Ночной мрак едва начал редеть, когда Мак заглянул в палатку. Лампа на центральном шесте еще горела. Лондон и Джим спали рядышком. Мак вошел, и Лондон тут же, дернувшись, сел на тюфяке и стал встревоженно озираться.

– Кто там?

– Я, – сказал Мак. – Только что прибыл. Как малый?

– Я дрых, – отвечал Лондон, зевая, и почесал круглую проплешину на голове.

Подойдя к спящему Джиму, Мак вгляделся в его лицо. Кожа разгладилась, нервное подрагивание мускулов прекратилось. Лицо обмякло, расслабилось.

– Он прекрасно выглядит. Хорошо отдохнул, наверно.

Лондон поднялся.

– Который час?

– Не знаю. Только-только светать начало.

– Там огонь-то развели уже?

– Заметно шевеление какое-то. И дымком древесным тянет. Правда, может, это амбар Андерсона тлеет еще.

– Я малого ни на минуту не оставлял, – сказал Лондон.

– Молодец!

– Когда ты поспать-то ляжешь?

– О, один бог знает. Да я пока и спать не хочу. Выспался хорошо прошлой ночью или позапрошлой, не помню. Кажется, будто целая неделя прошла. А Джоя мы хоронили вчера, только вчера…

Лондон опять зевнул.

– Наверно, на завтрак мясо с фасолью будет. Господи, как кофе хочется!

– А давай пойдем в город, кофейку там попьем, яичницу с ветчиной закажем…

– Ой, пошел ты к черту! Я к поварам загляну, потороплю их.

И он, еще сонный, неверным шагами вышел.

Мак подтянул ящик поближе к лампе и вынул из кармана сложенную газету. Когда он развернул ее, Джим подал голос:

– Я не спал, Мак. Где ты был?

– Ходил письмо отправить. Вот, подобрал газету на лужайке. Посмотрим, что слыхать…

– Мак, вечером я вел себя как последний дурак, да?

– Да нет, что ты, Джим? Ты классно выступил! И положил нас на обе лопатки, подчинил своей воле!

– На меня словно накатило что-то. Никогда раньше не бывало со мной такого!

– А сегодня утром как ты себя чувствуешь?

– Замечательно. Но не так, как вчера. Тогда я, кажется, корову бы мог поднять!

– Но нас-то ты поднял во всяком случае. Мы ощутили подъем! Штуку эту с двумя грузовиками ты отлично придумал. Правда, хозяину того грузовика, что баррикаду разрушить должен, вряд ли такая идея понравится. А сейчас давай узнаем, о чем там в городе толкуют. Ого! Заголовки – как на подбор! Хоть в альбом на память! Только послушай, Джим.

ЗАБАСТОВЩИКИ ЖГУТ ДОМА – УБИВАЮТ ЛЮДЕЙ!

Вчера в десять часов вечера пожаром был уничтожен находящийся в пригороде дом Уильяма Хантера. Полиция возлагает ответственность на бастующих батраков с яблоневых плантаций. Схваченный подозреваемый, совершив нападение на поймавшего его человека, бежал и скрылся. Тяжело раненный Олаф Бингем, специальный представитель с ограниченными полномочиями, вряд ли выживет.

Так. Посмотрим дальше.

Ранее тем же вечером бастующие по халатности либо из зловредного умысла сожгли амбар на ферме мистера Андерсона. Предварительно мистер Андерсон разрешил им разбить лагерь на его земле.

Ну, это очень длинно, Джим. Можешь потом прочитать, если захочешь. – Он перелистнул страницу. – Ничего себе!.. Послушай, что в редакционной статье говорится.

Мы твердо уверены, что настало время решительных действий. Если рабочие-мигранты фактически останавливают важнейшую отрасль хозяйственной деятельности долины, если бродячие сборщики фруктов, ведомые и вдохновляемые платными иностранными подстрекателями (это про нас, Джим!), разворачивают кампанию насилия и поджогов, превращая нашу мирную Америку в подобие Красной России, если автомагистрали наши отныне небезопасны для американских граждан, а дома этих граждан становятся грудами головешек, мы с полной убежденностью заявляем, что время толкает нас к действиям решительным и быстрым.

Наш округ оберегает своих обитателей, заботится о них, но забастовщики – люди пришлые. Они попирают законы, уничтожают собственность и самую жизнь. Они кормятся плодами щедрой и изобильной нашей земли, пользуются всеми ее благами, которыми снабжают их сочувствующие доброхоты. Наша газета ни сейчас, ни когда-либо ранее не признавала насилия, но если для того, чтобы справиться с этими мятежниками и убийцами, законных мер оказывается недостаточно, на помощь должны прийти возмущенные граждане.

Нам надо выгнать отсюда этих проплаченных смутьянов. Наша газета советует гражданам озаботиться источниками щедрых даров, поступающих этим зловредным смутьянам. Имеются сведения, что не далее как вчера в их лагере было зарезано три чистопородных вола.

Мак швырнул газету на землю.

– А последние строки означают, что сегодня же шайка политических активистов из пивной начнет бить стекла бедолагам, говорившим о своем желании изменить жизнь к лучшему!

Джим рывком сел в постели.

– Господи, Мак, неужели мы должны будем взять всю вину на себя?

– Всю, до последней крошки, черт возьми!

– И даже за то, что парня этого, как они говорят, убили?

– Но Сэм же это сделал. Его поймали. Ему пришлось спасаться бегством. У противника его была пушка, а у Сэма лишь его ноги.

Джим опять лег.

– Да уж, – вздохнул он. – Видел я недавно, как эти ноги умеют бегать. Но, видит бог, все это крайне неприятно. И на первый взгляд выглядит хуже некуда.

– Еще бы. Этот редактор знает толк в словах. «Платные иностранные подстрекатели»! Это я, родившийся в Миннеаполисе! Чей дед при Булл-Ран[27] воевал! Дед говорил, что ему все казалось, будто он не сражаться идет, а на бой быков собрался – казалось, пока стрелять в него не начали, конечно. Да и ты такой же иностранец, как правительство Гувера![28] К черту их, Джим! Вечная история! Только… – Он вытряхнул из кисета последние крошки табака. – …Тучи сгущаются, Джим. Не надо было Сэму устраивать этот пожар.

– Ты же сам велел ему действовать!

– Знаю. Очень я рассвирепел из-за амбара.

– И что же нам теперь делать?

– Действовать и только действовать. Мы бросим на скэбов наши грузовики и будем продолжать битву столько, сколько сможем выдержать, а после смоемся, если удастся. Страшно тебе, Джим?

– Н-нет.

– Тучи над нами и вправду сгущаются. Я это прямо чувствую в воздухе.

Поднявшись с ящика, он подошел к тюфяку, сел.

– Может, это оттого, что я не спал ночью. На обратном пути из города мне под каждым деревом мерещились люди, что меня выслеживают. И в такой страх я впал, что, казалось, шелохнись поблизости мышка, и я наутек пущусь.

– Ты совсем из сил выбился, – мягко произнес Джим. – Может, от меня была бы здесь польза, не случись эта беда с плечом. А так я просто лежу и только мешаю всем.

– Ничего себе помеха! – воскликнул Мак. – Да всякий раз, как я унываю, ты мне градус повышаешь, взбадриваешь меня, а сегодня утром, мальчик мой, мне это ох как нужно! У меня все кишки дрожат. Выпил бы, если б удалось достать спиртное.

– Поешь и придешь в норму.

– Я Гарри Нилсону написал, – продолжал Мак, – сообщил, что помощь нам требуется – людьми и припасами. Но боюсь, что слишком поздно. – Он бросил на Джима странный взгляд. – Слушай, Джим. Я там ночью Дика разыскал. И вот теперь слушай особенно внимательно. Помнишь, как мы в первый раз сюда шли?

– Ну конечно.

– Помнишь, как влево забирали на мосту и потом в заросли?

– Ну да.

– Ты слушай, слушай. Если начнется здесь заваруха и нас разбросает в разные стороны, отправляйся к тому мосту и нырни под него. Там, со стороны, противоположной от города, увидишь кучу сухих ивовых ветвей. Разбросай ветви. Под ними будет вход в глубокую пещеру. Лезь туда и не забудь, когда влезешь, опять прикрыть вход ветками. Ты сможешь пролезть туда футов на пятнадцать, ясно? Дик сейчас запасает там одеяла и консервы. Если дела у нас совсем плохи будут, беги туда и жди меня день-другой. Если не появлюсь, будешь знать, что со мной что-то случилось. Тогда возвращайся в город и ночью уезжай прочь из этой долины. У них на нас нет ничего, что тянет больше чем на шесть месяцев, если только на нас не повесят и вчерашнее убийство парня этого. Но не думаю, чтобы они на это решились, если не хотят скандала. В случае огласки необходимые действия предпримет МЗТ[29], разнесется история о том, как Джоя застрелили из засады. Ты все запомнил, Джим? Добирайся туда и жди пару-тройку дней. Такое убежище им, как я думаю, не раскопать.

– Что такое ты узнал, Мак? – спросил Джим. – Ты, по-моему, что-то скрываешь.

– Ничегошеньки я не узнал, – отвечал Мак. – Просто у меня чувство, что тучи сгущаются и эта наша акция подходит к концу. Прошлой ночью многие сбежали, в основном семейные – с женами и детьми. Лондон, тот молодец. Скоро наверняка в партию вступит. Остальным же я не доверил бы и гроша ломаного. Они так нервничают, что и сами могут нас прирезать, если что.

– Ты тоже нервничаешь, Мак. Успокойся. – Джим встал – сначала на колени, а потом очень осторожно поднялся во весь рост. Двигался он медленно, словно прислушиваясь к боли. Мак с тревогой следил за ним.

– Все отлично, – успокоил его Джим. – Плечо немного одеревенело, но чувствую я себя хорошо. Даже голова не кружится. Сегодня надо мне будет выйти – пройтись.

– Тебе повязку сменить надо, – заметил Мак.

– О, это… Ну да. А что док? Так и не вернулся?

– Нет. Видно, попался. Такой хороший парень был…

– Был?

– Нет. Надеюсь, что не в этом смысле. Может, изобьют его только, и все. Но сколько наших парней вот так исчезают, и больше от них ни слуху ни духу.

– Но ты очень хорошее влияние на всех оказываешь, – сказал Джим.

– Знаю. Если бы я не был уверен, что ты это выдержишь, я бы заткнулся и держал все в себе. Но ведь хочется облегчить душу. И чашечку кофе ужасно хочется, прямо до слез. Как вспомнишь, как пили мы его в городе. По три чашки, если хочешь. Все, что душе угодно.

– Наверно, малость всей этой роскоши тебе бы не повредила, – жестко произнес Джим. – Но сейчас соберись-ка ты лучше. Уж слишком ты себя жалеешь.

Лицо у Мака посуровело:

– Ладно, малыш. Хочешь выйти? А идти-то можешь?

– Конечно, могу.

– Ну, тогда задуй лампу. Пойдем, разведаем насчет фасоли с говядиной.

Заскрежетала защитная штора, которую поднял Джим. В палатку хлынул утренний свет, серый, как разведенные чернила. Джим приподнял полотнища входа и подвязал их.

– Пусть проветрится хорошенько, – сказал он. – Это укрепляет. Хорошо бы и помыться всей нашей честной компании.

Мак согласился с ним.

– Постараюсь ведро теплой воды раздобыть, и мы, когда поедим, губкой оботремся.

На небе занимался рассвет. На востоке деревья еще чернели на фоне посветлевшего неба, и стая ворон, потянувшихся к востоку, казалась выгравированной на нем. Под деревьями еще гнездился сумрак, и земля была темной, словно проникаться светом умела лишь постепенно. Насколько можно было судить, охрана больше не прохаживалась взад-вперед. Усталые люди стояли кучками, руки в карманах, куртки застегнуты по самое горло, воротники подняты. Голоса звучали тихо и монотонно. Так говорят люди, когда разговоры ведутся, только чтоб не уснуть.

По пути на кухню Мак с Джимом подошли к одной такой кучке.

– Ночью были какие-нибудь происшествия? – спросил Мак.

Разговор замер. Обращенные на него глаза патрульных были красными от усталости.

– Ничего такого не было, друг! Фрэнк, правда, говорил, что чудилось ему, будто кто-то ходит всю ночь вокруг лагеря. Мне тоже все казалось, что крадется кто-то. Но слышать мы ничего не слышали. Мы по двое обход делали.

Мак рассмеялся, и громкий этот звук словно взрезал воздух.

– Я в армии служил, – сказал он. – Тренировали нас в Техасе. Так когда я в карауле стоял, мне все казалось, что немцы меня окружили и шепчутся по-немецки.

Посмеялись – тихо, невесело.

Один из патрульных сказал:

– Лондон говорил, что сегодня нам отоспаться дозволено. Вот кусну чего-нибудь, и сразу на боковую.

– И я на боковую. Замерз – сил нет. Все тело чешется, иголками свербит. Что тебе наркоман, когда ему ширнуться охота. Видали, как их корежит, когда им ширнуться охота? Смех один…

– Так чего ж ты к печкам не идешь – согреться? – спросил Мак.

– Мы как раз и собирались.

– Я в сортир, Мак, – сказал Джим. – Встретимся у кухни.

И он побрел между двух рядов палаток – каждая из них казалась последним прибежищем тьмы. Из некоторых несся храп, в других у входа на животе лежали люди. Высунув голову, они встречали утро, а в глазах их еще застыла сонная отрешенность. Джим шел между рядов, а из палаток на воздух вылезали мужчины – ссутулившись, нахохленные от холода. Сварливый женский голос перечислял обиды:

– Не хочу я оставаться в этой помойке! У меня шишка в желудке, большая, как кулак. Что мы здесь высиживаем, чего ждем? Рак у меня, это точно. Мне гадалка два года как рак нагадала. Говорила, что обязательно рак будет, если не остерегусь. Что у таких, как я, рак как раз и случается. А тут – спишь на земле, ешь всякую дрянь!

Ответом женщине было невнятное бормотание.

Проходя мимо другой палатки, Джим увидел, как из нее высунулась всклокоченная голова.

– Давай по-быстрому, паренек! Он ушел!

– Не могу, – отвечал Джим.

Еще через две палатки из одеял выкарабкался человек.

– Часы есть, дружок?

– Нет. Сейчас шесть с небольшим, должно быть.

– Я слыхал, как она тебя зазывала. Повезло, что не повелся на нее, черт возьми! От нее в лагере бед больше, чем от скэбов. Гнать ее надо взашей, вот что! Из-за нее драки постоянные. Огонь-то там развели?

– Да, – ответил Джим. Он прошел вдоль всей дорожки туда, где в пятнадцати ядрах от палаток на открытой площадке стояла четырехугольная брезентовая выгородка. Внутри находилась подпертая с двух концов доска два на четыре, сооруженная над ямой. На доске могли уместиться трое. Джим поднял коробку с хлорной известью, потряс ее, но она оказалась пуста. На доске, сгорбившись, сидел мужчина.

– Надо что-то делать с этим, – сказал он. – Куда, черт побери, доктор смотрит? Со вчерашнего дня он как в воду канул.

– Может, нам туда земли покидать, – сказал Джим. – Лучше будет.

– Не мое это дело. Доктор должен позаботиться об этом. Ребята ж заболеть могут.

– Ребята вроде тебя, которым пальцем пошевелить лень, пускай болеют! – зло заметил Джим и краем ботинка подпихнул в дыру немного земли.

– Умничаешь, сопляк, да? – возмутился мужчина. – А ты поживи здесь чуток, помучайся, тогда, может, узнаешь, что к чему.

– Я и так знаю достаточно, чтобы понять, что ты ленивая скотина.

– Вот подожди, пока я штаны подниму, и я покажу тебе, кто из нас ленивая скотина.

Джим потупился.

– Не могу я с тобой драться. У меня плечо прострелено.

– Ну, конечно! Знаешь, что порядочный человек тебя не побьет, и обзываешься! Дождетесь вы, сопляки паршивые…

– Я не хотел обзывать вас, мистер, – произнес Джим как можно спокойнее. – И драться с вами не собирался. У нас поводов драться хватает и без того, чтобы мутузить друг друга.

– Вот это уже другой разговор, – смягчился мужчина. – Я помогу тебе землицы подсыпать, когда закончу. И что слышно-то, какие новости на сегодняшний день? Знаешь?

– Мы сейчас… – начал было Джим, но тут же осекся, опомнившись. – Да не знаю я ни черта! Наверно, Лондон расскажет, когда сможет.

– Пока что Лондон ничего такого не сделал, – заметил мужчина. – Эй, слышь, ты к середине-то так близко не садись. Сломаешь доску! Подвинься к краю. Лондон вообще ничего не делает. Ходит с гордым видом, и все! Знаешь, что парень один мне сказал? Что у Лондона в палатке ящиков с консервами – навалом! Все, чего душе угодно, – и тушенка, и сардины, и персики консервированные. Есть, что простые трудяги едят, он не станет, не на того напали! Он же такой замечательный, лучше всех!

– Но это вранье собачье, черт возьми! – воскликнул Джим.

– Опять умничаешь, да? Полно работяг видели эти консервы! Почем ты знаешь, что это вранье?

– Потому что был в той палатке. Он меня ночевать в палатку свою пустил как раненого. Там у него тюфяк старый и два пустых ящика, а больше ничего.

– Ну а сколько парней говорили, что там и банки консервные с персиками, и сардины. Вчера ночью некоторые хотели даже взять палатку штурмом и грабануть провизию.

Джим усмехнулся с безнадежным видом.

– О господи, что за свиньи люди! Хорошего человека заклевать готовы!

– Опять ты обзываешься, ребят оскорбляешь. Подожди, вот поправишься, и проучат тебя, умника!

Джим поднялся, застегнул пуговицы на джинсах и вышел. Короткие трубы печек-времянок уже дымились клубами серого дыма и испускали столбы белого пара, и все это выше, на высоте метров пятьдесят, сливалось в единое грибообразное облако. Небо на востоке было теперь ярко-желтым, а над головой – желтовато-голубым. Из палаток спешили люди. Тишину сменили шелест шагов, голоса, человеческое движение.

Возле одной из палаток темноволосая женщина медленными размашистыми движениями расчесывала волосы. Голова ее была запрокинута, и шея казалась очень белой. При виде проходившего мимо Джима женщина улыбнулась приветливой улыбкой и, не прерывая расчесывания, сказала: «Доброе утро». Джим остановился. «Нет, – добавила женщина. – Только “доброе утро”»!

– Вы все вокруг делаете добрым, – ответил Джим.

На секунду он задержал взгляд на белой шее, четко очерченной линии рта.

– Тогда еще раз – доброе утро, – произнес он и увидел, как губы ее сложились в чудесную, полную глубокого понимания улыбку. И когда из палатки, мимо которой он проходил, опять высунулась всклокоченная голова и хриплый голос повторил свое: «Давай по-быстрому, он сейчас ушел», – Джим, едва взглянув и ничего не ответив, лишь ускорил шаг.

Вокруг старых печек-времянок собирались люди. Они тянули руки к теплу и терпеливо ждали, когда разогреется в больших котлах фасоль с говядиной. Джим подошел к бочке с водой, жестяным тазом зачерпнул воды. Холодной водой плеснул в лицо, смочил волосы и без мыла вымыл руки. Стирать с лица водяные капли он не стал.

Мак, заметив его, подошел и протянул ему жестянку.

– Я ополоснул ее, – сказал он. – Что это с тобой, Джим? У тебя такой довольный вид, будто тебя долго щекотали.

– Я встретил женщину и…

– Как это ты сумел? Времени же не было…

– Я ее только встретил, – прервал его Джим. – Она расчесывала волосы гребнем. Странная вещь: иногда самая обычная ситуация почему-то кажется чудесной и остается в памяти на всю жизнь.

– Если бы я встретил неуродливую женщину, то просто обезумел бы, – сказал Мак.

Джим опустил взгляд в свою пустую жестянку.

– Она голову запрокинула и расчесывалась… И улыбка у нее такая была удивительная… Знаешь, Мак, моя мать была католичкой. В церковь по воскресеньям она не ходила, потому что мой старик ненавидел все эти церкви не меньше нашего. Но иногда в середине недели, когда старик бывал на работе, ей все-таки удавалось сходить в церковь. Мальчишкой и я иногда с ней ходил. Вот улыбка той женщины – почему я тебе это и рассказываю – была, как у Марии в церкви, такая же приветливая, понимающая и в то же время сдержанная, уверенная. Я однажды спросил мать, почему Мария улыбается такой улыбкой? И мать ответила: «Потому что Она на Небе». Думаю, мать немного завидовала Марии. – И он продолжал, путаясь, запинаясь: – А был случай, когда я раз в церкви сидел и глядел на Марию и вдруг увидел над ее головой в воздухе кольцо такое из звездочек маленьких, и кружатся они, кружатся, как птички. На самом деле я это видел, вправду это было, вот что я хочу сказать. Я не шучу, Мак. И никакая это не религия, а то, что, я думаю, в книжках, которые я читал, зовется, по-моему, исполнением собственного желания. И я видел эти звездочки. Точно – видел! И таким счастливым это меня сделало. Мой старик рассердился бы, если б узнал. У него не было твердых взглядов. Да и какие взгляды могли у него быть…

– Из тебя выйдет прекрасный оратор, Джим. Ты говоришь таким убедительным тоном. Господи, у меня даже явилась сейчас мысль, как чудесно было бы посидеть в церкви. Чудесно, представляешь? Вот что делает хороший оратор! Если ты сможешь, говоря, убеждать людей переходить на нашу сторону, это будет хорошо и ценно.

Он снял с гвоздя на бочке с водой висевшую там маленькую кружку, зачерпнул воды, выпил.

– Подойдем посмотрим, как там варево наше мясное. Горячее ли.

Люди двигались цепочкой, и когда подходила их очередь, повара накладывали им в их посудину фасоль и куски мяса. Мак и Джим встали в конец цепочки и в свой черед приблизились к котлам.

– Здесь вся еда? – спросил Мак у одного из поваров.

– Мяса и фасоли осталось еще на одну еду. А вот соль закончилась. Нам надо еще соли.

Они отошли, жуя на ходу. Солнечный луч, мелькнув над яблонями, упал на землю, осветив поляну и палатки, которые на солнце выглядели теперь не так убого. Лондон беседовал с группой мужчин, стоявших перед строем старых машин.

– Давай посмотрим, что там такое, – предложил Мак.

Они направились к дороге, где и были выставлены машины. Радиаторы покрывал легкий слой ржавчины, у некоторых были спущены шины, и у всех без исключения вид был такой, будто простояли они здесь целую вечность.

Лондон приветственно взмахнул рукой:

– Здорово, Мак! Ты как, Джим?

– Отлично, – ответил Джим.

– Вот, смотрим с парнями колымаги эти. Разобраться хотим, какие выслать можно против скэбов. Все они, если честно, слова доброго не стоят.

– И много машин ты планируешь выслать?

– Пар пять. Они парами пойдут, так что если одна застопорит, другая заберет парней с нее – и вперед! – Он ткнул пальцем в конец ряда. – Вот тот старый «хадсон» еще ничего. Пять «доджей» четырехцилиндровых. Эти звери на брюхе поползут, если им шины выбить… Мой автомобиль тоже сгодится. Бегает пока, голубчик. Так. Посмотрим еще. Нет, с закрытым кузовом нам не надо: из такого камня не бросишь… Вот эта, тупорылая. Думаешь, она на ходу, еще бегает?

Вперед выступил человек:

– Бегает, да еще как бегает! Я на ней через всю Луизиану проехал. Зима, да еще горы, а ей хоть бы что, даже мотор не перегрелся!

Они прошли вдоль ряда, выбирая из никуда не годных те, что могли послужить задуманному.

– Эти парни – командиры отрядов, – объяснил Лондон. – Я каждому из них выдам по машине под его ответственность. А они уж пусть подберут себе людей, пять-шесть на машину. Тех, кому доверять можно. И чтобы побоевитее были. Ясно?

– На слух – просто роскошно, – усмехнулся Мак. – Не представляю, кто бы мог их остановить.

Один из мужчин резко повернулся к нему:

– Еще не родился тот, кто нас остановит!

– Силы так и кипят в тебе, да?

– А ты проверь, если хочешь. Тогда и увидишь.

– Мы пройдемся чуток по округе, Лондон, – сказал Мак.

– О, подожди минутку. От Андерсона ребята только что вернулись. Говорят, Андерсон всю ночь клял их на чем свет стоит. А утром в город двинул, все еще ругаясь.

– Ну, этого следовало ожидать. Как там Эл?

– Эл?

– Ну, сын его. Пострадавший.

– Ребята в дом заходили, видели его. Он хотел в лагерь к нам переехать, но они не решились его с места стронуть. Двое из них с ним остались.

Лондон подошел совсем близко и, понизив голос, чтобы другие не услышали, спросил:

– Куда, ты думаешь, Андерсон направился, а, Мак?

– Думаю, жалобу подавать в город поехал, просить, чтобы нас отсюда взашей выперли. Наверно, заявит, что мы его амбар сожгли. Он так напуган, что готов на все, лишь бы поладить с другой стороной.

– Угу. Считаешь, мы сможем здесь драться?

– Я расскажу тебе, как, мне кажется, это будет. Думаю, поначалу они пошлют группу – попробовать взять нас на испуг, чтобы мы отсюда смылись. Но мы выстоим. Тогда они на нас уже толпу науськают. Тут надо будет смотреть на настроение наших ребят. Если они озлятся, взбесятся, тогда мы будем драться. Ну а если струсят, мы постараемся убраться отсюда. – Он похлопал Лондона по плечу: – Коли так обернется дело, тебе, и мне, и Джиму придется удариться в бега – бежать быстро и подальше. Когда толпа жаждет крови, то ей безразлично, кто будет жертвой.

– Слейте все топливо из баков, – приказал Лондон своим командирам, – и заправьте машины, которые мы отобрали. Запустите стартеры и проверьте, все ли в порядке, но не газуйте без нужды. – Он вновь повернулся к Маку с Джимом: – Пойду пройдусь. Надо обсудить детали. Как тебе наши ребята? Те, кого я старшими на колымаги поставил, к драке готовы. А об остальных что думаешь?

– Если бы я мог заранее знать, как поведет себя та или иная группа, я бы давно уж президентом был! Но кое-что мне все же известно. Запах крови, по-моему, людей раззадоривает. Дай им убить кого-нибудь, пусть даже кошку, и их потянет убивать еще и еще. Если будет драка и наши ребята прольют первую кровь, завяжется настоящее сражение. Ну а если первая жертва будет с нашей стороны, не удивлюсь, если наши полезут на деревья.

– Верно, – согласился Лондон. – Возьми одного кого-нибудь, парня, которого ты хорошо знаешь, и ты всегда будешь знать, как он себя поведет, а если таких, как он, будет уже десять человек, то один черт будет знать, что они могут вытворить! Ну а планы-то у тебя какие? Ждать, а там смотря по обстоятельствам?

– Именно, – ответил Мак. – Если привык иметь дело с толпой, то можешь все-таки хоть на шаг, но что-то предугадать. Нюхом чувствуешь это в воздухе. И помни: если наши дрогнут и сломаются, беги, прячься, укройся под чем-нибудь и сиди тихо. Вот слушай: под мостом, что на Торгас-ривер, есть яма вырытая, сухими ивовыми ветками заваленная. Там еда припасена, одеяла. Туда и беги. На долгую ярость толпа не способна. А когда в город попадешь, отправляйся на Сентрал-авеню, сорок два. Скажешь, что от меня.

– Хорошо бы можно было как-нибудь и Лайзу с парнем вызволить. Не хочу, чтобы они пострадали.

– Вы так говорите, будто полностью уверены, что так оно и будет, – вмешался Джим. – Ведь пока еще ничего не произошло и, возможно, не произойдет. Может, Андерсон в город к кому-нибудь в гости отправился!

– Понимаю, что выгляжу паникером, – признал Мак, словно оправдываясь. – Может, и не произойдет. Только Лондон – человек ценный. Нужный нам человек. Не хотелось бы мне, чтоб погибали наши сезонники. Они хорошие парни. Но Лондон нам нужен. Он один стоит всей забастовки.

Казалось, Лондону эти слова доставили удовольствие.

– Ты много раз в забастовках участвовал, Мак. Скажи, всегда они так проходят?

– Да нет, черт возьми. Но здесь, в этом месте, хозяева отлично спелись. Собрались, сорганизовались. Другие рабочие нас не поддержали, не присоединились к нам. Нам перекрыли поставки еды, голодом морят. Если первую группу остановят, мы огребем по полной. Но ты ведь не поедешь с ребятами, правда же, Лондон?

– Поеду, конечно. Я же еще ни разу не бывал в драке.

– Не советую я тебе это делать, – сказал Мак. – Ты нам можешь понадобиться здесь. Они сегодня попытаются всеми правдами и неправдами вытурить нас отсюда. Без тебя ребята могут испугаться и побежать. Ты же все еще здешний главарь, Лондон. Командующий. А командующему полагается быть в центре самой большой группы и оставаться там до последнего. Пойдем, скомандуем, чтобы машины начинали движение, хорошо? Скэбов набралось полно, и они уже приступили к работе.

Лондон развернулся и поспешил назад к машинам.

– Давайте, ребята! Поторапливайтесь! Пора!

Командиры отрядов затрусили к палаткам – звать свои подразделения. Люди выходили, запасаясь камнями и палками. Мелькали и ножи. Отряды провожала целая толпа. Люди стояли на обочине дороги, шумя, громко разговаривая, давая советы.

– Покажи им, что почем, Джо!

– Проломи им башку!

Заработали, преодолевая возраст, двигатели. Отобранные люди влезли в грузовики, заняли места. Лондон поднял вверх руки, жестом прекращая шум, и крикнул:

– Три пары пойдут в эту сторону, две – в другую!

На малой скорости машины переползли через придорожную канаву и встали в ряд на дороге. Участники акции, приподнявшись, энергично махали шляпами, потрясали кулаками и яростно рассекали воздух палками и дубинками. Машины медленно двинулись в двух направлениях, а толпа оставшихся в лагере кричала им вслед.

Когда машины уехали, крики мгновенно прекратились. Люди стояли в замешательстве и смущении. Они глядели в даль, куда устремились машины, и видели, как те исчезли из виду. Мак и Лондон с Джимом дружно побрели обратно в лагерь.

– Надеюсь, они сумеют нанести хоть какой-то ущерб, – произнес Мак. – Если страдать будем только мы и никто, кроме нас, то долго нам не продержаться. Идем, Джим. Пойдем, глянем, как там старик Дэн. А после, может, возьмем с собой пару-тройку ребят и попробуем навестить Эла. Я ему обязан, и надо бы его подбодрить.

– Пойду воды раздобуду, – сказал Лондон. – В бочке воды почти не осталось.

Джим первым достиг палатки лазарета. Полотнища входа были раздвинуты и подвязаны, чтобы впустить в палатку утренние лучи. Дэн лежал, омываемый солнцем. Лицо его было прозрачно-белым, будто восковым, на щеках вздулись темные вены.

– Как чувствуешь себя, Дэн? – спросил Джим.

Старик слабо пробурчал что-то невнятное.

– Что ты говоришь? – Мак наклонился над Дэном, вслушиваясь.

На этот раз губы старика с трудом выговорили:

– Мне есть не дали.

– Ах ты бедняга, – всполошился Джим. – Я принесу тебе чего-нибудь.

На выходе он замер.

– Мак! – крикнул он. – Они возвращаются.

Со стороны города подъехали четыре машины. Подъехали и встали на дороге. Примчавшийся Лондон протолкался через толпу.

– Какого черта! Что случилось?

Водитель первой машины глуповато улыбнулся.

– Мы не смогли прорваться. – И он снова улыбнулся. – Там баррикада посередь дороги.

– Я же, по-моему, велел вам разрушить баррикаду, если она там будет!

– Ты не понял, – уныло пояснил водитель. – Перед нами две машины шли. Мы подъехали к баррикаде, а там, за нею, человек двадцать с пушками. – Он нервно проглотил комок в горле. – Парень со звездой влез на баррикаду и говорит: «Пикетировать в нашем округе противозаконно. Поворачивайте назад!» Старый «хадсон» поехал было в объезд и сковырнулся в канаву. Ребята из него так и посыпались. Они, как ты и велел, в тупорылую тут же взобрались.

Люди рядом с водителем с важностью кивали, подтверждая его слова.

– Продолжай, – голос Лондона звучал теперь тихо, подавленно.

– И тупорылая попробовала вдарить по баррикаде. И как только она двинулась, парни за баррикадой пустили слезоточивый газ и принялись стрелять по шинам тупорылой. Наши ребята кашлять начали. Столько газу было, что глаза не видели ничего. Те парни противогазы нацепили и наступают, а в руках у них – наручники. – Он снова улыбнулся. – Ну, мы и повернули назад. Что мы могли? У нас даже и камней порядочных не было, чтобы бросать. Тех ребят, что в тупорылой были, они всех похватали. Господи, в жизни я столько газа не видел!

Он поднял взгляд.

– Там и вторая группа едет, – с безнадежным видом произнес он. – Наверно, они с обеих концов дорогу перекрыли.

Толпа исторгла вздох – долгий, странный. Некоторые, повернувшись, медленно побрели к палаткам, волоча ноги, опустив головы, словно погруженные в невеселые мысли.

Лондон повернулся к Маку. Вид у того был озадаченный.

– Как думаешь, может, машинам стоит через сад попробовать проехать, по бездорожью? Ведь дороги-то все могут оказаться перекрыты, – предложил Мак.

Лондон покачал головой:

– Слякотно слишком. Машина и десяти футов не пройдет, как в грязи застрянет.

Мак вспрыгнул на подножку одной из машин.

– Слушайте, ребята! – крикнул он. – Нам остается единственный способ прорваться. Давайте всем скопом отправимся и снесем эти баррикады! Не имеют они права нас запирать здесь, и будь они все прокляты!

Он сделал паузу, ожидая какого-нибудь отклика, оживления. Но люди отводили глаза, и каждый ждал, что ответит кто-нибудь другой.

Наконец кто-то один произнес:

– Нам драться нечем, мистер. Голыми руками газ и пушки не победить. Дайте нам ружья, тогда поборемся.

Слова эти вызвали у Мака ярость.

– Они убивают наших парней, сжигают дома и строения наших друзей, а вы не хотите драться! Даже крыса паршивая, попав в капкан, и та борется!

Безнадежность повисла в воздухе, подобно слезоточивому газу.

– Не можем мы, мистер, драться с газом и пушками голыми руками! – повторил все тот же мужчина.

От ярости голос у Мака срывался.

– А со мной драться голыми руками вы, сволочи трусливые, сможете? – Губы его беспомощно дрожали. – Вот и пробуй вам помочь, пробуй сделать для вас что-нибудь… – Он осекся.

Лондон потянулся к Маку и стащил его с подножки. Глаза у Мака сверкнули безумным блеском. Он попытался вырваться.

– Убью этих подонков трусливых! – вопил он.

Джим вспрыгнул на подножку с другой стороны и взял Мака за другую руку.

– Мак, – успокаивал он. – Мак… Ради бога, ты сам не знаешь, что несешь!

Подхватив Мака с двух сторон, Лондон и Джим повели его сквозь толпу. Люди стыдливо опускали головы, не смея глядеть им в лицо, и перешептывались, втихомолку повторяя: «Голыми руками пушки и газ не победить».

Участники акции молча спрыгнули на землю из своих машин, оставив их на дороге.

Мак обмяк и, больше не сопротивляясь, позволил увести себя в палатку Лондона и усадить там на тюфяк. Джим смочил тряпку водой из ведра и хотел умыть ему лицо, но Мак отнял у него тряпку и умылся собственноручно.

– Я в порядке, – тихо произнес он. – Не гожусь я никуда. Гнать меня из партии надо.

– Ты ж не спал совсем, – возразил Джим.

– Знаю. Но дело не в этом. Они сами не хотят себе помочь. А я ведь видел, как люди безоружные на пулеметный огонь шли. А эти сегодня с горсточкой зеленых помощников шерифа не хотят сразиться! Испугались до смерти! – И он продолжил: – Знаешь, Джим, я не лучше их. Надо было мне голову включить. Когда я прыгнул на подножку, то всего лишь подзадорить их хотел, но это проклятое трусливое стадо овец меня взбесило… Нельзя было впадать в неистовство, не имел я права на это. И выгнать меня надо из партии взашей.

– Я и сам часто в бешенство впадаю, – сочувственно произнес Лондон.

Мак разглядывал свои пальцы.

– Бежать бы отсюда без оглядки, – горестно заметил он. – В стог сена заползти и уснуть там, и пропади они пропадом, вся эта шайка.

– Вот отдохнешь ты, – сказал Джим, – и к тебе вернутся силы. Ляг и постарайся уснуть, Мак. Мы позовем тебя, если ты понадобишься, правда, Лондон?

– Конечно, – сказал Лондон. – Ты ляг и вытяни ноги. Сейчас ты ничего сделать не можешь. Пойду с командирами отрядов переговорю. Может, подберем несколько смелых ребят – пробраться и глянуть на эти баррикады.

– Боюсь, что на этот раз они приперли-таки нас к стенке, – сказал Мак. – Сумели напугать наших еще до того, как те выступили. – Он лег на тюфяк. – Что им нужно, так это кровь, – пробурчал он себе под нос. – Толпе надо кого-то растерзать… О господи, как же это меня угораздило все испортить с самого начала! – Он закрыл глаза и тут же снова их открыл. – Слушайте, очень скоро они к нам заявятся – шериф или еще кто-нибудь. Не робейте и разбудите меня. Не давайте им спуску ни в чем и меня призовите на помощь.

Он потянулся по-кошачьи и, уткнувшись головой себе в руки, задышал размеренно и ровно.

Солнце погрузило в тень распорочные веревки палатки и нарисовало квадратик света на убитой шагами земле возле распахнутого входа.

Джим и Лондон потихоньку вышли.

– Бедный парень, – заметил Лондон. – Соснуть ему надо. Никогда не видел еще, чтобы настолько не хватало сна человеку! Говорят, копы иногда так делают: не дают спать задержанному, и тот с ума сходит.

– Проснется и будет как новенький, – сказал Джим. – Господи, я ведь обещал Дэну принести ему поесть чего-нибудь, а тут как раз машины эти приехали. Надо сейчас ему еды принести.

– А я пойду Лайзу повидаю. Может, она согласится поухаживать за старым греховодником.

Джим направился к печкам, зачерпнул там фасоли в жестянку и понес еду в больничную палатку. Слонявшиеся без дела люди собирались в кучки. Джим заглянул в палатку. Треугольник солнечного света стал короче и, переместившись, погрузил койку Дэна в тень. Старый Дэн лежал с закрытыми глазами и медленно, слабо дышал.

Странный затхлый гнилостный запах заполнял палатку – запах искалеченной, медленно умирающей плоти. Джим склонился над койкой:

– Дэн, я принес тебе поесть.

Дэн медленно разомкнул веки.

– Не хочу я ничего. Жевать сил нет.

– Надо поесть, Дэн. Без еды не поправишься. Слушай, я тебе под голову подушку подложу и покормлю тебя.

– Не хочу я поправляться. – Голос у Дэна был тягучим, медлительным. – Хочу лежать здесь и больше ничего. Я лесорубом-верховым был – верхушки срубал. – Глаза его вновь закрылись. – Лезешь по стволу все вверх, а внизу малые деревья остаются, лес второго, третьего сорта. А ты закрепляешь на себе пояс безопасности…

Он глубоко вздохнул и перешел на невнятный шепот. Пятно солнечного света заслонила чья-то тень. Джим поднял глаза.

При входе в палатку стояла Лайза с завернутым в платок ребенком на руках.

– Мне с ребенком одним хлопот хватает, а он говорит, чтобы пришла сюда и за каким-то стариком смотрела…

– Ш-ш!.. – прервал ее Джим и поднялся с койки, чтобы Лайзе было видно осунувшееся, со впалыми щеками лицо Дэна.

Она скользнула внутрь и присела на свободную койку.

– О-о, я не знала… А что вы хотите, чтобы я делала?

– Ничего. Только чтобы побыла с ним.

– Не люблю я таких. Запах у них особый. Знаю я этот запах! – Она нервно поежилась и прикрыла платком круглое личико ребенка, словно оберегая его от этого запаха.

– Ш-ш… – зашипел Джим. – Может, он еще оклемается.

– С таким-то запахом? Нет! Я знаю этот запах. Если так пахнет, значит, часть его уже умерла.

– Вот несчастный! – воскликнул Джим, и немудрящие эти слова чем-то тронули девушку.

Глаза у Лайзы наполнились слезами.

– Я останусь. Побуду здесь. Видала такое и раньше. Вреда от такого никому не бывает.

Джим сел возле нее.

– Мне хорошо с тобой рядом, – ласково произнес он.

– Не надо этого всего.

– Хорошо. Не буду. Я только удивился, почему рядом с тобой так тепло.

– Потому что и мне не холодно.

Глядя в сторону, он сказал:

– Я хочу поговорить с тобой, Лайза. Ты не поймешь, но это не важно. Совсем не важно, ни чуточки. Все рушится и разлетается. Но это лишь маленькая часть целого. И это ничего, Лайза. Ни ты, ни я, если брать все это в целом, большого значения не имеем. Понимаешь, Лайза? Я это сам себе говорю, но сознаю яснее, когда ты меня слушаешь. Ты догадываешься, о чем я говорю, да, Лайза?

Он увидел, как лицо ее от шеи вверх заливает краска.

– У меня ребенок новорожденный, – сказала она. – А потом, я не такая. – Она взглянула на него, и в глазах у нее был стыд. – Не говори таких слов. И брось ты этот тон, – умоляюще добавила она. – Ты ведь знаешь, что я не такая!

Джим протянул руку, чтобы погладить ее по голове, но она отпрянула от него.

– Нет!

Он встал.

– Не обижай старика. Ясно? Вода и ложка на столе. Давай ему пить понемножку время от времени.

Он вдруг вскинул голову, напряженно вслушиваясь в гул голосов в лагере, постепенно нараставший шум. А потом поверх басовитого гула вверх взвился и тут же сердито упал чей-то страстный выкрик.

– Мне пора, – сказал Джим. – Береги его. – И поспешил прочь.

Возле кухонных печек теснились люди, облепившие некий предмет в центре. Лица у людей были сосредоточены, обращены внутрь. Сердитый голос исходил из центра. Вглядевшись, Джим понял, что толпа перемещается, влекомая к пустому маленькому возвышению, помосту, сооруженному для похорон Джоя. Толпа двигалась к помосту и, достигнув, обтекала его со всех сторон. Но какой-то человек, вдруг вырвавшись из толпы, вскочил на помост. Джим подбежал к собравшимся. Теперь он видел четко. На помосте стоял Берке, хмурый и злобный. Он бурно жестикулировал, а голос его гремел над головами толпившихся внизу. Джим заметил Лондона, примчавшегося со стороны дороги.

Берке ухватился за поручень перекладины.

– Вот и он наконец, – выкрикнул Берке. – Полюбуйтесь на него! Это тот парень, от которого вся порча пошла! Чем, черт возьми, он тут у нас занимался? Сидел себе, посиживал в своей палатке, жрал персики консервированные, когда мы мокли под дождем и питались дрянью, от которой и свинья рыло воротит!

Лондон даже рот открыл от изумления.

– Что здесь происходит? – рявкнул он.

Берке перегнулся через поручень.

– Я скажу тебе, что происходит! Происходит то, что мы хотим над нами другого старшего. Такого, который не станет нас продавать за банки с консервами!

Лицо у Лондона побелело, плечи напряглись. Он с ревом ринулся в податливо расступавшуюся перед ним массу людей; расшвыривая замешкавшихся направо и налево, буравя собой толпу. Пробравшись к помосту, он ухватился за поручень и уже подтягивался, когда Берке, целя пяткой ему по голове и не попав, ударил в плечо и оторвал от поручня одну его руку. Лондон издал новый рев. Он стоял на помосте возле поручня. Берке хотел дать ему пощечину и опять промахнулся. И тогда с тяжкой стремительной силой большого и грузного человека Лондон сделал бросок левой, и, так как Берке увернулся, огромный правый кулак Лондона сбоку пришелся ему по челюсти, сильно зацепив ее. Ударом этим Берке был поднят в воздух и затем брошен вниз на помост. Голова у него безвольно свесилась с края помоста, сломанная челюсть была свернута на сторону, во рту виднелось крошево зубов. Изо рта Берке струей лилась кровь, заливая нос, стекая по глазу, и исчезала где-то в волосах.

Лондон стоял над ним, тяжело дыша, и глядел на распростертое тело. Потом медленно поднял голову:

– Ну, кто еще из вас, сукины дети, считает меня предателем?

Те, кто ближе всех стоял к свесившейся голове Берке, глядели на нее завороженно, не сводя глаз. Стоявшие по бокам помоста толкались, напирали, становились на цыпочки, чтобы лучше видеть картину, глаза их сверкали злобой.

«Совсем ему челюсть раздолбал, – произнес какой-то мужчина. – Эта кровь из мозгов у него идет». Другой истерически вопил: «Убил его! Порешил! Голову ему оторвал!»

Затесавшиеся в толпу женщины одеревенело глядели на свисавшую голову. Тяжелый звук приглушенного рыдания, изумленное пугливое «ах» поднималось над толпой. Плечи цепенели, руки грозно приподнимались. Лондон все еще тяжело дышал, но казался озадаченным и растерянным. Он оглядывал свой кулак, рассеченные, окровавленные костяшки пальцев. Потом окинул взглядом толпу, словно моля о помощи, и увидал стоявшего поодаль Джима. Тот поднял над головой сцепленные руки, потом указал на дорогу, на стоявшие там машины и вновь на дорогу. Лондон обернулся к глухо ворчащей толпе, и с лица его слетело выражение растерянности. Он сердито нахмурился.

– Ладно, ребята! – крикнул он. – Знаете, почему я до сих пор ничего не сделал? Да потому что вы мне не помогали! Но теперь-то, видит бог, вы готовы. Вас теперь ничем не остановить!

Толпа исторгла из себя вопль – долгий, хриплый, звериный вопль был ему ответом. Лондон поднял обе руки.

– Кто пойдет за мной и разобьет в пух и прах эту чертову баррикаду?

Толпа быстро меняла облик. Глаза и мужчин, и женщин загорались воодушевлением. Толпа колыхалась, подхваченная единым порывом. Ее крики больше не были разрозненными одинокими криками одиноких людей. Все двигались сообща и вместе, лица приобретали сходство. И рев был единодушным – единый голос, порожденный глотками многих.

– Пусть кто-то сядет за руль! – крикнул Лондон. – Давайте, давайте! Пошли!

Он спрыгнул с помоста, пробился через толпу. Спешно завели моторы. Толпа вылилась на дорогу. Она больше не была разрозненной, вялой, безучастной. Она превратилась в отлично отлаженный и в высшей степени действенный механизм, некую грозную машину. Люди рысью двигались по дороге, сдержанные, целеустремленные, а за ними неспешно следовали машины.

Джим видел, как все начиналось. Он громко приказывал себе:

– Не увлекайся! Не лезь! Не давай себе увлечься! Сохраняй благоразумие!

Большинство женщин ринулись вперед вместе со своими мужчинами, но оставшиеся бросали на Джима странные опасливые взгляды, потому что, когда он глядел вслед удалявшейся грозной машине толпы, глаза его загорались тем же воодушевлением. А потом машина эта скрылась, и Джим, прерывисто вздохнув, отвернулся. Рука потянулась к раненому плечу и сжала его, на что плечо отозвалось приступом боли. Джим медленно побрел к палатке Лондона, а войдя, молча сел там на ящик.

Мак взглянул на него, с трудом разлепляя веки. Лишь тоненькая щелка между ними показывала, что он не спит.

– Сколько ж я проспал, Джим?

– Не так много. Еще полудня нет, по-моему, хотя дело идет к полудню.

– Мне такие сны снились… Однако я отдохнул. Думаю, пора мне встать.

– Лучше еще поспи, если получится.

– Зачем? Я вполне отдохнул. – Он широко открыл глаза. – И глаза больше не щиплет. Когда так устаешь, сон бывает тяжелым. Снилась всякая чертовщина.

– Лучше еще поспи.

– Нет.

Он сел, потянулся.

– Что-нибудь произошло, пока я спал? Тишина какая-то гробовая.

– Много чего произошло, – сказал Джим. – Берке попытался сместить Лондона, а тот вдарил ему, чуть не убил. Господи, я и позабыл о Берке!

Он ринулся вон, обежал палатку, кинул взгляд на помост. Затем вернулся.

– Кто-то перетащил его оттуда, – сказал он.

Мак был уже на ногах и взволнован.

– Расскажи мне!

– Ну, когда толпа увидела кровь, все словно обезумели, и Лондон повел их ломать баррикаду.

– А что я тебе говорил! – вскричал Мак. – Им кровь требуется, они крови жаждут! Вот что работает! Я же говорил! Ну а потом – что?

– Они сейчас все там, на дороге. Господи, Мак, это надо было видеть! Как будто все они исчезли, превратились во что-то… животное какое-то, что ли… зверя, бегущего по дороге. Все – как один страшный зверь. Меня чуть не втянуло туда, хотел идти с ними, а потом подумал: «Нет, ты не должен, не имеешь права. Будь благоразумен!»

– Верно! – одобрил его Мак. – Многие считают толпу безалаберной, никчемной, но я много раз ее наблюдал и могу утверждать, что толпа, когда она чего-то хочет, действует эффективно, умело, не хуже натренированных солдат, но вот в чем загвоздка: порушат они баррикаду, а что будет дальше? Дальше они захотят крушить еще и еще, пока не остынут. Ты верно сказал, – продолжал Мак, – насчет огромного животного. Толпа – это другое, чем каждый отдельный человек в ней. Это животное, этот зверь сильнее всех их, вместе взятых. И желания у этого зверя иные, чем у отдельных людей. Все как док говорил: мы не знаем, во что это выльется.

– Зверь разрушит баррикаду, – сказал Джим.

– Я не про это. Зверю вовсе не баррикада нужна. А чего он хочет – мне неизвестно. Беда в том, что ученые, рассуждающие о народе, думают, что народ – это люди. На самом деле – нет. Народ – это животное другой породы. Она так же отлична от породы человеческой, как, например, порода собачья. То, что мы можем как-то этим управлять, Джим, это прекрасно. Но знаний у нас маловато. Начавшись, все может обернуться чем угодно…

Он говорил оживленно, взволнованно и с некоторым страхом.

– Прислушайся-ка, – сказал Джим, – по-моему, слышно… – Он бросился ко входу. – Возвращаются! – вскричал он. – И шум другой… Разрозненный какой-то, расползшийся…

Дорогу заполнила возвращающаяся толпа. Лондон вырвался вперед и тяжелой рысью направился в их сторону. Приблизившись, он прокричал:

– В палатку! Живо! Прячьтесь в палатке!

– Чего это он? – удивился Джим. Но Мак, ни слова не говоря, втолкнул его внутрь палатки и, отвязав тесемки, прикрыл вход.

– Он знает, что делает, – сказал Мак. – Сиди тихо и дай ему справиться с этим. Что бы там ни было, не высовывайся.

Они слушали похожий на дождь шелест шагов, крики. Потом увидели на стенке палатки приземистую темную тень Лондона, кричавшего:

– Угомонитесь, парни, хватит!

– Мы покажем ему, кто из нас трусливый подонок!

– Вы разобиделись, что вас поругали! – кричал Лондон. – Ну, пойдите, выпейте чего-нибудь, успокойтесь. Вы все проделали отлично, но друга моего я вам не выдам. Ведь он и вам друг! Он работал на вас до упаду, вот что я вам скажу, работал так, что с ног валился от усталости!

Сидя в палатке, Мак и Джим почувствовали перемену, напор толпы ослаб, истощился в сотнях разрозненных криков.

– Да мы знаем, Лондон!

– Ясно, только чего ж он нас трусами обозвал…

Мак дышал тяжело, прерывисто.

– Это было совсем близко, Джим. Совсем рядом…

Квадратная тень Лондона все еще маячила на полотнище палатки, но возбужденное многоголосье ослабевало, рассеивалось, теряя свой грозный смысл.

Лондон расширил тему:

– Если кто-то из вас, ребята, считает, что я прячу у себя банки персиков, можете войти и осмотреть палатку!

– К черту, Лондон! Никогда мы такого не думали!

– Это все сукин сын Берке нас натравливал!

– Он под тебя подкапывался, Лондон. Я слышал, что он болтает.

– А раз так, убирайтесь. Мне есть чем заняться.

Тень на стенке палатки оставалась там, пока голоса не стихли, а толпа возле палатки не рассосалась. Лондон приподнял полотнище входа и вошел усталый.

– Спасибо, – сказал Мак. – Ты не можешь знать, до чего близка была опасность, так, как это знаю я. Ты справился с ними, Лондон. О, как же ловко ты с ними справился!

– Я был напуган, – признался Лондон. – Но знаешь, не из-за этого ты можешь думать обо мне плохо. На обратном пути я поймал себя на том, что мне хочется прийти и собственными руками убить тебя. – Он осклабился. – Не знаю, почему это так.

– Никто не знает, – пожал плечами Мак. – Но факт остается фактом. Расскажи нам, что было на дороге.

– Мы смяли их, – сказал Лондон. – Набросились так, как будто и нет их там совсем. Они пустили газ, и некоторые ребята стали кашлять и вопить, но эти новоиспеченные копы не имели, черт возьми, против нас ни единого шанса. Кое-кто из них попросту бежал, думаю даже большинство. Ну а те, кто остался, были разбиты в пух и прах. Ребята были злы как черти.

– Стрельба-то была?

– Нет. Не успели они. Постреляли в воздух, думали, мы остановимся. А мы все напирали и напирали. Есть копы, которых хлебом не корми, только дай пострелять в нас, но большинству это не нравится. Вот мы их и смяли. И баррикаду разрушили.

– Ну а машины-то прошли?

– Да, черт возьми. Восемь машин прорвались. С парнями, злыми, как сто собак.

– Копов поубивали? – спросил Мак.

– Что? Поубивали? Не знаю. Я не глядел. Может, и поубивали. Могло быть и такое. Думаю, даже пулеметный огонь нас бы не остановил.

– Здорово, – похвалил Мак. – Вот если бы можно было подогревать народ по желанию, как конфорку включают: надо – включаешь, не надо – выключаешь, тогда бы мы революцию эту чертову устроили завтра же, а к вечеру того же дня все было бы уже кончено. У наших настроение изменилось очень быстро.

– Да все из-за бега этого, – сказал Лондон. – Почти милю бежали. Когда возвращаться надо было, они уже все запыхавшиеся были, без сил. Я и сам едва на ногах держался, тошнило. Бегать-то не привык!

– Понятно, – кивнул Мак. – Причина, однако, не в беге. Просто такие штуки что-то с кишками делают. Наверняка у многих сейчас весь завтрак наружу вывернуло.

Казалось, Лондон только теперь вдруг заметил Джима. Пройдя, он хлопнул Джима по спине.

– Это твоя заслуга, Джим. После того как я ненароком саданул Берке, я не знал, как мне, черт возьми, быть и что делать. И ребята, что вокруг стояли, тоже не знали, что им делать. Меня схватить или еще кого. Я глянул, а тут ты мне показываешь, и я тогда понял, что делать.

Джим просиял от удовольствия.

– От меня пользы немного с моим-то плечом… Я все думал насчет слов Мака о том, как пролитая кровь вроде как заводит ребят. Помнишь, как ты это говорил, Мак?

– Помню, конечно. Только не уверен, что вспомнил бы, будь я на твоем месте. Не знаю, как тебе это удается, Джим. Все вокруг теряют голову, все, кроме тебя. Слыхал я, что твой старик не был шибко умным, звезд с неба не хватал, все больше дрался. Так что от кого ты привычку взял думать головой – непонятно.

– Мне всегда приходилось перво-наперво о пользе дела думать, – сказал Джим. – Отец был и вправду таким, как ты его описал. А вот мать была благоразумной до безобразия.

Лондон сжал кулак и с изумлением увидел свои разбитые в кровь костяшки.

– Господи! Нет, ты только взгляни!

– Ну да, ты их разбил, – подтвердил Мак.

– Это я об этого сукина сына Берке их разбил! Как он там, Джим? Я ему, кажется, чуть ли не голову оторвал, когда треснул.

– Не знаю, как он, – сказал Джим. – Кто-то снял его с помоста.

– Наверно, лучше будет мне самому посмотреть, – решил Лондон. – Смешно, только сейчас я почувствовал, что что-то не то с рукой.

– Когда в дело вступает зверь, обычно мало что чувствуешь.

– Какой еще зверь?

– О, это шутка такая. Будет правильно, если пойдешь и проверишь, как там Берке. И заодно пощупаешь настроение ребят. Они сейчас в некотором разброде, думаю.

– Я больше не смогу им доверять, – вздохнул Лондон. Не знаю, что они могут вытворить в следующую секунду. Одна радость – что не я защищал эту баррикаду.

– Ну а я рад, что ты оказался возле палатки, – сказал Мак. – Не будь тебя, висеть бы нам с Джимом сейчас на ближайшей яблоне!

– Да, была-таки минутка… – пробурчал Лондон.

Он приподнял борта палатки, подвязал их. Но солнце в палатку не проникло: оно успело подняться высоко. Мак и Джим проводили взглядом удалявшуюся фигуру Лондона и опять остались одни. Мак плюхнулся на тюфяк. Джим не сводил с него глаз, пока тот не спросил:

– Ты меня в чем-то обвиняешь?

– Нет. Только все думаю… кажется мне что-то, будто теперь, когда эту схватку мы выиграли и парни наши сумели прорваться, нам больше, чем когда-либо, грозит опасность все потерять. Мы же приехали сюда для конкретного дела, Мак. Неужели мы все испортили?

– Ты придаешь слишком большое значение и нам, и этой маленькой победе, – резко ответил Мак. – Даже если сейчас все пойдет к черту, все равно игра стоила свеч. У множества парней, веривших во всю эту чушь про благородство американского труженика и нерушимый союз и единение капитала и труда, теперь открылись глаза, и они стали мыслить правильно. Теперь они знают, до какой степени капиталу наплевать на них, с какой готовностью он бросается их травить точно муравьев. Ей-богу, мы кое-чему их научили, показали им две вещи: кто они есть и что им следует делать. А последняя шумная схватка показала им еще, что делать это они способны. Помнишь, как забастовка во Фриско изменила Сэма? Вот теперь и в наших парнях должно появиться что-то от Сэма.

– Ты считаешь, у них хватит мозгов это понять?

– Не мозгов, Джим. Мозги тут ни при чем. Когда все закончится, новое знание само проникнет внутрь каждого и будет там жить и продолжать свою работу. Они не будут думать об этом, анализировать, но будут знать.

– Ну а сейчас что будет, как ты считаешь, Мак?

Мак потер пальцем передние зубы.

– Считаю, что им ничего не остается, как надавить на нас хорошенько. Может быть, это произойдет еще сегодня, а может – этой ночью.

– Ну а как нам, по-твоему, быть? Просто исчезнуть или затеять драку?

– Затеять драку и драться, если сможем толкнуть на это парней, – сказал Мак. – Если они в страхе уползут, это станет для них постыдным воспоминанием, но если они станут драться и будут побиты, то им запомнится, что они все-таки дрались! Ради одного этого уже стоит драться.

Джим встал коленом на тюфяк.

– Послушай, если власти применят оружие, то множество наших будет перебито.

Мак прищурился, и глаза его превратились в холодные щелки.

– Мы всего лишь меряемся командами, Джим. Предположим, некоторые из наших окажутся убитыми. Это сыграет на руку нашей команде, потому что вместо каждого нашего, кто будет ими убит, в нашу команду вступит десяток новых игроков. Поползут слухи, они распространятся по всей стране, люди будут слышать это, и в них станет закипать злость. Те, в ком злоба только теплилась, ощутят в себе пламя. Понятно? Ну а если мы струсим и уползем, про это станет известно, и люди скажут: «Они даже не пытались драться», – и все сезонники, все батраки почувствуют неуверенность, заколеблются. Если же мы будем драться, новость об этом облетит всю округу, и другие люди, чье положение сходно с положением наших парней, последуют нашему примеру.

Джим опустил на тюфяк второе колено и, откинувшись назад, сел на пятки.

– Я просто хотел уяснить себе ситуацию. Но захотят ли драться ребята?

– Не знаю. Прямо сейчас – вряд ли. Сейчас их тошнит, им плохо. Но, может быть, позже – захотят. Мы сможем подбросить им новую жертву вроде Берке. Берке со своими разговорами о честности случился очень кстати, как раз в момент, когда он был нам очень нужен. Может, еще кто-нибудь прольет капельку крови на алтарь общего дела.

– Мак, – сказал Джим, – если все, что нам нужно, это кровь, то я сдерну бинт – кровь так и хлынет!

– Ты говоришь смешные вещи, Джим, – добродушно заметил Мак. – И с таким серьезным видом!

– Не вижу ничего смешного.

– Не видишь. А помнишь анекдот о том, как леди собаку покупала? Спрашивает: «А это точно овчарка? Вы уверены?» Владелец говорит: «Конечно, уверен. Как есть натуральная овчарка. Гони леди в загон, Оскар!»

Джим криво улыбнулся.

– Нет, Джим, – продолжал Мак. – Для нашего дела ты ценнее, чем сотня этих парней.

– Ну, маленькое кровопускание мне не повредит.

Мак нервно потеребил нижнюю губу.

– Джим, – сказал он, – случалось тебе наблюдать собачью свару, когда дерутся четыре-пять кобелей?

– Нет.

– Видишь ли, если один из них ранен или падает, другие тут же набрасываются на него и убивают.

– Ты это к чему?

– Люди иногда поступают точно так же. Почему – не знаю. Помню, док однажды сказал мне о чем-то похожем, что в людях есть нечто, что им самим ненавистно и возбуждает в них ненависть.

– Док – хороший парень, но все его высокоумные идеи никуда не ведут. Все это лишь толчение воды в ступе и хождение по кругу.

– И все-таки хорошо бы док был здесь, с нами. Как твое плечо, ничего?

– Конечно. Я его берегу, стараюсь по возможности не двигать им.

Мак встал.

– Дай-ка я погляжу на него. Сними куртку.

Джим с трудом стянул с себя куртку. Мак ослабил на нем повязку и осторожно отлепил марлевую салфетку.

– Выглядит неплохо. Воспалено немного. Я пару слоев марли сниму. Скорее бы в город. Там бы тебе оказали помощь. А вот эту марлю, чистую, я оставлю.

Он вернул повязку на место и не отнимал руки, пока марля не прилипла к теплому телу.

– Может, в городе мы и дока разыщем, – сказал Джим. – Он такие странные речи говорил, перед тем как исчезнуть. Наверно, противно ему стало или испугался он.

– Вот. Готово. Дай помогу тебе куртку надеть. А о предположениях своих забудь. Если б док все бросил, потому что ему противно стало, то это случилось бы несколько лет назад. И я видел его под огнем – он не из пугливых.

Лондон вошел и остановился при входе – серьезный, испуганный.

– Убить я его не убил, но близко к тому, черт возьми. Челюсть у него сломана вдрызг, выглядит жутко. Боюсь, помрет он без доктора-то.

– Ну, в город переправить мы его сможем, но не думаю, чтобы там очень уж возиться с ним стали.

– Баба его скандалит, – продолжал Лондон. – Орет, что в суд подаст на всю нашу шайку за убийство, что всю забастовку мы затеяли, чтоб Берке порешить.

– Одно это забастовку бы оправдало, – усмехнулся Мак. – Не нравился он мне никогда. На стукача сильно смахивал. А что ребята, как себя чувствуют?

– Сидят, не двигаются, как ты и говорил, и вид у них такой, будто живот свело. Точно дети, которые сладостями объелись в кондитерской.

– Ясное дело, – поддакнул Мак. – Разом слопали то, что могло нам помочь целую неделю продержаться. Надо им еды подкинуть, если удастся достать. Может, выспятся, так оклемаются. Ты, конечно, прав, Лондон: очень нам доктор нужен. Как там парень, что лодыжку сломал?

– Да тоже невесть как скандалит. Кричит, что испортили ему ногу, что болит она зверски и что он теперь инвалид, ходить не сможет. Все эти вопли вокруг, понятно, не очень поднимают настроение.

– Да, а еще Эл имеется, – заметил Мак. – Интересно, как он там. Надо нам пойти и повидать его. Думаешь, остались при нем парни, которым ты велел там дежурить?

Лондон пожал плечами:

– Откуда мне знать…

– Ну а пяток парней, чтобы сопроводить нас к нему, найдется?

– Не пойдет никто из них никуда, по-моему, – сказал Лондон. – Все бы им сидеть сейчас, свесив голову, и ноги свои разглядывать.

– Ну и ладно, тогда я один пойду!

– И я с тобой, Мак! – вмешался Джим.

– Нет. Оставайся здесь.

– По-моему, никто тебя здесь не потревожит, – заметил Лондон.

– Останься, пожалуйста, Джим, – умоляюще произнес Мак. – Что, если схватят нас обоих? Тогда лагерь окажется обезглавленным и некому будет продолжать борьбу. Почему бы тебе не остаться и не позволить мне сходить одному?

– Нет, я пойду. Достаточно я здесь насиделся, трясясь над своим здоровьем!

– Ладно, малыш, – сдался Мак. – Но идти будем осторожно, глядя во все глаза. А ты, Лондон, пока нас не будет, постарайся немного расшевелить ребят. Наскреби для них малость мяса с фасолью. Им уже обрыдла такая пища, но все же это еда. Теперь уж, я считаю, вестей, что там слышно с грузовиками, ждать нам осталось недолго.

– Думаю, не открыть ли мне баночку персиков, – проворчал Лондон. – И сардин заодно. Ребята же говорили, что у меня консервов – целая куча, пирамида из банок, аж до потолка достает. Так я уж угощу вас, когда вернетесь.