.

О маленьком мальчике – чуть позже. А пока вдумайтесь в утверждение: все мы своими корнями уходим в настоящее. Каждый из нас стоит по колено в зыбучем песке Сегодня. Но в голову каждого из нас встроена машина времени, называющаяся памятью. Она относит нас назад в любой год, который нам хочется вспомнить. По тонкой шелковой нитке, исчезающей во Вчера, мы ощупью пробираемся вперед. Память же страхует нас с помощью опыта, и мы сами – только результат того, что мы видели, ощущали и делали в прошлом.

Пойдемте со мной вдоль этой веревочки, к мальчику.

Наугад выбранное лето сороковых годов. Как и обычно летом, мальчик в скаутском лагере. В Огайо в сороковых, когда родителям становилось невмоготу, облегчение приносило лето, поскольку можно было отправить детей в лагерь. За шесть недель следовало отдохнуть и восстановить силы настолько, чтобы наличие в доме детей не наводило на мысли о расчленении.

Мальчик лагерь ненавидел. Его разлучали с домом, с любимыми местами, с игровыми площадками, с друзьями, но главное – с собакой. С ребятами мальчику бывало нелегко сдружиться, а собака сопровождала его всегда.

Вот он возвращается из лагеря, отец встречает сына на автостанции, а у мальчика на уме одно: скорей домой, упасть на колени и обнять пса. Отец ведет себя подозрительно тихо, будто ему немного не по себе. Мальчик чувствует: что-то не так, но он не спрашивает у отца, что именно. Дети так не поступают – это манера взрослых.

Вот они приезжают домой, и мальчик выскакивает из машины, как чертик из табакерки, не дослушав начатую отцом фразу:

– Подожди секунду, я должен тебе сказать…

А собаки на газоне нет. Того друга, который уже должен был бы прыгать вокруг, стараясь лизнуть в лицо, друга, которого мальчик уже полтора месяца не видел, нет. Пусто. Мальчик пугается.

Потом отец усаживает его на стул и объясняет печально и неуверенно, что собаки больше нет. Мальчик не понимает. Он еще никогда не встречался со смертью, с дырами, которые оставляет в этом мире смерть. А когда он узнает, как умерла собака, он меняется. Становится таким, каким раньше не был, и прежним ему уже не быть.

Оказывается, старуха, поселившаяся на той же улице еще раньше, чем мальчик, собака и вся его семья, обнаружила щенка на своем дворе, вызвала собаколовов, и собаку убили раньше, чем об этом узнал отец. Мальчику сказали, что собаку «усыпили», но он знал, что его друга отравили газом – убили.

Мальчику не понять, почему старуха так поступила. «Он же никому ничего плохого не сделал, – это мальчик говорит сквозь слезы. – Он же был маленький, он же никому не мог ничего сделать!»

Мальчик выбегает из дому и допоздна, до темноты, лежит в высоких травах пустыря на той стороне улицы, где они так здорово когда-то играли с собакой. Он смотрит на дом старухи – и вдруг чувствует что-то незнакомое, чего никогда не чувствовал раньше. Он чувствует необходимость что-то сделать, заставить ее заплатить за это злодейство, поквитаться с ней.

И уже за полночь, когда искавшие его люди разошлись по домам, мальчик прокрадывается к старухе во двор.

Там на веревке висит выбивалка для ковров. Он крадет выбивалку и уходит с ней далеко на пустырь, голыми руками копает глубокую яму и бросает туда выбивалку. Плюнув на нее сверху, он закапывает яму, полный ярости, отчаяния и этого нового чувства, подобного которому по силе он до сих пор не знал. А потом идет домой и ложится спать.

Следуйте за мной по шелковой нити памяти к тому, кто был этим мальчиком летом в сороковых годах в Огайо.

Вот он уже взрослый. И узнает, что его работу украла огромная корпорация. Его работу украли, подписали чужим именем и выпустили в свет как свою. И им овладевает то же чувство, которое он часто испытывал с тех пор, пробираясь вперед по колено в сыпучем песке настоящего. Ночью он не может заснуть от злости и бессилия.

Поэтому он включает машину времени, крадет у них выбивалку для ковров, хоронит ее и плюет на могилу.

Он подает на них в Федеральный окружной суд и выигрывает самый большой за всю историю этого нового города процесс о плагиате.

Собаку звали Падди. Процесс о плагиате завершился в апреле восьмидесятого, и мальчик получил триста тридцать семь тысяч долларов.

Старуха уже более тридцати лет как умерла. Но ни похороны выбивалки, ни смерть старухи не утолили жажду мести в душе того мальчишки, что живет в машине времени.

Ибсен сказал: «Жить – значит воевать с троллями».

В этой войне самое мощное оружие – гнев, порожденный жаждой мести. И одновременно самое уродующее, ослабляющее, разрушительное оружие в людском арсенале, делающее своего обладателя берсерком. Будучи разумно, хладнокровно и конструктивно использовано, это оружие вносит равновесие во Вселенную, исправляет то, что в ней неправильно, предотвращает развитие язвы желудка и способствует сохранению самоуважения. Если же оно возьмет верх и завладеет разумом, оружие убьет того, на кого оно нацелено, но при этом, как винтовка, забитая грязью, разнесет в клочья своего обладателя.

В опубликованной в 1983 году книге социальный психолог и журналистка Кэрол Теврис предположила, что давать выход гневу и тем самым избавляться от него – рекомендация неверная, хотя и древняя. Более того, в книге «Гнев: непонятая эмоция» она пишет: «Он остается с вами и устанавливает нездоровую привычку легко возбуждаться, но не приходить к решению».

Физиологическое и психологическое действие гнева может быть катастрофическим. Чертовски убедительное тому подтверждение – публикуемая в понедельник утром статистика внезапной стрельбы из дешевых короткостволов в местных барах. Но даже Теврис соглашается, что гнев «…будучи правильно понят и направлен… представляет собой полезный инструмент для устранения как личных, так и социальных несправедливостей».

Также противоречат выводам Теврис результаты исследования, проведенного физиологом Мортоном Э. Либерманом из Чикагского университета. Они показывают, что шансов дожить до старости больше у людей ворчливых и задиристых – это два первых признака умения использовать месть как отдушину для гнева.

В ходе одного из своих исследований Либерман опрашивал восемьдесят пять человек в возрасте от шестидесяти одного до девяноста трех лет, которые в момент начала эксперимента числились в списках на очередь в три чикагских дома престарелых. Все они перед тем, как их поместили в эти дома, были здоровы физически и умственно. Через год опросили вторично шестьдесят два человека из исходной выборки (остальных опросить не удалось ввиду их смерти, болезни или нежелания продолжать участие в исследовании). Либерман обнаружил, что сорок четыре человека спокойно перенесли стресс, связанный с помещением их в дом престарелых, в то время как состояние остальных заметно ухудшилось.

Оказалось, что попавшие в первую группу обладали такими чертами характера, как высокая активность, агрессивность, нарциссизм, авторитарность личности, тяготение к повышению своего статуса, недоверие к людям, пренебрежение чужой точкой зрения, склонность обвинять других и не принимать обвинения в свой адрес.

Короче говоря, сочетание самых неприятных черт. Сердитые, сварливые, сложные в общении люди, от которых с души воротит… но живущие весь отпущенный им срок. Может быть, лучшие и вправду умирают молодыми.

Имея с самого детства много возможностей черпать из такого источника мудрости, как Софокл – «И если ты свершил несправедливость, то будешь ты страдать и мести пламя тебя сожжет», – я многое узнал о гневе и мести. (Есть исследователи, которые, потроша все написанное мною за тридцать лет, как щенок – старую тапку, пришли к выводу, что четыре основные темы моих рассказов и эссе – храбрость, любовь, этика и месть. А кто я такой, чтобы спорить с людьми, которые столь тонким анализом зарабатывают себе на жизнь?)

Так вот, из колодца собственного опыта я почерпнул ковшик основных правил: как давать выход гневу и удовлетворять варварское чувство – жажду мести. К правилам прилагаются примеры из жизни, иллюстрирующие их применение. Читателям со слабым желудком дальше читать не рекомендуется.

ПРАВИЛО НОМЕР ОДИН: никогда не начинайте с водородной бомбы.

Добивайтесь справедливости с возрастающей интенсивностью. Первым делом надо воззвать к чувству справедливости вашего обидчика. Укажите – как это делал Мортимер Адлер[157], – что вы требуете только должного и что следует понимать, что того же самого мог бы требовать на вашем месте любой другой. Неназойливое обращение к логике, желание всего лишь устранить недоразумение, изысканная вежливость – вот первый этап.

Когда это не сработает, переходите к следующему уровню. Испробуйте другой способ. Здесь имеется в виду не нанесение увечий, а стрельба по площадям. Попробуйте настроить против вашего обидчика общественное мнение, местную прессу, радио и телевидение, позвоните его/ее мамочке или жене/мужу.

Если вас полностью игнорируют или посылают по какому-нибудь стандартному адресу, переходите прямо к уровню три: суд малых исков. Здесь вы за несколько долларов можете получить удовлетворение, если у вас есть доказательства. В суд малых исков не допускаются адвокаты (преимущество, которым не может похвастаться даже лучший городской ресторан).

Если ситуация относится к числу тех, что не влекут за собой возмещения убытков по закону, если это оскорбление личности или если дело не может быть решено на самом доступном уровне юридической системы, и вы ничего не достигли, а только разозлились еще больше (легко определяется с помощью зеркала: если глаза вылезают на лоб, цвет лица заставляет вспомнить фильмы Брайана де Пальмы, а руки сводит судорогой, будто между ними чье-то горло) – тогда беритесь за Бомбу.

Бомбой может быть что угодно – от подписки обидчика на миллион почтовых каталогов до похищения детей. Но поосторожнее с Бомбой, пока не прочтете остальные правила. Потому что…

ПРАВИЛО НОМЕР ДВА: Не торопитесь.

Куда спешить? Ваш обидчик тем временем будет облапошивать других, тратя на это время, силы и внимание, успеет восстановить против себя весь остальной род человеческий, пока вы до него добираетесь. Пусть идет время, дайте объекту мести возможность думать, что ему все сошло с рук. Мы, мстители, это называем «внушить этому парню ложное чувство безопасности». К тому же будет меньше вероятность, что вас объявят виновником всего того, что в конце концов заслуженно обрушится на этого дегенерата.

И перед тем как перейти к ПРАВИЛУ НОМЕР ТРИ, позвольте привести вам классический пример постепенного усиления гнева с Бомбой в качестве кульминации.

Несколько лет тому назад у издателей дешевых книг в мягких обложках была наглая привычка украшать титульный лист рекламой сигарет и спиртных напитков. Я, конечно, согласен, что каждый имеет право выражать свое недовольство миром любым выбранным им способом, в том числе курить, пить, нюхать кокаин или трахать распутных девиц. В то же время я твердо уверен, что книги с моим именем на обложке не должны к этому побуждать. И в авторском договоре было указано, что никакие объявления подобного рода не могут быть помещены в моих книгах без моего письменного разрешения. Поначалу данный пункт вызывал у издателей раздражение – эти антрацитовые души до того прогнили, что пытались склонить меня на свою сторону, соблазняя частью дохода от этой рекламы. Я им пытался объяснить, что с точки зрения морали зарабатывать на такой мерзости еще хуже, но суть этой логики до них не доходила. В конце концов я заявил, что без этого пункта контракта не будет, и добился своего.

Через несколько лет при переиздании одной из моих книг я увидел, что в нее поместили рекламу этих раковых палочек. Не особо вдаваясь в подробности, скажу, что я из-за этого огорчился.

Прежде всего я потребовал, чтобы книга была изъята и пущена под нож, а потом вышла новым изданием. Это требование я передал через своего редактора – милую даму, имеющую в этих вопросах весьма ограниченную власть. Ее попросили бросить эти глупости. Первая фаза.

Потом с ними связался мой литературный агент из Нью-Йорка. Минуя редактора, он обратился к сотруднику рангом чуть повыше и тоже получил совет бросить эти глупости. Фаза вторая.

Тут уж я позвонил тому самому сотруднику рангом повыше и получил рекомендацию бросить эти глупости. Фаза третья.

Кроме того, он сказал, что я могу обратиться на Самый Верх. Я так и сделал, и получил совет…

И наступила четвертая фаза. А за ней очень быстро промелькнули фазы пятая, шестая и седьмая: обращение моего адвоката, который получил совет БЭГ, угрозы моего адвоката, а в ответ – совет БЭГ, а затем – обращение одного из авторов бестселлеров, что печатался в том же издательстве и был моим другом – как последняя попытка избежать Sturm und Drang[158]. И ему была дана рекомендация БЭГ.

Кульминацией фазы семь послужило заверение от издателя моему адвокату: мол, если мы хотим потратить столько сотен тысяч долларов и часов, сколько надо на подачу иска в Нью-Йорке, то ради бога, потому что, пока дойдет до суда, книги уже будут давно распроданы. В сущности, это тоже был совет БЭГ. В этот момент, поскольку книгу явно не собирались изымать, моя месть приняла форму требования вернуть мне все права: поскольку издательство нарушило контракт, книга принадлежала не ему, а мне, а оно утратило право ее продавать.

Угадайте с трех раз, что ответило мне издательство? Знакомая мелодия БЭГ, не правда ли?

В этот момент и мой агент, и мой адвокат сказали, что тут ничего не поделаешь. Они не понимали страшной силы выбивалки для ковров из прошлого. Ничего не поделаешь? Как бы не так!

И я без всяких усилий перешел к партизанской войне и вошел в фазу восемь, чувствуя свою правоту от того, что честно испробовал все возможные способы решить дело мирно. Если выцарапать мою книгу из их когтей обойдется в целое состояние, то я своего добьюсь по-другому: я превращу их жизнь в ад на земле. Я поклялся, что доберусь до них, до этих надменных подонков, и они вернут мои права с радостью. Да чего там, они меня еще умолять будут, чтобы я эти права принял обратно.

И я развернул такую террористическую деятельность, что Красным Бригадам стало бы завидно.

Таким образом я пришел к ПРАВИЛУ ТРЕТЬЕМУ: Если хочешь поквитаться с большой производственной структурой, не связывайся со всякой мелочью из ее низов, которую тебе бросают как пушечное мясо, отвлекающее от настоящих злодеев.

Какой смысл цапаться с редакторшей? Она всего лишь служащая, лишенная возможности влиять на решения. Мне нужна была та скала, что загораживала поток. Та самая Шишка Наверху, которая раздавала советы БЭГ. Наведя справки, я узнал имя и должность генерального директора издательства и потребовал возврата прав непосредственно у него. БЭГ. (Этот надоедливый перечень утомительных попыток урезонить издателей предлагается только для того, чтобы показать вам, что было сделано все возможное и невозможное для решения конфликта мирным путем. Необходимо, чтобы свидетели вашей вендетты убедились в соблюдении вами ПРАВИЛА НОМЕР ЧЕТЫРЕ: не выглядеть маньяком в глазах окружающих. Ваше безумие берсерка должно иметь вид разумной и спокойной деятельности. Когда вы в конце концов прибегнете к Бомбе, это должно выглядеть неизбежным следствием надменности, тупости и упрямства ваших противников.)

Генеральный директор мне даже не перезвонил. Не ответил на мое письмо от тринадцатого числа. Не отреагировал на телеграмму, просившую ответа на мое письмо от тринадцатого числа. Тогда я начал посылать ему кирпичи.

Еще несколько лет назад можно было отсылать счета телефонной компании и бандероли без марки. Может быть, вы помните эти счастливые дни. Оплачивал отправление получатель.

Я начал посылать генеральному директору кирпичи. Двести тринадцать штук, примерно по десять в день, аккуратно обернутые в коричневую бумагу от мясника, которой у меня был целый рулон (пришлось купить). Подговорил сделать то же самое друзей из других городов. Каждый адресован персонально гендиру. И пока не развернешь, не скажешь, что эти аккуратные прямоугольные пакеты – просто кирпичи. Сотни кирпичей. Лично. В собственные руки. Срочно! Скоропортящийся материал! Не бросать! Хрупкие предметы!

И тут на сцену выступил я. (ПРАВИЛО НОМЕР ПЯТЬ: в процессе мести постарайтесь развлечься. Если это будет выглядеть, как шутовство, очко в вашу пользу, коль власти до вас доберутся. Да вы что, инспектор, я просто шутил! Ваша честь, я утверждаю, что мой клиент просто зашел в своих дурачествах слишком далеко, пожалуйста, не вешайте его.)

После первых двухсот тринадцати кирпичей я стал посылать их примерно по сорок в неделю. В конце месяца, когда мои друзья стали жаловаться, что у них довольно серьезные почтовые издержки, и интересоваться, долго ли я еще собираюсь продолжать это сумасшествие, я написал генеральному директору записку на фирменном бланке Донни Осмонда (напомните мне рассказать, как эти бланки ко мне попали) с очень простым содержанием: «Вам хватит построить бункер, который мне не разрушить, разок дунув. Но, быть может, лучше вернуть права на мою книгу? С любовью, Харлан Эллисон».

Ответом был звонок редакторши. Ее голос прерывался и дрожал, свидетельствуя о том, что Высшие Силы вот-вот сорвутся с цепи. Пожалуйста, перестаньте беспокоить генерального, попросили меня. Как же. Нет и нет. Передайте генеральному, попросил я, что, если он не перестанет задирать нос и не вернет мне книгу, я не только перешлю ему весь остаток сортира, но еще и посмотрю, как он в нем тонет! Она вздохнула, зная, что я не блефую, и повесила трубку.

ПРАВИЛО НОМЕР ШЕСТЬ: Они должны знать, что вы способны на все.

Они должны ясно понимать, что вы слегка свихнулись и на блеф неспособны. Заставьте их понять: идет война.

Чуток паранойи не повредит. Я паковал кирпичи только в резиновых перчатках. Черта с два до меня кто доберется!

Но у генерального должностная надменность сочеталась с глупостью, образуя непробиваемую комбинацию, и права он мне не вернул.

Настала фаза девять.

Среди моих знакомых много странного народа. Может быть, и среди ваших знакомых тоже. Один из таких моих знакомых – наемный убийца. К сожалению, не первого ранга. У него не та национальность – он литовец. Да, я знаю, что это очень смешно: наемный убийца – литовец. Но чем богаты, тем и рады. Он классный парень, хотя и один из самых недотепистых пистолетчиков в мире. Однажды он отстрелил себе два пальца на ноге. Даже не спрашивайте как.

Он звал себя Шандором. Имя не настоящее, однако в данном случае сойдет. Я позвонил Шандору и попросил об услуге. Он был у меня в долгу (как-нибудь спросите меня о лавке жареных каштанов, хромой официантке, двадцатигаллоновом молочном бидоне и о том, как я выручил Шандора).

На последней странице какого-то номера «Паблишерз Уикли» я нашел фотографию генерального директора и попросил Шандора припугнуть его, но не тронув на его седеющей голове ни волоска.

Примерно через неделю Шандор мне позвонил (за мой счет) и рассказал, как это было: прежде всего в этот день была убийственная жара, и Шандор, когда заговорил с гендиром на улице Манхэттена возле издательства был в плаще с капюшоном. Представьте себе, если хотите, почти двухметрового, с щербатой мордой, очень бледного и потного пингвина с голосом будто со дна бутылки. Представьте себе еще, что выходите с работы после утомительного дня, волоча дипломат и размышляя о том, что поезд на Нью-Рошелл вы уже пропустили, и вдруг с вами рядом возникает этакое явление, обнимает вас мускулистой лапой за плечи и шепчет в ухо: «Твоего сына зовут Майкл, а дочку Мишель, она ходит в школу «Кадваллер» на Лонг-Айленде, а он учится в Гарварде, а живешь ты на Гроув-авеню в Ларчмонте, дома у тебя стоит паршивая устаревшая сигнальная системка, и если ты, мужик, понял, к чему я клоню… Так вот, если придешь домой и увидишь, что они у тебя гвоздями к стенке прибиты вместо фотографий, тогда поймешь, что надо было Эллисону вернуть права на книжку, а то я тебе башку отрежу картофелечисткой и твоей же семье наложенным платежом пошлю, понял?» – и растворяется в толпе.

На следующий день редакторша позвонила в истерике. Да что я себе позволяю по отношению к старому человеку! Да у него же сердечная недостаточность! Да что я, с ума сошел, что ли?

Ну, я, конечно, написал генеральному письмо. У меня только недавно умерла мать от сердечной недостаточности, и мне казалось, что из самых лучших побуждений его следует ознакомить со статистикой сердечной недостаточности, со списком лучших специализированных больниц и приложить ксерокопию статьи из журнала Американской медицинской ассоциации о последних исследованиях в области кардиостимуляторов, в общем, все, что может вдруг срочно понадобиться человеку, озабоченному собственным здоровьем. Это я не стал писать на бланке Донни Осмонда. Там, где речь идет о серьезных вещах, фривольного тона следует решительно избегать.

Надо отдать ему должное – генеральный оказался серьезным противником. Кремень старик; не поддавался. Я даже почувствовал растущее к нему уважение за такую стойкость перед безобразными выходками.

Редакторша позвонила еще раз. В слезах. Много раз было сказано «ради бога». Я ответил, что для этого нужно всего лишь письмо с обещанием вернуть мои права. Она сказала, что попробует еще раз. Ответ: БЭГ.

Даже я уже готов был уступить, боясь зайти Слишком Далеко, но тут мне совершенно случайно представилась возможность перейти к фазе десять – гораздо более ужасной, чем все предыдущее.

У меня дома расплодились мешотчатые крысы. Эти мелкие твари вылезали каждое утро – и съедали все, что не могло от них удрать. Я обратился в компанию по дератизации и после колоссальных расходов обнаружил, что они тоже ни черта сделать не могут. Но одну из этих тварей мы добыли. Она торчала, наполовину вылезши из норы, мертвее, чем забота о бедных в программе Рейгана. Зубы оскалены, когтистые лапы скрючены в предсмертной судороге, глаза закачены под лоб, белки вылезли. Нас, ребята, самих замутило.

И эту дохлую крысу я отправил директору.

Самой медленной почтой. С приложенным к ней тошнотворным рецептом Теда Когсуэлла: жаркое из мешотчатой крысы в собственном соку. Самой медленной почтой. Недельки за две она добралась до издательства. Мне говорили, что уже на узловой станции Чикаго она была – как бы сказать – элегантна. То, что Пазолини называл Mondo Pukeo. Редакторша позвонила. Говорила неразборчиво, но страстно. Кипятилась насчет того, что пришлось окуривать весь почтовый офис издательства. Через три дня мне вернули права на книгу. Берегите Бомбу (или крысу) до последнего момента.

ПРАВИЛО НОМЕР СЕМЬ: объект вашей мести неизбежно сам предоставит вам возможность поквитаться.

Они делают ошибки. Знал я человека, которому досаждал один паразит дурацкими телефонными звонками примерно полгода. Пять-шесть раз в сутки. Вытаскивал его из-под душа, отвлекал во время любовного экстаза, мешал работать, будил в четыре часа утра, доводя всю семью до белого каления. Мужик этот стиснул зубы и ждал. И наконец, что было неизбежно, паразит ошибся и, позвонив за счет вызываемого, назвался каким-то именем, которое жертва знала. Мужик наш звонок принял, понял, что это тот самый паразит, попросил оператора подержать линию, узнал, с какого номера его вызвали, через друзей в телефонной компании узнал, что это частная школа в Колорадо-Спрингс, тут же туда позвонил и какой-то ученик ответил ему: «Да, только что с этого телефона говорил Джимми Х (фамилия вымышленная)».

Мой знакомый полетел ближайшим рейсом в Колорадо, взял напрокат машину, приехал в школу, нашел этого пацана и выбил из него дурь.

Вот такое было отмщение.

ПРАВИЛО НОМЕР ВОСЕМЬ: мало просто поквитаться, следует получить с лихвой. С процентами в качестве компенсации за моральный ущерб, дискомфорт, плохое самочувствие, утрату самоуважения.

Это правило связано с ПРАВИЛОМ НОМЕР ДЕВЯТЬ: девиз мстителя – око за око. Если у вас украли часы, не стреляйте похитителю в лоб. Это перебор. Однако, получая око за око, можете еще прихватить веки – в качестве процентов.

И наконец, ПРАВИЛО НОМЕР ДЕСЯТЬ – самое, ребята, важное. Есть люди, с которыми вообще нельзя связываться.

Я терпеть не могу жену одного из своих друзей. Не только потому, что она того стоит, но еще и за то, во что она превратила моего друга. И все же пусть мне лучше волосы в носу спалят зажигалкой, чем я с ней свяжусь. Даже выиграй я войну, в могилу я сойду с ее зубами на моем горле.

Никогда не давайте страсти мщения застить вам глаза и помешать оценить ситуацию. Есть люди, настолько погруженные в прошлое, настолько ушедшие в свою память по ведущей вспять шелковой нити, что им никогда не избавиться от живущих в этой машине времени теней.

Это те, кто никогда не перестанет искать доктора Менгеле. Они мыслят, как ниндзя. Они опасны и не знают удержу. Есть мальчики, у которых убили собак, и разумный человек в своей жажде мести никогда не должен забывать об их примере.

Потому что эти люди на самом деле обречены жить в вечном огне. Забивая гвозди, они несут и стигматы собственных ран. И если о них можно сказать доброе слово, то лучше всего это сделать словами покойного Геральда Керша, который писал: «…есть люди, которых ненавидишь, пока не увидишь сквозь щель их брони нечто, пригвожденное к столбу и скрюченное вечной мукой».