Уильям Слейзник произносил свою фамилию как Сляйзник, но большинство несчастных клиентов его ремонтной конторы называли его попросту «Слизняк».

Он спроектировал и построил новую ванную для гостей в доме Фреда Толливера. Толливеру было чуть за шестьдесят, он только что вышел на пенсию после долгой бурной жизни студийного музыканта и имел глупость поверить, что пятнадцать тысяч годовой ренты обеспечат ему комфорт. Слейзник наплевал на все исходные спецификации, подсунул самые дешевые материалы вместо полагавшихся по правилам, положил дешевые японские трубы вместо никелированных или пластиковых, стены штукатурить не стал, а закрыл гипсокартоном, оставив грубые швы. Чтобы не платить профсоюзные расценки, каждый день возил на рассвете нелегалов из Тихуаны, – в общем, не работа это была, а образец халтуры. И это была его первая ошибка.

За этот ужас Слейзник приписал к счету Фреда Толливера лишних девять тысяч долларов.

Это была его вторая ошибка.

Фред Толливер позвонил Уильяму Слейзнику. Он говорил очень мягко, чуть ли не извиняясь, он вообще был человеком деликатным, никак не подверженным вспыльчивости и не умеющим выражать гнев. Он вежливо попросил Слейзника вернуться и все исправить. Уильям Слейзник рассмеялся и ответил, что контракт выполнен от и до и он, Слейзник, даже пальцем не шевельнет. Это была его третья ошибка.

Формально Слейзник сказал правду. Инспекторов подмазали, и они подписали акты – по строительным кодексам все законно. К Слейзнику было не придраться – с юридической точки зрения. С этической – другое дело, но его даже угрозы отзыва лицензии не волновали.

В общем, Фред Толливер остался с этой жуткой ванной, со всеми ее протечками, расходящимися уже швами стен, пузырями на виниловом полу от утечек горячей воды и трубами, ревущими, когда открывали краны – это если их вообще удавалось открыть.

Фред Толливер просил устранить дефекты. Не один раз просил.

Через какое-то время жена Слейзника Белла, подрабатывавшая у мужа секретаршей – можно же пару баксов сэкономить вместо того, чтобы нанимать профессионалку! – перестала соединять с ним. Фред Толливер вежливо и мягко ей сказал:

– Пожалуйста, передайте мистеру Сляйзнику, – он произнес фамилию так, как произносил ее сам Слейзник, – что я очень недоволен. Будьте добры сказать ему, что я так просто это дело не оставлю. Он поступил со мной ужасно. Это несправедливо и нечестно.

Белла жевала резинку и разглядывала свои ногти. Все это она уже слышала, потому что была замужем за Слейзником уже одиннадцать лет, все эти претензии, и каждую не один раз.

– Послушайте, мистер Толливан, что вы от меня-то хотите? Мое дело маленькое, я тут только работаю. Могу ему сказать, что вы опять звонили.

– Но вы же его жена! Вы же видите, что он меня ограбил!

– А вот это, мистер Толливан, я слушать не обязана!

Тон ее был небрежный, крайне развязный, нетерпеливый, грубый, отталкивающий, будто он какой-то чудак, псих, будто вздумал требовать невесть чего, а не вежливо просит положенного. Этот тон подействовал на него, как бандерилья на уже взбешенного быка.

– Это нечестно!

– Да скажу я ему, скажу. Все, вешаю трубку.

– Я с вами поквитаюсь! Вот увидите! Должна же быть справедли…

Она с силой бросила трубку, раздраженно щелкнула резинкой, уставившись в потолок. Будут тут еще всякие ее доставать!

Передавать мужу слова Толливера она даже не подумала.

И вот это была самая большая ошибка из всех.

Танцуют электроны. Поют эмоции. Четыре миллиарда голосов, гудящих как потревоженный улей. Эмоциональный гештальт. Копится заряд, расползается, ищет слабое место, острие, точку разряда. Почему здесь, а не там? Случайность, неоднородность заряда, тончайшая трещинка в материале. Вы, я, он, она. Каждый, любой, случайностью выбранный человек, рожденный от женщины, чья ярость оказалась настолько мощна.

Каждый – Фред Толливер. Слияние неведомого.

Он подъехал к колонке с бензином высшего качества и заглушил мотор, дав ему секунду поработать вхолостую. Сотрудник заглянул в окно, и Слейзник, улыбнувшись с трубкой во рту, бросил ему:

– Привет, Джин. «Экстра», полный бак.

– Простите, мистер Слейзник. – У Джина почему-то был грустный вид. – Не могу я вас обслужить.

– Какого черта? Топливо кончилось?

– Нет, сэр. У нас баки под завязку заполнены. Но все равно вам ни капли не могу продать.

– Но какого черта?

– Фред Толливер не хочет этого.

Слейзник уставился на собеседника непонимающим взглядом. Ослышался, что ли? Он уже одиннадцать лет на этой станции заправляется. И откуда они вообще знают этого урода Толливера…

– Джин, не строй из себя кретина. Заправляй, к чертовой матери, бак!

– Простите, сэр. Бензина для вас не будет.

– Да кто тебе этот Толливер? Неужели родственник?

– Никто, сэр. Никогда его не видел. Возникни он здесь сейчас, я его и не узнал бы.

– Так какого… какого черта… Да я… да я…

Но Слейзник не нашел слов, чтобы заставить Джина залить хоть литр бензина в «Роллс-Ройс».

Ни один сотрудник оставшихся шести заправок на той же дороге не соглщасился обслужить его. Хотя бензин кончился за милю до офиса, Слейзник кое-как смог подъехать к тротуару, но не совсем. Бак пересох посреди бульвара Вентура, и Слейзник уже собирался было припарковаться, но вдруг движение на дороге, еще свободное пару минут назад, стало таким интенсивным, что машины выстроились бампер к бамперу. Слейзник завертел головой, пораженный количеством автомобилей, но выбраться из этой гущи не мог, да и незачем было: как ни странно, в этом совсем не деловом районе впервые на его памяти свободных мест у тротуара не было.

Ругаясь в голос, он переключил передачу на нейтральную, опустил стекло, чтобы держать руль, находясь снаружи, и вылез из замолкшей машины. Хлопнул дверцей, проклиная Фреда Толливера, и шагнул от машины в сторону. Послышался мерзкий треск раздираемой ткани. Пятисотдолларовый кашемировый пиджак зажало замком.

Здоровенный лоскут мягкой, как взгляд лани, материи, переливающейся от бежевого цвета до цвета опавших листьев, – лоскут материи самого любимого, сшитого на заказ в Париже пиджака, – повис, зажатый дверцей, как кусок мяса на крюке скотобойни. Слейзник невольно всхлипнул от боли утраты.

– Да что же это творится, черт побери! – рявкнул он так, что услышали пешеходы.

Это был не вопрос, это было проклятие. Ответа не последовало, да он и не требовался, но зато послышался отдаленный раскат грома с той стороны долины Сан-Фернандо. Лос-Анджелес сжимала тисками двухлетняя засуха, однако теперь над Сан-Бернардинос зловеще нависали угольно-серые облака.

Слейзник наклонился к окну и попытался повернуть руль в сторону тротуара, но с выключенным двигателем не работал и гидроусилитель, а потому руль едва поддавался. Слейзник давил, напрягался… и вдруг – щелк! – что-то треснуло в паху. Неимоверная боль пронзила обе ноги, Слейзник согнулся пополам, ухватившись за больное место. В глазах вспыхнули огненные шары. От невыносимой боли он неуклюже закружился на месте, переступая с ноги на ногу мелкими шажками, издавая стоны, испытывая смертную муку. Он прислонился к машине, и боль начала стихать, но что-то внутри него точно порвалось. Через несколько минут он уже смог немного разогнуться. Рубашка намокла от пота, дезодорант выветрился. Машины виляли вокруг его «Роллс-Ройса», неустанно гудя; водители объезжали его, осыпая проклятиями. Надо было убрать машину с середины улицы.

Все еще держась одной рукой за пах, в разорванном пиджаке, благоухая потом, Уильям Слейзник налег плечом на машину, схватился за руль и снова напрягся. Переднее колесо медленно повернулось. Он встал поудобнее, хотя в паху пульсировала мучительная боль, налег плечом на окно и снова попытался сдвинуть эту махину. Слейзник впервые с завистью подумал о легких спортивных машинах. «Роллс-Ройс» подался вперед на долю дюйма и откатился назад.

Глаза заливало потом и жгло. Слейзник пыхтел и изо всех сил, насколько позволяла боль, толкал. Машина не поддавалась.

Слейзник оставил попытки. Ему была нужна помощь.

Помощь!

Стоя посреди улицы возле машины, прижимая ладонь к паху, в рваном пиджаке, воняя как мусорное ведро, он отчаянно махал свободной рукой, призывая на помощь. Но никто не остановился. Над долиной прокатывался гром, что-то похожее на вилы молний сверкало над равнинами, где изнемогали от жажды Ван-Найс, Панорама-Сити и Северный Голливуд.

Машины летели на него с ревом и сворачивали в последний момент, как матадор, выполняющий веронику[154]. А некоторые водители даже прибавляли скорость, и казалось, будто они возвышаются над рулем, бешено скаля зубы, готовые уничтожить его. Несколько машин чуть его не задели, он едва успел отскочить в сторону. Один «датсун» пролетел так близко, что боковым зеркалом пропахал глубокую борозду на правом борту «Роллс-Ройсаа». Слейзник ругался, жестикулировал, умолял – но никто не остановился. Только одна толстуха высунулась из окна, пока муж за рулем давил на газ, и крикнула что-то злобное – расслышать можно было только слово «Толливер»

В конце концов он просто бросил машину посреди улицы с открытым, словно рот голодного птенца, капотом.

Слейзник направился к себе в офис, решив позвонить в Автомобильный клуб, пусть отбуксируют машину на заправку. У него не было ни времени, ни сил идти на заправку, брать канистру с бензином и возвращаться заправлять бак. А пока он шел эту милю до офиса, успел подумать, была ли бы у него возможность купить канистру бензина.

Толливер!

Черт бы побрал этого гада!

В офисе никого не было. Узнал Слейзник об этом не сразу, потому что никак не мог зайти в лифт. Он стоял то тут, то там, ожидая, чтобы спустилась кабина, но все они останавливались на втором этаже. Лифт приходил, только когда появлялись другие пассажиры, а Слейзник всегда оказывался не перед теми дверями. Он бы проскользнул в лифт, пока входили остальные, но не успевал он выставить руку, чтобы двери не закрывалась, как они, казалось, ускорялись, будто направленные чьим-то недобрым разумом. Так продолжалось минут десять, пока не стало очевидно, что происходит что-то ужасное, жуткое, необъяснимое и неправильное.

Пришлось идти по лестнице.

(На лестнице он поскользнулся и ободрал колено – какая-то щель в ступеньке поймала правый каблук и оторвала его от туфли.)

Хромая, как инвалид, в повисших лохмотьях, зажимая рукой пах, с пятнами крови, проступающими сквозь штанину, он добрался до одиннадцатого этажа и попытался открыть дверь. Она, конечно, впервые за тридцать пять лет существования здания была заперта.

Он прождал пятнадцать минут, прежде чем дверь вдруг отворилась и из нее вылетела секретарша с пачкой бумаг, с которых нужно было снять копии этажом выше. Слейзник едва успел поймать дверь, возвращаемую доводчиком, и поспешил, прихрамывая, по одиннадцатому этажу. Как человек, узревший оазис после бесконечной пустыни, он устремился к офисам строительной корпорации «Слейзник».

Там никого не было.

Заперто тоже не было. Все было брошено на милость воров, если бы таковым вздумалось ограбить помещение. Не было девицы на ресепшене, не было сметчиков и не было даже Беллы, его жены, принимавшей звонки, когда не хотелось нанимать профессионалку.

Но она оставила записку:

Я от тебя ухожу. Когда ты это прочтешь, я уже побываю в банке и сниму все деньги с нашего счета. Не ищи меня. Пока.

Слейзник сел. У него начиналась, как он понял, мигрень, хотя никогда в жизни мигреней у него не было. Хорошенькое положение!

Слейзник не был глупцом. Ему были продемонстрированы более чем убедительные доказательства того, что страну окутывает какая-то злобная и явно антислейзниковская сила. Она восстала, чтобы уничтожить его… Да, в общем, уже почти уничтожила, превратив упорядоченную и отлично устроенную жизнь в мерзкую вонючую кучу собачьего дерьма.

Эта сила называлась Толливер.

Фред Толливер! Но как? Кто вообще способен на такое? И как он это сделал?

Ни на один вопрос не было ответов, и даже сформулировать их толком не удавалось. Было ясно, что происходит какое-то безумие. Никто из тех, кого он знал или не знал – ни Джин на заправке, ни те люди в автомобилях, ни Белла, ни его работники, ни, конечно же, дверца машины или лифты здания – не имели о Толливере никакого понятия! Возможно, Белла знала, но что у них может быть общего, черт побери?

Ладно, может, с Беллой не все так просто. Она не забыла тот невинный эпизод с лаборанточкой из Маунт-Синая. Так что? Это не причина ломать отлично налаженную жизнь.

Черт бы этого Толливера побрал!

Слейзник хлопнул ладонью по столу, слегка промахнулся, попал по краю и загнал в ладонь здоровенную занозу, рассыпав при этом стопку телеграмм.

Вздрагивая от боли, он стал высасывать занозу, пока она не вышла. Промокнул одним из конвертов кровь с руки.

Телеграммы?

Он открыл первую. «Бэнк оф Америка», Беверли-Хиллз, отделение 213, имел удовольствие сообщить, что отзывает выданные ему ссуды. Все пять. Открыл вторую. Его брокер, «Ширсон Хейден Стоун инк.», с невероятной радостью извещает его, что все шестнадцать пакетов акций, на которых он играл, спекулируя на разнице курсов, само собой, обвалились и выпали из списка главных акций, и если он, Слейзник, не явится сегодня до полудня с семьюдесятью семью тысячами долларов, его портфель будет ликвидирован. Стенные часы показывали без четверти одиннадцать. (А они случайно не остановились каким-то необъяснимым образом?)

Он открыл третью телеграмму. Оказывается, он не справился с ЭСТ-тренингом[155], и сам Вернер Эрхард известил его об этом телеграммой, добавив (в излишне злорадном, по мнению Слейзника, тоне), что у Слейзника «нет таких черт характера, которые стоило бы развивать». Открыл четвертую. Из Маунт-Синая сообщали, что реакция Вассермана положительна. Пятую. Налоговая служба в полном экстазе извещала его о начале проверки его доходов за последние пять лет, а также о том, что ищет в налоговых законах зацепку, чтобы проверить еще более ранние данные, желательно от начала бронзового века.

Были и другие телеграммы, штук шесть или больше, он не стал их открывать. Не хотел узнавать, кто именно умер, или прочесть, что израильские спецслужбы выяснили, что под именем Слейзника скрывается Бруно Крутцмайер по кличке «Мясник», бывший надзиратель в Маутхаузене, лично ответственный за убийство трех тысяч цыган, тред-юнионистов, евреев, большевиков и веймарских демократов, или что Национальная геодезическая служба США в полном восторге от возможности известить его, что почва в той точке, где он сейчас находится, с минуты на минуту просядет и Слейзник рухнет в толщу магмы, прямиком в цент Земли и, – кстати! – его страхование жизни аннулировано.

Пусть себе лежат.

А часы на стене действительно совсем остановились.

Потому что электричество отключили.

Телефон не звонил. Слейзник снял трубку – ну, конечно. Как и часы, телефон был мертв.

Толливер, Толливер!

Как он все это делает?

Такого просто не может происходить в упорядоченной вселенной экскаваторов, бульдозеров и бетона.

Он сидел и смотрел в темноту, лелея кровожадные мысли об этом гаде Фреде Толливере.

Где-то над головой грохнул «боинг», и массивное зеркальное стекло окна треснуло, ударилось об пол и разлетелось у ног Слейзника миллионом осколков.

Понятия не имея об эмоциональном резонансе, Фред Толливер сидел у себя дома, обхватив голову руками, невероятно несчастный, ничего не ощущавший, кроме боли и ярости. Виолончель лежала рядом с ним на полу. Он сегодня попытался играть, но все мысли были об этом страшном человеке, Слейзнике, и той мерзкой ванной, где подтекала вода, и жуткой боли в животе от чувства бессильной ненависти.

Электроны резонируют, эмоции тоже. Говоря о «проклятых местах», мы подразумеваем те точки, в которых накапливаются мощные эмоциональные силы. Кто хоть раз побывал в тюрьме, где царствуют ненависть, лишения, клаустрофобия и жестокость, пропитывающие каждый камень, тот в этом не сомневается. Это ощущается. Эмоции резонируют в предвыборной борьбе, на футбольном стадионе, в группе психотерапии, на рок-концерте, на линчевании.

В мире четыре миллиарда человек. Он стал таким сложным, этот мир, и ему совершенно безразличны системы и жестокость личностей, порождаемая поддержанием этих систем. Просто жить – значит ежедневно бороться с обстоятельствами. Танцуют электроны, поют эмоции, четыре миллиарда гудят, как потревоженный улей. Нарастает заряд, растет поверхностное натяжение, достигается предел прочности, заряд ищет выхода, ищет фокус – слабое звено, линию разлома, самый неустойчивый элемент, ЛюбогоТолливера, КаждогоТолливера.

Как удар молнии, чем сильнее заряд бьет Толливера, тем сильнее он хочет сбежать. Сила четырех миллиардов ведет электроны в их бешеном танце от участка с наивысшей концентрацией туда, где их совсем мало. Страдание как электродвижущая сила. Фрустрация как электрический потенциал. Электроны преодолевают изоляционный барьер любви, и дружбы, и доброты, и человечности – и энергия вырывается на свободу.

Как разряд молнии, сила ищет и находит фокус, пробивает изолятор и вырывается на свободу.

Знает ли громоотвод, что сбрасывает опасный электрический заряд? Чувствует ли лейденская банка? Разве не продолжает мирно спать вольтов столб, когда сбрасывает ток? Знает ли фокус, что в нем разряжается злоба и досада четырех миллиардов?

Фред Толливер сидел, погруженный в несчастье, забыв о виолончели. Боль обмана, боль бессилия против несправедливости грызли его внутренности. Безмолвный крик его был в этот момент громче всего во всей Вселенной. Случайность. Это мог быть кто угодно – или, как сказал Честертон: «Совпадения – каламбуры Провидения».

Зазвонил телефон – он не шевельнулся, чтобы поднять трубку. Телефон прозвонил еще раз – Толливер не двинулся. Живот крутило и жгло, отчаяние в душе было как выжженная земля. Девять тысяч сверх сметы. Три тысячи семьсот в исходном контракте. Двенадцать тысяч семьсот долларов. Придется взять вторую закладную. Ремонт продлится на пять месяцев дольше оговоренных двух, за которые Слейзник обещал сделать работу. Семь месяцев грязи и штукатурной пыли, неуклюжих работяг, топающих по маленькому дому туда-сюда, оставляющих грязь, пыль и окурки.

«Мне шестьдесят два года, – подумал он в отчаянии. – Господи, я же старик. Минуту назад я был еще человеком средних лет, и вот я старик… а раньше никогда себя старым не чувствовал. Хорошо, что Бетси меня таким не видит, она бы не удержалась от слез. Эта ужасная ванная, весь этот кошмар – из-за Слейзника я стал стариком, нищим, в долгах, а как спастись – не знаю. Этот человек загубил мою жизнь, он убил меня. И я никогда не смогу поквитаться, забыть хоть на минутку… а если колени станут хуже, пойдут огромные медицинские счета, надо будет идти к специалистам… страховка ничего не покроет… и что мне делать, Господи Боже, что мне делать?»

Он был – старик, давно на пенсии и почти без сил. Он думал раньше, что средств на скромную жизнь хватит. Оказалось, что хватает лишь совсем впритык. А три года назад начались боли в коленях, и, хотя они последние полтора года не беспокоили его, он помнил, что часто падал, внезапно и неуклюже: ноги вдруг затекали так, будто он весь день сидел по-турецки. Толливер боялся слишком много думать об этой боли, будто она от этого может вернуться.

Но на самом деле он не верил, что если о чем-то думать, то оно действительно случится. От простых раздумий вещи в реальном мире не меняются.

Фред Толливер не знал о танце эмоций, о резонансе электронов. Не знал о шестидесятидвухлетнем громоотводе, через который проходят ужас и фрустрация четырех миллиардов человек, безмолвно плачущих, как плакал Фред Толливер. Потому что помощь не пришла и не придет.

Телефон продолжал звонить. Толливер не думал о боли в коленях, тревожившей его полтора года назад. Не думал, потому что не хотел, чтобы она вернулась. Она сейчас лишь едва пульсировала и пусть не будет сильнее. Он не хотел снова уколов иголок и булавок. Ему были нужны его деньги. Ему было нужно, чтобы перестала журчать вода под полом новой ванной.

Чтобы Уильям Слейзник все исправил!

Он снял трубку – телефон стал звонить слишком уж часто.

– Да?

– Мистер Толливер? Это вы?

– Да, я Фред Толливер. С кем я говорю?

– Ивлин Хенд. Вы мне не звоните по поводу моей скрипки, а она мне будет нужна в конце следующей недели…

Он совсем забыл. Из-за всех этих бед со Слейзником он совсем забыл про Ивлин Хенд и ее сломанную скрипку. А ведь она ему заплатила вперед.

– Боже мой, мисс Хенд, простите ради Бога! У меня тут ужас творится в последние месяцы. Мне один человек построил ванную для гостей, приписал к счету девять тысяч долларов, а она совсем никудышная… – Он замолчал. Он говорит что-то совершенно неуместное. Закашлявшись от смущения, он дал себе секунду собраться. – Я прошу прощения, мне очень стыдно, мисс Хенд. У меня не было возможности взяться за скрипку. Но я знаю, что она вам будет нужна через неделю, если считать с сегодняшнего дня…

– Со вчерашнего, мистер Толливер. В четверг, не в пятницу.

– Да. Да, конечно. В четверг.

Очень приятная женщина. Очень стройная, с тонкими пальцами и нежным, теплым голосом. Может быть, пригласить ее поужинать и познакомиться поближе? Ему хотелось поговорить с кем-то, особенно сейчас. Но память о Бетси всегда была с ним – тихо звучала в его голове, не смолкая, и он ничего не сказал Ивлин Хенд.

– Вы не отключились, мистер Толливер?

– А? Да. Да, конечно. Прошу меня простить. Я очень вымотался в эти дни. Займусь скрипкой прямо сейчас. Пожалуйста, не беспокойтесь.

– Но я, знаете ли, все равно обеспокоена. – Она помедлила, будто не желая продолжать. Сделала глубокий вдох. – Я же вам заплатила вперед, потому что вам, как вы сказали, нужны были деньги на материалы, и я…

Он не обиделся: он отлично ее понял. Она сказала нечто такое, что обычно посчитала бы неуместным, но сейчас она была очень встревожена и хотела выразиться настолько твердо, насколько это возможно без оскорбления.

– Я сегодня же ею займусь, мисс Хенд. Обещаю вам.

Это займет время. Инструмент был хороший – чудесный старый «Гальяно». Толливер знал, что успеет сделать работу, если возьмется за нее прямо сейчас и не будет отвлекаться.

– Спасибо, мистер Толливер, – сказала она уже мягче. – Простите, что беспокою вас, но… в общем, вы меня понимаете.

– Конечно, конечно. Не переживайте. Я вам позвоню, как только она будет готова. Уделю ей особое внимание, обещаю вам.

– Вы очень любезны.

Они попрощались, и он не стал приглашать ее на ужин, когда скрипка будет готова. Как-нибудь потом. Когда утрясется это дело с ванной.

И снова налетела бессильная ярость и боль. Этот ужасный человек, Слейзник!

Не зная о слиянии четырех миллиардов резонирующих эмоций, Фред Толливер сидел, уронив голову на руки, а электроны продолжали плясать.

Через восемь дней в запущенном переулке за заколоченным супермаркетом, который изначально был построенным в 1924 году роскошным и помпезным кинотеатром, сидел прямо на земле Уильям Слейзник, пытаясь разгрызть черствую корку, подобранную в мусорном баке. Он похудел до сорока килограммов, неделю не брился, его одежда превратилась в грязные лохмотья, туфли у него украли четыре дня назад, пока он спал возле ночлежки, глаза слезились, его терзал мучительный, оглушительный кашель. Левое предплечье, там, где царапнул штырь, покраснело и воспалилось. Он впился зубами в горбушку, понял, что не всех червей из нее вычистил, и запустил ее как камень через переулок.

Плакать он не мог – слезы кончились. Наконец пришло понимание, что спастись невозможно. На третий день он попытался связаться с Толливером, уговорить его остановиться, сказать ему, что починит ванную, построит новый дом, особняк, дворец, все, что угодно!

Только пусть это прекратится!

Ради бога!

Но его остановили. До Толливера было не добраться. В первый раз, когда он решил увидеться со стариком, его арестовала дорожная полиция, которая занесла его в списки разыскиваемых за то, что он бросил машину посреди бульвара. Слейзник смог каким-то чудом удрать.

Во второй раз на него напал питбуль, выскочивший из какого-то двора. Это нападение лишило его левой штанины ниже колена.

В третий раз он добрался до улицы, где стоял дом Толливера, но здесь его чуть не сбила гигантская грузовая машина. Он сбежал в страхе, что сейчас с неба на него рухнет самолет.

Он знал теперь, что ничего не исправить, что процесс не остановить, и он обречен.

Слейзник лежал навзничь, ожидая конца. Но все было не так просто: песнь четырех миллиардов – нескончаемая симфония невероятной сложности. Пока он лежал, в переулок вошел бандит, заметил его и вытащил из кармана бритву. Он уже был прямо над Слейзником, когда тот открыл глаза и увидел ржавое лезвие, приближающееся к его горлу. Слейзник оцепенел от ужаса и не услышал звука выстрела служебного полицейского револьвера. Бандит, умертвивший уже с десяток таких бродяг, как Слейзник, рухнул, убитый наповал.

Очнулся Слейзник в обезьяннике, увидел общество, к которому теперь был приговорен, понял, что его ждут нескончаемые годы ужаса, и начал раздирать на полосы свои обноски.

Когда пришел охранник, чтобы доставить задержанных в суд, он увидел Уильяма Слейзника на дверной решетке: его глаза были выпучены, язык вывалился изо рта обугленным листом. Непонятно, почему никто в этой клетке не крикнул, не поднял хотя бы руку, чтобы остановить Слейзника. На лице покойника застыло выражение безмолвной муки, будто в последний момент, в мгновение смерти, ему открылась вечность, полная безгласных мучений.

Источник может направить луч, но не может исцелить себя. В тот самый момент, когда умер Слейзник, Фред Толливер – так и не зная, что он сделал, – сидел у себя дома, наконец осознав, что сделал с ним Слейзник. Ему никогда не выплатить долг. Может быть, придется найти снова работу в какой-нибудь студии, но вряд ли получится заработать достаточно, чтобы спасти дом. Годы заката придется провести в какой-нибудь вонючей съемной дыре. Скромная надежда на достойный конец жизни умерла: все кончено. Было страшно даже думать об этом.

Зазвонил телефон.

Он слабой рукой снял трубку.

– Да?

Секунда тишины, потом – ледяной голос мисс Ивлин Хенд:

– Мистер Толливер, говорит Ивлин Хенд. Я вчера ждала весь день. Я не смогла принять участие в концерте. Верните, будьте добры, мою скрипку, в каком бы состоянии она ни была.

У него даже не хватило сил, чтобы вежливо ответить.

– Хорошо.

– Я хочу сообщить, что вы нанесли мне огромный вред, мистер Толливер. Вы человек очень ненадежный и коварный. Я также хочу сообщить, что я это дело так не оставлю. Вы под надуманным предлогом выманили у меня деньги, вы лишили меня редкой возможности, которая мне открывалась, и вы заставили меня страдать. За свою безответственность вы заплатите. На свете должна быть справедливость! И я любой ценой заставлю вас расплатиться за то, что вы сделали!

– Да. Да, конечно, – сказал он глухо и неразборчиво.

Толливер повесил трубку и остался сидеть.

Пели эмоции, плясали электроны, сдвинулся фокус – и снова зазвучала симфония обиды и отмщения.

Фред Толливер не притронулся к лежащей у его ног виолончели. Ему не выбраться, никогда не выбраться. Ноги начинало сводить мучительной острой болью.