Гроб стоял в кузове грузовика-«додж» с опущенными бортами, а разместившиеся по бокам от него носильщики сидели, свесив с бортов ноги. Джим устроился в изножье гроба и тоже свесил ноги. Двигатель стучал, фыркал и кашлял. Альберт Джонсон вывел грузовик со стоянки и остановился, дожидаясь, когда выстроится колонна по восемь человек в ряду. Затем он включил малую скорость и медленно двинулся по дороге, а люди поволоклись за ним. Сотня стражников, оставшихся в лагере, глядели вслед удаляющейся процессии.

Поначалу люди старались держать шаг и идти в ногу, приговаривая «раз-два», но вскоре выдохлись. Они шаркали, бредя по гравию. Поднялся тихий гул разговоров, но из уважения к покойнику каждый старался приглушить голос.

Там, где начиналась бетонка, их поджидала дорожная полиция – с десяток полицейских на мотоциклах. Капитан, ехавший в «родстере», крикнул: «Мы не мешать вам приехали! Мы всегда сопровождаем шествия!»

Шаги по бетону теперь отдавались звучным шелестом. Люди брели как попало, вразброд. Лишь приблизившись к городским окраинам, они подтянулись и выровняли колонну. В палисадниках и на тротуарах стояли горожане, глядя на процессию. Многие при виде гроба снимали шапки. Но от мечтаний Мака все это было далеко. На каждом перекрестке полицейские перенаправляли городской транспорт, освобождая путь похоронной процессии. Когда шествие добралось до центра Торгаса, выглянуло солнце, и под его лучами засверкали мокрая мостовая и тротуары. Теперь, когда солнце нежданно принесло тепло, от промокшей одежды участников процессии повалил пар. Вскоре на тротуары высыпали любопытные – поглазеть на гроб, и под их взглядами все подтянулись и шли стройнее. Ряды сомкнулись. Люди шли, печатая шаг, и лица их были торжественно-важны. Никто не мешал процессии – дорогу освободили от транспорта.

Следуя за грузовиком, они прошли по городу, миновали пригород и вышли за городскую черту. Пройдя так с милю, они приблизились к кладбищу округа – маленькому, заросшему травой. Над свежими могилами высились металлические столбики с именами и датами. В задах кладбища была навалена куча мокрой земли. Грузовик встал у ворот. Носильщики, спрыгнув из кузова, приняли гроб и вновь понесли его на плечах. Полицейские на мотоциклах ожидали, оставшись на дороге.

Альберт Джонсон вытащил из-под сиденья два троса и побрел за носильщиками. Люди смешали ряды и тоже двинулись следом. Джим спрыгнул с грузовика и хотел присоединиться к остальным, но Мак перехватил его.

– Пусть они все доделают. Главное было – марш. Мы их здесь подождем.

В ворота вошел рыжеволосый юноша и направился к ним.

– Знаете парня по имени Мак? – спросил он.

– Парень по имени Мак – это я!

– Ну а парень по имени Дик вам известен?

– Конечно.

– Точно? А фамилия его как?

– Халсинг. Что с ним?

– Ничего. Он вам записку прислал.

Мак развернул листок, прочел.

– Черт! – воскликнул он. – Полюбуйся-ка, Джим!

Джим взял записку. Она гласила:

Леди сдалась! Она владелица фермы – Р.Ф.Д, Галлинас-роуд, почт. ящик 221. Срочно высылай грузовик. В нашем распоряжении две коровы, старые, молодой бычок и десять мешков лимской фасоли. Пришли парней забить коров.

P.S. Дик прошлым вечером чуть не попался.

P.P.S. Топорищ всего двенадцать штук.

Мак закатился смехом.

– Господи Иисусе! Святой Боже наш! Две коровы, теленок и фасоль. Теперь сможем протянуть какое-то время. Сбегай-ка, Джим, разыщи Лондона. Пусть пулей летит сюда!

Джим сорвался с места и протиснулся в толпу. Уже через минуту он вернулся с торопливо шагавшим с ним рядом Лондоном.

– Он рассказал тебе, Лондон? – крикнул Мак.

– Сказал, что добыли еду.

– Да, черт возьми! Две коровы и теленок. Десять мешков фасоли! Ребята могут хоть сейчас на этом грузовике отправляться!

С той стороны кладбища, где собрался народ, доносилось постукивание комьев земли о крышку гроба.

– Знаешь, стоит наполнить брюхо мясом и фасолью, и начинаешь радоваться жизни, – сказал Мак.

– Да, хороший кусок мяса был бы очень кстати, – заметил Лондон.

– Слушай, Лондон, я с грузовиком отправлюсь. Выдели мне десяток парней для охраны. Джим, можешь со мной поехать? – В голосе Мака звучало сомнение. – Где бы нам дров достать? Дрова на исходе… Знаешь, Лондон, пусть каждый из парней притащит одну-две лесины – доски заборные, куски деревянной обшивки водостока, все что угодно пусть берут. Объясни им, для чего это. А когда вернетесь, выройте яму и разведите в ней костер. В этих чертовых старых автомобилях тоже найдется полно хлама в костер подбросить. Чтоб дым коромыслом! И поддерживайте огонь. – Он повернулся к рыжему парню: – Галлинас-роуд, где это?

– Не больше мили отсюда. А по пути вы меня сбросите.

– Я возьму Альберта Джонсона и ребят, – решил Лондон и поспешил прочь, растворившись в толпе.

Мак все не мог успокоиться и, тихонько посмеиваясь, бормотал:

– Надо же! Новая жизнь открывается. Дик – великий человек! Ей-богу, великий!

Джим видел, что толпа пришла в движение. Она заколыхалась, возбужденно забурлила. Вихрясь, разбилась на потоки, хлынувшие к грузовику. Стоя в первых рядах, Лондон тыкал пальцем, отбирая людей. Толпа окружила грузовик, в ней раздавались крики и смех. Альберт сунул под сиденье испачканные грязной землей тросы и влез в кабину. Мак уселся рядом с ним и подал руку Джиму.

– Удержи парней, Лондон! – крикнул он. – Не давай им разбредаться!

Десять отобранных парней прыгнули в кузов.

И тут людей охватило игривое настроение. Они вцепились в откидной борт и держали машину, заставляя колеса крутиться вхолостую. Они лепили шарики из мокрой глины и швыряли их в парней в кузове. Полицейские на дороге стояли спокойно, ожидая.

Альберт Джонсон дернул сцепление и вырвался из толпы. Машина, тяжко пыхтя, выехала на дорогу. Двое полицейских, тут же нажав на педали мотоциклов, заняли свои места подле грузовика. Обернувшись, Мак через заднее окошко кабины взглянул на толпу. Кипучей волной она покидала кладбище. Потом толпа рассыпалась, и люди, поспешавшие за грузовиком по дороге, мгновенно заполонили ее всю. Полицейские тщетно пытались отвоевать место для проезда транспорта. Веселые, торжествующие победу люди осыпали их шутками, толкали, обтекали со всех сторон, смеясь, точно дети. Грузовик вместе с эскортом свернул за угол, быстро удаляясь от толпы.

Альберт опасливо взглянул на спидометр.

– Похоже, меня смогут задержать за превышение скорости.

– Ты прав, черт возьми, – сказал Мак и повернулся к Джиму: – Пригнись, когда завидишь кого-нибудь на дороге. – Потом обратился к Альберту: – Если кто-нибудь нас задержать попробует, дави его без разговоров! Помнишь, что с грузовичком Дейкина случилось?

Альберт кивнул и снизил скорость до сорока.

– Еще не родился тот, кто меня остановит, – произнес он. – Я всю жизнь за баранкой – дай мне только ее в руки!

Через центр они не поехали, выбрав объездную дорогу, и, преодолев реку по деревянному мосту, очутились на Галлинас-роуд. Тут Альберт притормозил, чтобы дать сойти рыжеволосому. Когда грузовик двинулся дальше, парень легонько помахал ему вслед. Дорога шла между бесконечных рядов яблонь. Проехав так три мили, они оказались в подножиях холмов, где яблоневые сады редели, уступая место сжатым полям. Джим следил за номерами на металлических почтовых ящиках на обочине.

– Двести восемнадцать! – возгласил он. – Теперь уже скоро!

Один коп повернул назад, возвращаясь в город, но другой продолжал патрулирование.

– Вот здесь, – показал Джим. – Вон те большие белые ворота.

Альберт направил грузовик к воротам и встал, в то время как один из парней, спрыгнув, отворил ворота. Коп выключил двигатель и прислонил мотоцикл к подпорке.

– Частное владение! – предупредил его Мак.

– Я здесь побуду, друг, – отвечал тот. – Только рядом, и все.

Впереди, в ста ярдах, под огромным раскидистым перечным деревом виднелся усадебный дом, а за ним маячил вместительный белый сарай. Из дома вразвалку вышел коренастый с соломенного цвета усами фермер и встал, поджидая их. Альберт подкатил к дому.

– Привет, мистер, – поздоровался Мак. – Ваша хозяйка разрешила нам приехать и забрать кое-что.

– Ага, – отозвался мужчина. – Я в курсе. Две старые молочные коровы и теленок-бычок.

– Мы можем забить их прямо здесь, мистер?

– Ну да. Сами сделаете. И уберите потом. Поаккуратнее, чтоб грязи не осталось.

– Где они, мистер?

– Я их в сарае держу. Там не режьте. А то грязь будет.

– Конечно, мистер. Заверни за сарай, Альберт.

Когда грузовик встал, Мак, обойдя его, спросил:

– Из вас кому-нибудь, парни, случалось корову забивать?

Но тут вмешался Джим:

– Мой старик на бойне работал. Я могу им показать. Сам сделать не могу – рука болит.

– Хорошо, – согласился Мак.

Фермер вышел из-за угла и направился к ним.

– У вас кувалда найдется? – обратился к нему Джим.

Фермер ткнул большим пальцем в сторону маленькой пристройки к сараю.

– А нож имеется?

– Угу. Отличный нож. Не забудьте потом вернуть.

Джим обратился к парням:

– Пусть пара ребят пойдут в сарай и перво-наперво бычка оттуда выведут. Вероятно, он самый резвый.

К ним спешил фермер с кувалдой, тяжелой, на короткой рукоятке, в одной руке и ножом в другой. Джим взял у него нож и оглядел его. Лезвие было отточено так, что сияло – гибкое и тонкое, а кончик напоминал иглу. Большим пальцем он тронул край лезвия.

– Острый, – сказал фермер. – Он всегда у меня острый. – Взяв опять нож, фермер обтер его рукавом, отчего отблеск сияния упал и на рукав. – Шермана сталь. Сталь хорошая!

Из сарая бегом выскочили четверо парней с рыжим годовалым бычком посередине. Вцепившись в веревку на его шее, они удерживали его плечами и упирались пятками в землю, пытаясь остановить рвавшееся от них животное.

– Вот здесь режьте, – сказал фермер. – Здесь кровь в землю уйдет.

– Кровь хорошо бы собрать, – заметил Мак. – Это ж отличное укрепляющее средство. Эх, была бы у нас посудина, в чем отвезти…

– Мой старик пробовал кровь пить, – сказал Джим. – А я не мог – тошнило. Давай, Мак, бери кувалду и вот сюда, в это место по голове бей – одним сильным ударом. – Нож он передал Альберту Джонсону: – Гляди: видишь, где я руку держу? Вот сюда и втыкай нож, как только Мак свой удар нанесет. Здесь большая артерия проходит, ее и надо вскрыть.

– Как я узнаю, что вскрыл?

– Узнаешь, не волнуйся. Кровь фонтаном брызнет, как из полудюймовой трубки. Не забудьте в сторону отскочить, все вы!

Двое парней с двух сторон держали рвущегося теленка. От удара Мака у бычка подкосились ноги. Альберт, вонзив нож и вскрыв артерию животного, отшатнулся от мощного фонтана крови. Теленок забился в судорогах, а затем постепенно затих. На мокрой земле образовалась ярко-красная лужа густой крови.

– Просто стыд, что мы ее собрать не можем, – сокрушался Мак. – Нам бы бочоночек маленький…

– Ладно. Теперь следующую выводи, – распорядился Джим. – Сюда ее, вот на это место ставь!

Мужчины, с любопытством наблюдавшие за тем, как забивали бычка, к повторению подобной сцены отнеслись равнодушнее и, когда убивали двух коров, уже не теснились и не проталкивались вперед, чтобы получше разглядеть детали. Когда и со старыми коровами было покончено, а из горла животных медленно сочилась кровь, Альберт вытер куском мешковины липкий нож и вернул его фермеру. Задним ходом он подвел грузовик ближе, а мужчины подняли тяжелые, обмякшие туши в кузов грузовика и уложили так, чтобы головы животных свешивались и кровь лилась на землю.

Мак повернулся к фермеру:

– Спасибо, мистер.

– Ферма не моя, – отвечал тот. – Как и коровы. Я только издольщик.

– Ну, тогда за то, что нож одолжили.

Мак помог Джиму влезть в кабину грузовика и, впрыгнув туда и сам, устроился рядом с ним. Правый рукав Альберта весь до плеча был красным от крови. Альберт включил медлительный, одышливый двигатель грузовика и осторожно повел по неровной, в выбоинах, дороге. У ворот его поджидал дорожный полицейский, и когда они выехали на главную дорогу округа, он последовал за ними чуть поодаль.

Сидевшие на мешках парни завели песню:

Полицейский заулыбался. Один из парней пропел, обращаясь к нему:

В кабине Мак, наклонившись вперед и перегнувшись через Джима, попросил:

– Альберт, город надо подальше объехать. Провизию необходимо доставить в лагерь. Постарайся ехать проселками, пусть даже это и займет время.

Альберт хмуро кивнул.

Теперь светило солнце. Оно стояло высоко, но тепла не было.

Джим сказал:

– Ну, людям сейчас повеселее будет, взбодрятся, поди.

Альберт опять кивнул.

– Набьют себе брюхо мясом и спать завалятся.

Мак засмеялся.

– Удивляюсь я тебе, Альберт! Нет у тебя малейшего понимания идеи, что труд облагораживает.

– Нет понимания, – отозвался Альберт. – Ничего у меня нет: ни понимания, ни идеи, ни денег – ничего!

– И терять нечего, кроме своих цепей, – тихонько вставил Джим.

– Чепуха! – бросил Альберт. – Мне нечего терять, кроме моих волос!

– Но у тебя же грузовик есть, – возразил Мак. – Как бы мы достали все это, не будь у тебя грузовика?

– Этот грузовик меня достал, – горько заметил Альберт. – Проклятая развалина скоро меня в гроб вгонит. – Он печально уставился вперед и, говоря, почти не шевелил губами. – Вот поработаешь, получишь три доллара прибытку и только начинаешь по сторонам глядеть, себе кралю высматривать, как ломается что-нибудь на этой рухляди и уходят твои три доллара на починку. Вечная история! Проклятый грузовик – что тебе жена ревнивая.

– При хорошем государственном устройстве, – убежденно и горячо заговорил Джим, – был бы у тебя хороший грузовик.

– Да? При хорошем государственном устройстве была бы у меня хорошая краля. Я не Дейкин. Ему только бы с грузовиком все в порядке было, а больше ничего не надо!

– Перед тобой человек, который знает, чего хочет, – обратился Мак к Джиму. – И хочет он вовсе не автомобиль.

– Вот она, идея, – сказал Альберт. – Это мне из-за коров поплохело, думаю. До того, как забивал их, я в другом свете все видел.

Опять пошли бескрайние сады. Листва их была темной, и земля тоже темной от дождя. По сточным канавам на обочинах бурлили грязные дождевые потоки. Альберт кружил по проселочным дорогам, далеко оставляя город, и дорожный полицейский на мотоцикле неотступно следовал за ними, повторяя маневры грузовика. Сквозь кроны деревьев можно было различить дома, где жили владельцы ферм и издольщики.

Мак сказал:

– Если бы парни от дождя в уныние не впадали, то пусть бы он и шел, этот дождик. Яблокам он вроде не так уж и вредит.

– Как и моим одеялам, – мрачно заметил Альберт.

Парни в кузове хором грянули:

Альберт свернул на дорогу, что вела к ферме Андерсона.

– Отличная работа, – похвалил Мак. – Ты к городу даже не приблизился! Черт-те что могло выйти, если бы нас задержали и груз наш пропал!

– Глянь-ка на дым, Мак, – показал Джим. – Там костер что надо развели!

Синий дым клубился и стлался между стволами, почти не поднимаясь над кронами.

– Поезжай в конец лагеря, туда, где деревья, – посоветовал Мак. – Надо будет рубить мясо, а подвесить коров, кроме как на яблони, некуда.

На дороге стояли, поджидая их, люди. Сидевшие на мешках с фасолью парни вставали и, сняв шапки, раскланивались. Альберт, включив малую скорость, провел машину через толпу в дальний конец лагеря, к яблоням.

Лондон, а за ним и Сэм, протиснулись через толпу истерически вопивших мужчин и женщин.

– Подвесьте туши! – крикнул Мак. – И слушай, Лондон, вели поварам рубить мясо потоньше, чтобы варилось быстрее. Проголодались парни-то!

Глаза у Лондона горели, как и у мужчин вокруг.

– Господи, неужто я поем наконец, – пробормотал он. – Мы уж отчаялись вас увидеть.

Через толпу пробрались повара. Животных подвесили на нижних ветвях деревьев, выпотрошили, содрали с них шкуры.

– Лондон! – кричал Мак. – Не давай им ничего выбрасывать! Пусть и кости сохранят, и головы, и ноги – они для супа пригодятся!

Таз с нарубленными кусками мяса потащили к яме. Толпа переместилась туда же, предоставив мясникам больше места для продолжения работы. Стоя на подножке грузовика, Мак наблюдал за происходящим, но Джим все еще оставался в кабине – сидел, согнувшись и расставив ноги, как бы оседлав переключатель скоростей. Мак с тревогой обернулся к нему:

– Ты что, Джим? У тебя все в порядке?

– Конечно. Порядок. Плечо только онемело совсем. Прямо пошевельнуться не могу.

– Застудил, наверно. Может, док тебе как-нибудь плечо разотрет?

Он помог Джиму вылезти из кабины и, поддерживая его под локоть, прошел вместе с ним туда, где готовилось мясо. Аромат стряпни, поднимаясь от костра, вился над лагерем, мясной жир брызгал на угли, и те, вспыхивая синими огоньками, яростно поглощали его. Люди окружили яму столь плотным кольцом, что поварам, чтоб помешать в котле длинными палками, ворочая мясо, приходилось расталкивать толпу. Мак повел Джима к палатке Лондона.

– Схожу, попрошу дока зайти. А ты посиди здесь. Я принесу тебе мяса, когда готово будет.

В палатке царила полутьма. Слабый свет, пробивавшийся сквозь грубое полотно стенок, был серым. Когда глаза Джима привыкли к тусклому свету, он увидел Лайзу на ее тюфяке, сидевшую с укрытым платком ребенком. Она взглянула на него темными глазами без всякого удивления.

Джим сказал:

– Привет! Как поживаешь?

– Хорошо.

– Можно к тебе на тюфяк присесть? Я ослабел малость.

Лайза поджала ноги, подвинулась. Джим сел рядом с ней.

– Чем это пахнет так вкусно? – спросила она.

– Мясом. У нас теперь будет много мяса.

– Мясо я люблю, – сказала она. – Только его бы и ела.

В щели палатки показался темноволосый и худенький паренек, сын Лондона. Остановившись, он во все глаза глядел на пару.

– Болеет он, – поспешно проговорила Лайза. – Он ничего не делает, у него плечо болит.

– Да я что, – пробормотал парень, – я ничего такого и не думал. – И, обращаясь к Джиму, пояснил: – Вечно она думает, что я бог весть чем ее считаю, а это вовсе и не так. – И с важностью добавил: – Я всегда говорил: если не веришь девчонке, то какой уж толк блюсти ее. Сука она сука и есть, но Лайза-то не такая. И нет у меня желания относиться к ней как к суке. – Он помолчал. – Там у них мясо. Много мяса. И фасоль привезли. Но ее на потом.

– Я и фасоль люблю, – сказала Лайза.

Парень продолжал:

– Ребята ждать не хотят, пока мясо готово будет. Едят, когда еще розовое внутри. Заболеют от такой неосторожности.

Полотнища входа широко раздвинулись, впустив доктора Бертона. В руках у него был горшок кипятка.

– На вид прямо святое семейство, – заметил доктор. – Мак сказал мне, что у тебя плечо онемело.

– И болит довольно-таки сильно, – признался Джим.

Док опустил взгляд, бросив его на девушку:

– Не могла бы ты выпустить ребенка из рук на некоторое время, чтобы сделать ему на плечо горячие припарки?

– Я?

– Да. Мне очень некогда. Стяни с него куртку и прикладывай смоченные горячей водой тряпки к его плечу. Рану водой постарайся не заливать.

– Думаете, у меня получится?

– Да почему же нет! И ведь он кое-что сделал для тебя. Давай сними с него куртку, спусти рубашку, а я занят. Приду перевязку ему сделаю, когда ты закончишь. – И он вышел.

– Хочешь, чтобы я это сделала? – спросила девушка.

– Конечно. Почему бы нет? Ты сможешь.

Девушка передала ребенка мужу и помогла Джиму снять синюю джинсовую куртку и спустить рубашку.

– Ты что, белья не носишь?

– Не ношу.

После этого она молча стала прикладывать мокрые горячие тряпки к его плечу, пока боль и онемение не ослабли. Пальцы девушки двигались, смачивая тряпку, потом ласково прижимали ее к плечу. Опять опускали в воду, опять прижимали, снова и снова, а молодой ее муж глядел на эту сцену. Вскоре доктор Бертон вернулся, пришел и Мак, неся на палочке большой кусок говядины.

– Лучше тебе теперь?

– Лучше. Гораздо лучше. Она прекрасно все делает.

Девушка отстранилась, застенчиво опустив взгляд. Бертон ловко перебинтовал Джиму рану, и Мак передал ему большой кусок мяса.

– Я уже посолил его, – предупредил он. – Бертон говорит, что лучше тебе сегодня никуда больше не бегать.

Бертон кивнул.

– Ты можешь простудиться, – сказал он. – Лихорадить начнешь. Тогда вообще никуда не годен будешь.

Джим рвал зубами и жевал жесткое мясо.

– Ребятам мясо понравилось? – осведомился он.

– Распетушились бог знает как. Думают теперь, что им сам черт не брат. Готовы выйти и поквитаться с кем-нибудь. Я знал, что так и будет.

– Они сегодня пикетировать будут?

Мак ответил не сразу.

– Ты уж точно нет. Будешь здесь сидеть, в тепле.

Джоуи передал жене ребенка.

– Там мяса много, мистер?

– Конечно.

– Ну, я тогда схожу принесу для Лайзы. И для себя тоже.

– Давай принеси. Послушай, Джим. Не страдай ты так. Сегодня ничего важного не предвидится. Ведь дело уже к вечеру идет. Лондон собирается послать парней на машинах разведать, много ли скэбов к работе приступило. Посмотрят, сколько их и где работают, а уж завтра утром мы начнем принимать меры. Прокормить парней пару-другую дней мы теперь сможем. Тучи рассеиваются. Погода будет ясная и холодная, ради разнообразия.

– А про скэбов ты чего-нибудь слышал? – спросил Джим.

– Нет, считай, ничего. Кто-то говорил, что их грузовиками свозят и под охраной. Но верить слухам в лагере – дело последнее. Для слухов лагерь – место самое подходящее.

– Сейчас тишина гробовая. Притихли ребята.

– Еще бы! Как же иначе. Сейчас у них рты едой заняты. А вот завтра мы начнем бучу. Долго бастовать мы не можем, значит, надо бастовать громко.

С дороги послышался гул приближающейся машины. Вскоре он замер. Возле палатки раздались громкие голоса. Затем голоса смолкли. В палатку просунулась голова Сэма.

– Лондон здесь? – спросил он.

– Нет. А что такое?

– Там какой-то сукин сын расфуфыренный на сверкающем авто хочет главаря забастовщиков повидать.

– Зачем?

– Не знаю. Сказал, что хочет видеть главаря.

– Лондон там, у ямы, – сказал Мак. – Передай ему, пусть подойдет. Возможно, парень этот переговорщик.

– Ладно. Передам.

Не прошло и минуты, как в палатку вошел Лондон, – а следом за ним и полный, благообразного вида мужчина в строгом сером костюме. Розовощекий, чисто выбритый, волосы почти бесцветные. Добродушные гусиные лапки морщин возле глаз. Каждое слово сопровождает улыбка – открытая, дружеская. К Лондону он обратился словами:

– Вы в этом лагере председатель?

– Ага, – с подозрением в голосе ответил Лондон. – Меня главным здесь выбрали.

Вошел Сэм и встал за спиной Лондона. Смуглое лицо его было мрачно, брови нахмурены. Мак сидел на корточках, пальцами помогая себе сохранить равновесие. Незнакомец улыбнулся. Сверкнули зубы – белые, ровные.

– Звать меня Болтер, – по-простецки представился он. – Я владелец крупного яблоневого сада и недавно избранный президент Союза садоводов этой долины.

– И что из того? Желаете предложить мне хорошую работу, если продамся?

Улыбка на лице Болтера не погасла, но чистые розовые его ладони, дрогнув, слегка сжались.

– Давайте попробуем начать разговор заново и получше, – просительно сказал он. – Я сказал вам, что президентом избран недавно. А это означает изменение политического курса. Я не согласен с тем, как велись дела раньше.

Пока он говорил, Мак глядел не на него, а на Лондона.

Лицо у Лондона уже не было таким сердитым, гнев его ослабел.

– И с чем же вы пришли? – спросил он. – Выкладывайте.

Болтер огляделся, ища, куда бы сесть, но сесть было не на что. Он сказал:

– Никогда не мог понять, как можно надеяться победить в споре, лаясь друг с другом. Я всегда придерживался мнения, что как бы ни были взбешены люди, стоит им сесть за стол друг напротив друга, и хороший результат не заставит себя ждать.

– Но стола-то у нас нет! – ухмыльнулся Лондон.

– Вы понимаете, что я имею в виду, – продолжал Болтер. – Все в Союзе уверяли, что вы, забастовщики, не станете слушать голоса разума. Но я возражал им, говоря, что знаю американских рабочих. Дайте американским рабочим услышать что-нибудь разумное, и они станут это слушать.

– Ну, мы же вас слушаем, разве не так? – процедил Сэм. – Вот и скажите нам что-нибудь разумное!

Болтер сверкнул белозубой улыбкой и оценивающе окинул взглядом собравшихся.

– Пожалуйста! Хотите знать, что я им сказал? Я сказал: «Дайте мне выложить на стол наши карты, а они пусть выложат свои, и увидите – это поможет!»

– Вам бы в Конгресс… – пробормотал Мак.

– Простите?

– Да это я так, соседу, – сказал Мак.

Лицо у Лондона опять посуровело.

Болтер продолжал:

– За этим я и приехал – выложить на стол наши карты. Я говорил вам, что являюсь владельцем сада, но не думайте, что из-за этого я не болею за ваши интересы. Всем известно, что делать деньги можно, только когда работник доволен и счастлив. – Он помолчал, ожидая реакции. Ее не последовало. – На мой взгляд, дело обстоит следующим образом: вы теряете деньги, и мы теряем деньги, потому что лаемся друг с другом. Мы хотим, чтобы вы вернулись к работе. Тогда вы получите ваш заработок, а мы собранный урожай. После чего и вы, и мы будем рады и счастливы. Ну как, вернетесь к работе? Без недомолвок, без обид – как два человека, все уладившие, все рассчитавшие за столом переговоров?

– Конечно, мы вернемся к работе, мистер, – сказал Лондон. – Разве ж мы не американские рабочие? Только повысьте нам оплату, как мы хотим, и гоните в шею скэбов, и тогда завтра же с утра мы взберемся на старые ваши яблони.

Болтер широко улыбнулся всем и каждому по очереди.

– Что ж, я считаю, что повышение оплаты необходимо, – кивнул он. – И так и заявил всем. Но я не очень хороший бизнесмен. Другие члены Союза мне это объяснили. Учитывая цену на яблоки, мы платим вам по максимуму. Если увеличить оплату, мы потеряем деньги.

– Наверно, мы все-таки не настоящие американские рабочие, – осклабился Мак. – Все, что вы сказали, разумным мне не кажется. Пока что это больше смахивает на гору дерьма!

– Они потому оплату поднять не могут, – заговорил Джим, – что это означало бы, что забастовку мы выиграли, а если у нас это получилось, другие бедолаги забастуют. Не так ли, мистер?

Болтер удержал на лице улыбку.

– Я с самого начала считал, что вы заслуживаете повышения, но тогда мой голос не имел силы. Теперь я президент Союза, и по-прежнему так считаю. Я объявил Союзу, что намерен сделать. Некоторым это не понравилось, но я настаивал на необходимости повышения. Я хочу предложить вам двадцать центов. Без недомолвок, без обид. И завтра утром ждем вас на работе.

Лондон оглянулся на Сэма и засмеялся – таким мрачным тот выглядел. Он шутливо шлепнул по плечу тощего Сэма и произнес:

– Мистер Болтер, повторю слова Мака: «Наверно, мы все-таки не настоящие американские рабочие». Вы предлагали выложить карты на стол, и свои карты выложили – только рубашками вверх. Теперь выложим мы наши карты, и, богом клянусь, в рукаве у нас ничего нет. Ваши проклятые яблоки должны быть сняты, но мы не будем их снимать без повышения, какое желаем мы. И никто другой не будет их снимать. Как вам такое условие, мистер Болтер?

Вот тут наконец улыбка слиняла с лица Болтера. Он сурово произнес:

– Американская наука достигла величия, потому что каждый американец внес в это величие свою лепту, помогая его созиданию. Американский труженик – это лучший и самый высокооплачиваемый труженик!

– Может, какой-нибудь китаеза и согласен получать по полцента в день и жить на это! – в сердцах бросил Лондон. – Да какое нам дело до расценок! Мы жрать хотим!

Болтер опять натянул на лицо улыбку.

– У меня есть дом, есть дети, – заговорил он. – Я много и упорно работал. Вы думаете, я не такой, как вы, из другого теста. А я хочу, чтобы вы увидели во мне такого же трудящегося, рабочего человека. Все, что я имею, заработано своим горбом. Ходят слухи, что среди вас проводят работу радикалы. Я не верю этим слухам. Американцы, хранящие верность американским идеалам, не станут слушать радикалов. Мы в одной лодке. И переживаем трудное время. Мы стараемся продержаться, выплыть и должны помогать друг другу.

– Ой, да бросьте вы, ради Христа! – вдруг вскинулся Сэм. – Имеете что сказать, говорите, а дребедень эту – к черту!

Болтер бросил на него грустный взгляд.

– Ну а на полдоллара вы согласны?

– Нет, – отрезал Лондон. – Если только под палкой!

– Почему вы думаете, что людей это не устроит, если проголосовать?

– Послушайте, мистер, – ответил Лондон, – у ребят так накипело, что они с вас шкуру спустят, если сунетесь к ним с таким хитрым предложением. Мы бастуем за нашу надбавку. Мы пикетируем ваши сады, будь они неладны, и не даем спуску скэбам, которых вы сюда нагоняете. Кончайте юлить и выложите нам наконец, что будет, если мы не согласимся. Переверните эти ваши карты паршивые рубашкой вниз. Что вы станете делать, если мы не отступим?

– «Бдительных» на нас напустят, – сказал Мак.

– Никаких «бдительных» мы не знаем, – поспешно возразил Болтер, – но если возмущенные граждане собираются вместе, чтобы обеспечить мир в нашем округе, то это их дело. – Лицо его вновь озарилось улыбкой. – Неужели вам, парни, неясно, что если вы атакуете наши дома, наших детей, то мы просто обязаны их защищать? Разве вы не стали бы защищать своих детей, будь вы на нашем месте?

– Да чем, по-вашему, мы занимаемся? – завопил Лондон. – Мы и стараемся защитить наших детей от голода. Не надо про детей, а не то мы просто за себя не ручаемся!

– Все, чего мы желаем, это уладить дело мирно, – сказал Болтер. – Граждане Америки требуют восстановления порядка, и могу заверить вас, что порядок будет восстановлен, если мы обратимся к губернатору с просьбой помочь нам войсками.

Губы у Сэма нехорошо сжались.

– Это вы порядок восстанавливаете, когда стреляете в нас из окон, трусы несчастные! – крикнул он. – И во Фриско, когда вы колесами давили наших женщин, это было для порядка! Или вот в газетах читаем: «Сегодня утром погиб забастовщик, бросившийся на штык». На штык, оказывается, он бросился! Сам!

Лондон обнял за плечи взбешенного товарища и потихоньку отстранил его от Болтера:

– Полегче, Сэм. Перестань сейчас же. Угомонись!

– Иди ты к черту! – выкрикнул Сэм. – Сам стой тут и глотай все дерьмо, которое этот пустобрех тебе втюхивает!

Лондон внезапно напрягся. Огромный его кулак рассек воздух и врезался Сэму прямо в лицо. Тот упал. Лондон встал над ним, недоуменно глядя вниз. Мак так и покатился со смеху.

– Забастовщик бросился на кулак! – выговорил он.

Сэм поднялся, сел.

– Ладно, Лондон – сказал он. – Твоя взяла. Не стану я больше шуметь. Но не был ты во Фриско в Кровавый четверг…

Болтер не сдвинулся с места.

– Я надеялся, что вы прислушаетесь к разумным доводам. У нас есть информация, что на вас оказывают давление радикалы, засланные сюда организациями красных. Они ведут вас по скользкой дорожке, заманивают ложью. А на самом деле единственное, чего они хотят, это устроить смуту. Это профессиональные смутьяны, за организацию забастовок они деньги получают.

Мак распрямился, встав с корточек.

– Иными словами, это грязные подонки, вражеские лазутчики, которые толкают американских тружеников на гибельный путь? Двурушники, возможно проплаченные Россией? Так, мистер Болтер?

Обернувшись, Болтер мерил его долгим взглядом, и здоровый румянец медленно сползал с его лица.

– Вы хотите заставить нас драться, как я полагаю, – сказал он. – Жаль. Я пришел с миром. Радикалы нам известны, и мы вынуждены будем принять против них меры. – Он умоляюще взглянул на Лондона: – Не ведитесь на их обман! Вернитесь к работе. Мы настроены на мир. И только.

Лондон хмуро взглянул на него.

– Хватит, – отрезал он. – Наслушались. Вы настроены на мир? А что мы такого сделали? Два раза прошлись маршем? А что сделали вы? Застрелили троих наших людей, сожгли грузовик и фургон-закусочную и перекрыли поставки нам продовольствия. Мне ваша ложь поперек горла, мистер! Постараюсь, чтобы вы убрались отсюда в целости и не попались в руки Сэму, но не присылайте к нам больше никого, если не готовы говорить прямо и по делу!

Болтер печально покачал головой:

– Мы не хотим драться с вами. Хотим, чтобы вы вернулись на работу. Но если вы вынуждаете нас драться, то оружие у нас есть. Чиновники очень обеспокоены санитарным состоянием лагеря. Власти не одобряют того факта, что в нашем округе развозят непроверенное мясо. Граждане устали от беспорядков. И, разумеется, в случае необходимости мы можем вызвать войска.

Поднявшись, Мак выглянул наружу через щель у входа. Вечерело. Было очень тихо, потому что люди стояли, не сводя глаз с палатки Лондона. Лица, обращенные к палатке, в сумраке казались очень бледными.

– Все в порядке, братцы! – гаркнул Мак. – Мы вас не продадим! – И, обернувшись назад, попросил: – Зажги свет, Лондон. Хочу сказать этому другу народа пару теплых слов.

Лондон сунул спичку в жестяную лампу и подвесил ее к шесту палатки, откуда полился бледный, но ровный свет. Мак встал напротив Болтера, и его тяжелое, в складках лицо расплылось в насмешливой улыбке.

– Слушайте, Сонни Бой[25] вы наш, – заговорил Мак. – Вы тут на себя важность напускали, но я-то чувствую, как на самом деле у вас поджилки трясутся от страха. Согласен, вы можете сделать все, о чем говорили, но подумайте сами, что из этого выйдет. Санитарный надзор сжег палатки в Вашингтоне, и это стало одной из причин, почему Гувер проиграл на выборах: он потерял голоса рабочих. Во Фриско хозяева призвали на помощь гвардию, и в результате чуть ли не весь город, черт возьми, перешел на сторону бастующих. Настраивая общественное мнение против забастовки, вы с помощью полицейских заставили нас голодать. Я не говорю, мистер, хорошо это или плохо, я лишь излагаю факты. – Мак на шаг отступил от Болтера. – Откуда, по-вашему, у нас одеяла, лекарства, деньги? Вам отлично известно, черт возьми, кто нам все это предоставляет. Стоит порыскать чуток, и тут же выясняется, что в долине полно сочувствующих. Ваши «возмущенные граждане», как оказывается, порядком возмущены вами, мои милые, и вы это знаете. Как знаете также и то, что если немного перегнуть палку в смысле жесткости, то свое слово скажут и профсоюзы. Забастуют водители грузовиков, ресторанная прислуга, сельскохозяйственные рабочие, все! И зная это, вы блефуете, но блеф ваш бесполезен. Наш лагерь в сто раз чище вшивых ночлежек, в которых вы нас содержите на ваших ранчо. Вы приехали к нам, чтобы попробовать нас запугать. Не выйдет.

Болтер сильно побледнел. Он отвернулся от Мака и обратился к Лондону.

– Я пытался заключить мир, – произнес он. – Вам известно, что этого человека прислал сюда штаб красных для организации забастовки? Берегитесь, чтобы не загреметь в тюрьму вместе с ним. Мы вправе защищать нашу собственность, и мы будем ее защищать. Я собирался говорить с вами по-человечески, но договариваться вы не захотели. Отныне дороги для вас перекрыты. Этим же вечером поступит распоряжение, запрещающее на всех дорогах округа шествия, марши и прочие скопления людей. Шериф командирует для этого тысячу помощников, если понадобится.

Лондон стрельнул глазами в Мака, и тот подмигнул ему.

– Послушайте, мистер, – сказал Лондон, – нам бы только вывести вас из лагеря в целости и сохранности. Ведь когда ребята, что возле палатки стоят, узнают, что вы сейчас сказали, они же вас на части могут разорвать!

Болтер стиснул зубы, прищурился и расправил плечи.

– Не воображайте, что вам удастся меня запугать, – сказал он. – Я за дом свой и детей жизнь отдам, если понадобится. Но если тронете меня хоть пальцем, то всей вашей забастовке конец еще до утра.

Лондон напружил плечи и сделал шаг вперед, но Мак быстрым движением преградил ему путь.

– Парень правду говорит, Лондон. Он не из пугливых. Пугливых среди них пруд пруди, но не на такого напал. – Он повернулся к гостю: – Мистер Болтер, мы обеспечим вам выход из лагеря. Ведь теперь стороны поняли одна другую. Мы знаем, чего от вас ожидать, и уверены, что вы будете крайне осторожны в применении силы. Не забывайте о тех тысячах, что шлют нам еду и деньги. Они и на многое другое способны, если будет в том нужда. Пока что мы вели себя тихо, мистер Болтер, но если вы затеете с нами какую-нибудь грязную игру, мы устроим такой бунт, какой вы долго еще помнить будете!

– По-видимому, разговор наш окончен, – холодно произнес Болтер. – Мне очень жаль, но я вынужден буду доложить, что на половинную уступку вы не согласны.

– Половинную? – возмущенно произнес Мак. – Какая может быть половина от ничего? – И, понизив голос, уже спокойно сказал: – Ты, Лондон, пойдешь от него справа, а Сэм – слева, и постарайтесь, чтоб он выбрался благополучно. А потом, думаю, тебе надо будет сообщить парням то, что он сказал. Но не давай им выйти из-под контроля. Вели командирам держать ребят в узде. Как бы чего не вышло.

Взяв Болтера в кольцо, они провели его сквозь напирающую на них молчаливую толпу, проводили до автомобиля-купе и проследили за тем, как машина двинулась прочь от лагеря по дороге. Когда Болтер уехал, Лондон зычным голосом прокричал:

– Если желаете, ребята, айда к помосту! Я влезу на него и расскажу, что этот сукин сын нам предложил и что мы ему ответили.

Расталкивая людей, он пробирался через толпу, и толпа, возбужденно гудя, потянулась за ним. Повара оставили свои печки, где варили фасоль с оковалками говядины. Женщины выползали из палаток, точно кроты из нор, и тоже присоединялись к толпе. Когда Лондон вскарабкался на трибуну, ее плотно обступили люди. Подняв головы, они глядели на высившуюся над ними в сумеречном свете фигуру.

Во время разговора с Болтером дока было не видно, не слышно, и можно было подумать, что он незаметно выскользнул из палатки, но, когда оттуда вышла вся группа, оставив в палатке на тюфяке только Джима и Лайзу, он выступил из угла и присел на краешек тюфяка рядом с ними. Доктор казался встревоженным.

– Будет свара, – пробормотал он.

– Так мы же этого и хотим, док! – воскликнул Джим. – Чем жестче будет схватка, тем большего эффекта можно от нее ждать.

Бертон бросил на него печальный взгляд.

– Ты видишь в этом какой-то выход, – сказал он. – Хотел бы и я его видеть. Но мне все это представляется бессмысленным. Жестоким и бессмысленным.

– Это должно иметь продолжение, – настаивал Джим. – Повторяться вновь и вновь, пока власть не перейдет к народу и люди не завоюют право владеть плодами своего труда.

– Как просто! – вздохнул Бертон. – Хорошо бы и я мог считать, как все просто и ясно. – И он с улыбкой повернулся к девушке: – А ты как полагаешь, Лайза?

Она встрепенулась:

– Что?

– Спросить тебя хочу, что тебе надо было бы для счастья?

Она застенчиво потупилась, глядя на ребенка.

– Мне бы корову, – сказала она. – Я бы такую хотела, чтоб масло и сыр самой делать.

– Эксплуатировать корову хочешь?

– Что?

– Это я так, дурачусь. А у тебя была когда-нибудь корова, Лайза?

– В детстве, когда я маленькой была, мы держали корову, – ответила девушка. – Дед доил ее вроде как в чашку большую. И мы пили молоко. Оно теплое было на вкус. Вот это я бы хотела. И для ребенка это хорошо. – Док отвернулся от нее, а она все продолжала: – Корова траву ела, а иногда сено. Не всякий умеет коров доить. Они брыкучие.

– А у тебя была корова когда-нибудь, Джим? – спросил Бертон.

– Нет.

– Вот никогда мне не приходило в голову, что корова – это контрреволюционный элемент, – заметил Бертон.

– Что ты такое несешь, док!

– Ничего. Должно быть, это потому, что мне грустно. В войну я в армии был. Сразу же, как отучился. И вот приносят одного из наших. Пулей грудь пробита, а потом доставили немца. Большеглазый такой. Ноги раздроблены. Я им раны обрабатывал, ворочал их, что чурки деревянные. А после, когда работа кончалась, иногда такая тоска нападала, так грустно становилось, вроде как сейчас. Грустно и одиноко.

– Надо держать в голове только конечную цель, док, – сказал Джим. – В результате нашей борьбы родится что-то очень хорошее. А значит, бороться стоит.

– Знаешь, Джим, я бы очень хотел так думать. Но мой маленький опыт подсказывает мне, что конечная цель по самой сущности своей неотделима от средств, которыми она достигается. И насилие, черт его дери, может породить одно лишь насилие.

– Не верю я в это, – возразил Джим. – Все великое рождается из насилия и прибегает к нему в начале.

– Не бывает никогда никакого начала, – сказал Бертон. – И конца не бывает. По-моему, человек занят лишь одним – слепой и страшной борьбой за то, чтобы вырваться из прошлого, которое он не помнит, и достигнуть будущего, которое он не умеет ни предвидеть, ни понять. И на этом пути он встречает и преодолевает любые препятствия, кроме одного – себя самого. Себя он победить не может. И как же ненавидит себя человечество.

– Мы вовсе не себя ненавидим, – сказал Джим. – Мы ненавидим капитал, который нас угнетает!

– Противники ваши – тоже люди, Джим. Такие же, как вы. А человек себя ненавидит. Психологи утверждают, что самолюбие человека уравновешивается его ненавистью к себе. И это касается всех людей и всего человечества. Мы боремся с собой, а победить можем, лишь убивая других. Я одинок, Джим. И нет у меня ничего, что мог бы я ненавидеть. Что ты надеешься получить в конце, Джим?

Вопрос ошарашил Джима.

– Ты спрашиваешь про меня? – Он ткнул себя пальцем в грудь.

– Да. Про тебя. Чем закончится для тебя вся эта заварушка?

– Не знаю. И мне это не важно.

– Ну а если, предположим, у тебя из-за твоего плеча начнется заражение крови или ты помрешь от столбняка, а забастовка будет подавлена. Что тогда?

– Это не важно, – упрямо гнул свое Джим. – Было время, когда я думал то же, что и ты, док, но сейчас мне все это не важно.

– Как же ты стал таким, Джим? – спросил Бертон. – Как к этому пришел?

– Не знаю. Раньше я был одинок, а теперь – нет. Если и помру – это не важно. Все равно борьба не кончится. Я лишь малая часть ее. А она будет все расти и расти. Эта боль в плече мне даже по-своему приятна. И держу пари, что Джой перед смертью пережил минуту счастья. Был у него момент, когда он был счастлив.

Снаружи донеслись звуки – бубнящий хриплый голос, чьи-то выкрики, и вдруг сердитый рев толпы, похожий на рев разъяренного зверя.

– Лондон им рассказывает, – заметил Джим. – Они в бешенстве. Толпа может обезуметь так, что самый воздух наполнится безумием. Тебе этого не понять, док. Мой старик дрался в одиночку. Когда его избивали, то избивали только его, и он был как побитая собака. Я помню, каким одиноким он тогда выглядел. А я вот больше не одинок, и избить меня нельзя, потому что я – это больше, чем я!

– В чистом виде религиозный экстаз! Понимаю! Похоже на совместное причастие кровью Агнца.

– При чем тут религия, черт побери! – завопил Джим. – Речь идет о людях, а не о Боге! Это-то ты способен понять?

– Разве не может сообщество людей стать Богом, а, Джим?

Лицо Джима скривилось, все тело его выразило страдание.

– Ты очень много умных слов говоришь, док! Строишь ловушку из слов и сам же в нее попадаешь! Но меня тебе в ловушку не поймать, я знаю, что делать. Слова твои для меня – пустой звук, и поколебать меня они не могут!

– Да успокойся ты, – ласково произнес Бертон. – Не кипятись! Зачем так волноваться! Я же вовсе не спорю. Но я хочу разобраться в фактах, мне нужна информация, а вы все моментально в бутылку лезете, если задать вам вопрос!

По мере того как сумерки переходили в ночную тьму, лампа, казалось, увеличивала яркость, а желтый свет ее начинал проникать все глубже, постепенно захватывая даже самые дальние углы палатки.

Мак вошел незаметно, словно ускользая от шума и криков вокруг.

– Парни озверели совсем, – сообщил он. – И опять есть хотят. На ужин фасоль с мясом отварным будет. Я так и знал, что от мяса они распетушатся. Требуют теперь приказа выступить и жечь усадьбы.

– Что там на небе? – спросил Бертон. – Дождик опять не намечается?

– Нет. Прояснилось, и звезды светят. Погода обещает быть хорошей.

– Мне надо поговорить с тобой, Мак. У меня препараты на исходе. Очень нужно дезинфицирующее средство. И салварсан[26] тоже лишним не будет. Любая эпидемия для нас гибель.

– Да знаю я, – сказал Мак. – Я уже послал в город весточку о том, как обстоят дела. Парни рыщут в поисках денег. Дейкина из тюрьмы хотят перво-наперво вызволить. По мне, так пускай бы он посидел пока – ничего страшного.

Бертон поднялся с тюфяка.

– Ты ведь можешь указывать Лондону, как и что делать, правда? А на Дейкина все деньги не уйдут.

Мак окинул его внимательным взглядом:

– Что с тобой, док? Плохо себя чувствуешь?

– В каком смысле?

– В смысле перемены настроения. Вид у тебя усталый. Что стряслось, док?

Бертон сунул руки в карманы.

– Не знаю. Наверно, это от одиночества. Я ужасно одинок. Работаю в одиночку, а зачем работаю – сам не знаю. Остальные хотя бы ради денег стараются и за компанию. Как бьются сердца, я только через стетоскоп слушаю, а вы все это в воздухе улавливаете.

Он вдруг наклонился и, взяв Лайзу за подбородок и приподняв голову девушки, поймал ее застенчиво убегающий от него взгляд. Рука Лайзы медленно поднялась, легонько потянула Бертона за кисть, отводя его руку. Он отпустил ее, и рука его опять вернулась в карман.

– Надо бы познакомить тебя с какой-нибудь женщиной, док, – сказал Мак, – но в таких делах я тебе не помощник. Я человек приезжий, никого тут не знаю. Дик мог бы тебя направить. За ним небось баб двадцать увивается – в очередь выстроились! К тому же тебя могут поймать и засадить в тюрьму, а без твоего контроля нас отсюда в два счета вышибут.

– Иной раз ты понимаешь все так тонко, Мак, – сказал Бертон, – даже слишком тонко, а иной раз – ничего не понимаешь. Думаю, схожу-ка я Эла Андерсона навещу. Целый день у него не был.

– Ладно, давай сходи, если это тебе настроение улучшит. А за Джимом я пригляжу.

Док, бросив последний взгляд вниз, на Лайзу, вышел.

Крики снаружи смолкли, перейдя в негромкие разговоры. Ночь дышала голосами.

– Док ничего не ест, – сокрушенно заметил Мак. – И чтобы спал он, тоже что-то не видно. Думаю, не выдержит он, сломается – раньше или позже. Очень ему женщина нужна, такая, чтобы любила его ночью, искренне любила, ну, ты понимаешь. Ему надо чувствовать, что кто-то рядом есть, кожей чувствовать. Да и мне это нужно тоже. Ты, маленькая негодница, счастливый человек: у тебя малый твой есть. Да и я к тебе неровно дышу, околдовала ты меня!

– Чего?

– Я про малыша спросил. Как он?

– Хорошо.

Мак с важностью кивнул Джиму:

– Люблю я неболтливых девушек!

– Что там происходило-то? – спросил Джим. – Мне уже обрыдло тут торчать!

– Ну, Лондон передал ребятам, что тот Сонни Бой заявил, и поставил на голосование вопрос о доверии. Доверие, ясное дело, он получил и сейчас пошел с командирами отрядов переговорить насчет завтрашнего.

– Завтрашнего чего?

– Сонни Бой не соврал о распоряжении. К завтрашнему дню все шествия и передвижения по главной дороге округа парням запретят. Это будет считаться противозаконным. Правда, не думаю, что в распоряжении будут упомянуты грузовики. Так что вместо того, чтобы пикетировать сады, мы собираемся послать летучие отряды на грузовиках. Атакуем одну группу скэбов – и айда на грузовики, улизнули – атакуем другую. Должно сработать.

– Где мы горючее возьмем?

– Скачаем из всех машин и зальем в баки тех грузовиков, что выделим. На завтра хватит. А на следующий день придумаем что-нибудь другое. Если завтра удастся ударить чувствительно, то послезавтра сможем сделать передышку, подождать, пока новую партию скэбов доставят.

– А я могу завтра участвовать? – спросил Джим.

– Да какая от тебя польза будет? – возмутился Мак. – Ребята, которые поедут, должны быть бойцами первый класс. А ты только место занимать будешь с этой твоей рукой увечной!

Резким движением раздвинув полотнища входа, в палатку вошел Лондон. Лицо его сияло довольством.

– Ребята разбушевались не на шутку, – доложил он, – ярятся весь Торгас на уши поставить.

– Не давай им особой воли-то, – посоветовал Мак. – Сейчас, когда у них брюхо набито, они могут разойтись так, что после и не соберешь.

Подвинув к себе ящик, Лондон сел.

– Жратва почти готова. Повар сказал. Я вот что спросить тебя хочу, Мак. Все говорят, что ты, Мак, красный. Те два парня, что приезжали, в один голос говорили, что красный. А они, похоже, все про тебя знают.

– Серьезно?

– Скажи мне правду, Мак. Ты и Джим тоже – красные?

– А сам-то ты как считаешь?

Глаза у Лондона сердито сверкнули, но он сдержался.

– Не злись, Мак, только, по-моему, неправильно это, если те, кто против нас, знают о тебе больше моего. Ведь что я, черт возьми, знаю? Только то, что явился ты в мой лагерь и круто повел дело. С вопросами я к тебе не лез ни разу и сейчас не стану, но знать все-таки должен, чего нам ожидать.

Мак выглядел озадаченным. Он покосился на Джима:

– Тебе это как?

– Я – за.

– Слушай, Лондон, – начал Мак. – Все здесь тебя любят. Сэм, так тот голову готов оторвать всякому, кто тебя пальцем тронет.

– У меня хорошие друзья, – кивнул Лондон.

– Ну да, причина в этом. И я отношусь к тебе точно так же. Предположим, я красный, что тогда?

– Останешься мне другом, – ответил Лондон.

– Отлично. В таком случае знай, что я и вправду красный, и никакого секрета, черт возьми, в этом нет. Говорят, что забастовку начал я. Давай поставим все точки над «i». Я был бы счастлив, если бы так и было. Но этого не случилось: забастовка началась сама собой.

Лондон вглядывался в Мака с настороженным вниманием, будто поверяя его сознание своим.

– Что ты с этого имеешь? – спросил он.

– Если ты про деньги, то ни черта.

– Тогда зачем ты этим занимаешься?

– Трудно объяснить. Вот скажи, какие чувства ты питаешь к Сэму, ко всем парням, что ездят с тобой? Ну а я то же самое питаю ко всем батракам, ко всем рабочим в стране.

– К парням, которых ты даже и не знаешь?

– Да, к парням, которых я даже и не знаю! И Джим, который вот здесь рядом сидит, он такой же, ничем не отличается.

– Тебя послушать – прямо безумие какое-то, – сказал Лондон. – Или розыгрыш. И никаких денег тебе не платили?

– «Роллс-ройса» возле меня ты вроде не видал, правда же?

– Ну а после?

– После чего?

– Может, после, когда все кончится, ты и огребешь.

– Никакого «после» не будет. Кончится эта забастовка, мы займемся следующей.

Лондон посмотрел на него с прищуром, словно силясь проникнуть в его мысли.

– Хочу тебе верить, – раздумчиво сказал он. – Пока ты, похоже, за нос меня не водил.

Мак потянулся к нему и с силой хлопнул по плечу.

– Я и раньше бы тебе сказал, да ты не спрашивал.

– Я-то ничего против красных не имею, – сказал Лондон. – А вот кругом только и слышно, что красные – это прохвосты и сволочь. Сэм, он как змея гремучая, близко не подходи – куснет. И характер у него – не дай бог какой вспыльчивый, но он не сволочь. Ладно. Пойдем подзакусим.

Мак встал.

– Пойду я, Джим. Принесу тебе и Лайзе чего-нибудь пожевать на ужин.

– Луна восходит красиво, – сказал, выбираясь из палатки, Лондон. – Не знал я, что полнолуние.

– Какое полнолуние? Где ты видишь луну?

– А вон там, посмотри. Похоже на восход луны.

– Но это же не восток никакой, – сказал Мак. – О господи! Это у Андерсона! Лондон! – завопил он. – Андерсона подожгли! Собирай народ! Давай! Черт их дери! Где этот караул? Быстро ребят зови!

И он со всех ног помчался в сторону разгоравшегося за деревьями зарева.

Одним прыжком Джим сорвался с тюфяка. Спеша за Маком и отставая от него всего на пятьдесят шагов, боли в руке он не чувствовал. Он услышал зычный голос Лондона и вслед за тем шлепанье множества ног по мокрой земле. Добежав до деревьев, он припустил еще шибче. За деревьями по небу грибом расползалось зарево. Но это был не просто алый отблеск: небо острым копьем пронзали, высвечивая верхушки деревьев, огненные вспышки-сполохи, а топот множества ног перекрывало отвратительное потрескивание.

Впереди раздавались пронзительные крики и что-то похожее на приглушенные стоны. От яркого света на землю ложились черные тени деревьев. Аллея упиралась в стену огня, на фоне которой мельтешили темные людские фигуры. Джим различал бегущего впереди Мака, слышал его тяжкое топотанье и все нараставший, близящийся одышливый гул – это ревело пламя. Он рванул вперед, догнал Мака и побежал с ним рядом.

– Это амбар горит, – запыхавшись, еле вымолвил Джим. – Яблоки еще не вывезли?

– Джим! Черт, не надо было тебе вылезать! Нет, не вывезли, яблоки в амбаре. Куда эти чертовы караульные подевались? Никому доверять нельзя!

Так, рядом, они пробежали аллею, и лица их обдало волной горячего воздуха. Амбар был охвачен пламенем, над крышей прыгали мощные огненные языки.

Караульные неподвижно, застыв, стояли возле скромного усадебного дома Андерсона и как зачарованные глядели на пожар, в то время как хозяин усадьбы дергался перед ними и извивался в каком-то судорожном бешеном подобии танца.

Мак остановился и тоже замер.

– Нет, нет… Поздно теперь… Ничего не поделаешь… Наверно, они бензина плеснули.

Из-за деревьев вынырнул и промчался мимо них Лондон. На лице его ясно читалось желание убить. Он напустился на караульных:

– Будьте вы прокляты, предатели несчастные! Где вас носило?

Один из караульных напряг голос в попытке перекрыть гул и рев пламени:

– Ты же сам человека прислал, сказать, что нас к себе вызываешь! Мы и пошли. Уж на полпути были, оглянулись, а там – матерь божья!

Ярость Лондона моментально сникла. Огромные кулаки разжались. Он бросил беспомощный взгляд в ту сторону, где стояли Мак с Джимом. Глаза их горели отсветом пламени. На них надвигался Андерсон, дергаясь, словно в безумном танце. Подступив к Маку вплотную, он ткнул прямо ему в лицо свой задранный подбородок.

– Это ты, грязный сукин сын… ты… – Голос изменил Андерсону, старик отвернулся и, содрогаясь в рыданиях, вновь уставился туда, где столбом вздымалось пламя. Рука Мака обвила пояс Андерсона, но старик в сердцах скинул ее с себя. Из амбара несло едким и сладким запахом горелых яблок.

Мак выглядел обескураженным, грустным. Повернувшись к Лондону, он сказал:

– Богом клянусь, чего бы я только не дал за то, чтоб не было этого всего. Бедный старик… Весь его урожай насмарку… – Он вдруг осекся от внезапно явившейся мысли: – Господи ты боже… Там оставлен хоть кто-нибудь – лагерь сторожить?

– Нет, – отвечал ему Лондон, – я как-то не подумал…

Мака словно огнем ожгло, он завертелся волчком.

– Давайте-ка назад! Все, все в лагерь, немедленно! Может, это они нас специально отвлекли, из лагеря выманить хотели. Только пусть все-таки несколько человек здесь останутся, чтобы и дом тоже не сожгли!

Он со всех ног бросился обратно по прежней дороге, и длинная черная его тень бежала впереди него. Джим попытался не отстать, но на него внезапно напала слабость, накатила тошнота. Мак умчался вперед, другие тоже обгоняли его, пробегая мимо, пока Джима не окружила тишина. Он с трудом, кое-как, спотыкаясь на каждой кочке, продолжал бег. Тошнота подступала к горлу. Огненных языков над лагерем не было заметно, и он перешел на шаг.

Джим двигался по междурядью, ковылял, почти не видя, куда ступает. Услышав у себя за спиной грохот рухнувшего амбара, он даже не оглянулся. На полпути до лагеря у Джима подкосились ноги, и он опустился на землю. Над его головой небо светилось заревом, а дальше, за ярко-розовой пеленой, висели ледяные звезды.

Мак вернулся и нашел его сидящим.

– Что случилось, Джим?

– Ничего. Ноги как-то ослабли. Я отдохну немного. Что, лагерь цел?

– Конечно. Они не успели. Наш один пострадал. Упал. Думаю, сломал лодыжку. Надо дока отыскать. Как же это они нас так просто вокруг пальца обвели! Один велит караулу сняться, в то время как другие плещут вокруг бензином и спичку бросают. Вмиг все запылало! Ну, теперь Андерсон нас проклял. Погонит завтра взашей, думаю.

– Куда ж нам теперь, Мак?

– Слушай, ты же совсем выдохся. Так. Давай руку. Я помогу тебе добраться. Ты дока на пожаре не видел?

– Нет.

– Он сказал, что пойдет Эла навестить, но я не видел, чтобы он вернулся. Идем. Подымайся. Я должен тебя в постель уложить.

Зарево догорало. В дальнем конце аллеи розовая пелена еще огненно густела, но сполохи вспышек уже не полосовали небо.

– Ну, теперь идем. Опирайся на меня. Андерсон прямо обезумел совсем, правда? Слава богу, дома его не лишили хотя бы.

Их нагнал Лондон, а за ним и Сэм.

– Что там с лагерем?

– Порядок. Руки коротки.

– А что это с парнишкой?

– Да ослабел он просто от раны. Подсоби-ка мне, поддержи его вот здесь, с другой стороны.

Вдвоем они чуть ли не на руках протащили Джима вдоль междурядья и дальше – по луговине до самой палатки Лондона, где и пристроили на тюфяке.

Мак спросил Лондона:

– Ты с доком там не сталкивался? А то парень один лодыжку себе сломал.

– Нет, его вообще там видно не было.

– Интересно, куда это он запропастился.

В палатку молча протиснулся Сэм. По худому лицу его ходили желваки. Гордо выпрямившись, он прошагал по палатке и встал перед Маком.

– Еще днем, когда тот парень объявил, что теперь он сделает, ты ему на это…

– Какой парень?

– Тот, первый, а ты обломал его, сказал…

– Что я сказал?

– Сказал, что сделаем мы.

Мак неловко поежился и покосился на Лондона.

– Уж не знаю, Сэм… Это может в корне изменить общественное мнение. Сейчас оно склоняется в нашу пользу. Не хотелось бы терять симпатии местных фермеров.

– Но нельзя же им это спускать! – От возмущения у Сэма даже голос сел. – Нельзя позволить этим жалким трусам выкурить нас отсюда!

– Ладно, Сэм. Не ходи вокруг да около, – вмешался Лондон. – Давай выкладывай, что ты хочешь?

– Хочу взять пару-тройку ребят и со спичками побаловаться. – Оба – и Мак и Лондон – не сводили с него внимательных глаз. – И я это сделаю! Плевать! Сделаю, и точка. Тут парень есть один. Хантер его фамилия. Дом у него такой большой, белый, я канистру прихвачу.

Мак растянул губы в улыбке:

– Взгляни на этого парня, Лондон. Ты с ним знаком? Знаешь, кто это?

Лондон подхватил игру:

– Да нет, вроде не знаю. А кто он?

– Убей меня, понятия не имею! В лагере-то с тобой он был?

– Ей-богу, нет! Может, он местный, обиду какую затаил… Вечно на нас всех собак вешают…

Резким движением Мак повернулся к Сэму:

– Если схватят тебя, придется сказать, что виноват ты один.

– И скажу, – буркнул Сэм. – Сроком ни с кем делиться не собираюсь. Никого с собой не возьму. Передумал!

– Мы тебя знать не знаем. Просто обидели тебя крепко.

– Вот я и ненавижу теперь этого подонка за то, что ограбил он меня.

Мак шагнул к нему, приблизившись вплотную, сильно сжал его плечо.

– Дотла сожги мерзавца, – свирепо прошептал он. – Чтобы ни единой досочки не осталось! Хочется мне с тобой пойти. Один бог знает, как хочется!

– Сиди здесь и не суйся, – отрезал Сэм. – Тебя это не касается. Парень этот меня ограбил. И вообще я огонь люблю. С детства спичками баловался.

– Ну, тогда пока, Сэм, – сказал Лондон. – Загляни к нам как-нибудь потом.

Сэм, тихо выскользнув из палатки, исчез. С минуту еще Мак и Лондон продолжали глядеть, как колышется стронутое им с места полотнище входа.

– Сдается мне, не придет он больше, – промолвил Лондон. – Странная штука: вот вроде неприятный человек, злой, а привяжешься к нему, полюбишь. Подбородок, бывало, выпятит – и вперед! Никому спуску не даст!

Джим молчал, сидя на тюфяке. Он казался огорченным, встревоженным. Сквозь стенки в палатку проникал отблеск догоравшего зарева. Внезапно послышались пронзительные звуки сирен, все нараставшие, становившиеся четче. В вечерней тишине звуки эти казались особенно унылыми, полными какой-то тоскливой ярости.

– Не очень-то они спешили пожарные машины выслать, – едко заметил Мак. – Дали время пламени разгореться. Господи, видно, сегодня мы так и ляжем голодными. Идем, Лондон. Я и тебе что-нибудь принесу, Джим.

Джим сидел, ожидая их возвращения. Сидевшая рядом Лайза опять кормила ребенка, стыдливо прикрываясь платком.

– Ты так и не выходила? – спросит Джим.

– Чего это?

– Так и просидела, как ни в чем не бывало? Такое вокруг делается, а тебе хоть бы хны. И даже небось не слыхала ничего.

– По мне, так скорее бы все кончилось, – отвечала Лайза. – И жили бы мы нормально. В доме с полом. И чтобы уборная рядом. Не люблю я, когда дерутся.

– А приходится драться, – сказал Джим. – Может, это и кончится когда-нибудь, да только не на нашем веку.

Вошел Мак с двумя дымящимися жестянками.

– Ну, видать, пожарные все-таки подоспели раньше, чем все заполыхало. Вот, Джим, держи. Мясо я в фасоль положил. А это тебе, Лайза.

– Не должен ты был позволять Сэму это делать, Мак.

– Почему это «не должен», черт возьми?

– Потому что не был в этом полностью уверен. Ты ведь просто собственную ненависть сюда подмешал.

– Господи боже. Вспомни лучше о бедняге Андерсоне! Старик и амбар, и урожай свой потерял…

– Конечно. Знаю. Может, это и правильная идея – спалить усадьбу Хантера. Только, дав волю чувствам, ты же человека подставил!

– Вот как! Может, ты еще и донесешь на меня, а? Я тебя с собой взял, чтобы ты опыта набрался, а ты, оказывается, уже ученый! Вообще, кем ты, черт побери, себя вообразил? Да я агитатором был, когда ты еще в слюнявчике ползал!

– Подожди, Мак, не горячись. Я же никакой пользы вам принести не могу, остается только думать и рассуждать. Такие дела творятся, а тут сиди сиднем, и плечо ноет. Не надо так злиться, Мак. Злость думать мешает.

Мак окинул его хмурым взглядом.

– Повезло тебе, что я еще жестянку твою у тебя из рук не вышиб, и не за то, что ты не прав, а за то, что прав! Терпеть не могу тех, кто вечно прав! – Внезапно лицо его осветила широкая улыбка. – Вопрос исчерпан, Джим. Забудем. Ты в форменного сукина сына помаленьку превращаешься. Тебя ненавидеть станут. Но партийцем ты будешь отменным. Я знаю, что вспыльчив, что горячусь слишком. Есть грех. Но что поделаешь. Все идет не так, как надо. Где, ты думаешь, док застрял?

– Так еще ни слуху ни духу о нем? Помнишь, что он сказал, уходя?

– Что идет Эла навестить.

– Да, но до этого, что он сказал? Что одиноко ему очень. Может, он немного с катушек слетел от усталости? В дело наше он толком никогда не верил. А тут и вовсе разочаровался и потихоньку улизнуть решил.

Мак мотнул головой:

– Нет, я с доком уж тыщу лет как рука об руку иду. Чего нет в его характере, так это чтобы товарищей предавать. Беспокойно мне что-то, Джим. Вдруг в караул наш бандиты эти затесались и схватили дока? Они бы с радостью его заграбастали при малейшей возможности.

– Может, он еще вернется, попозже.

– Знаешь, что я тебе скажу? Если назавтра санитарный надзор выпустит против нас предписание, значит, док точно схвачен. Бедный он, бедный! И с лодыжкой сломанной, что у того парня, не знаю, что делать. Один из ребят как-то ее укрепил, перевязал, но, может, это все не то. Ладно. Возможно, док просто-напросто по саду гуляет… Нет, это моя вина, целиком и полностью моя. Нельзя было на него одного всю работу сваливать. Лондон старается изо всех сил, делает что может. А я рассеян, упускаю из виду важные вещи. Тяжело у меня на душе, Джим. Будто амбар этот Андерсонов прямо на меня и рухнул.

– Вот почему и общую картину ты сейчас из виду упускаешь!

Мак вздохнул.

– Я думал про себя, что я кремень, что крепче меня не бывает. А теперь ясно: ты куда как крепче. Надеюсь, что не возненавижу тебя за это. Тебе в лазаретной палатке нужно лечь, Джим. Там койка есть лишняя, а спать на земле я тебе не советую, пока не поправишься. А почему ты не ешь?

Джим поглядел на миску.

– А я и позабыл совсем, хотя голодный. – Он вытащил из фасоли кусок мяса и впился в него зубами. – Ты бы для себя сходил еды взять, – сказал он.

– Ага. Пойду я.

После его ухода Джим быстро расправился с фасолью – крупной, золотистой, овальной формы, а съев фасоль, наклонил миску и выпил жижу.

– Вкусная штука, правда? – обратился он к Лайзе.

– Угу. Фасоль, она всегда вкусная. И ничего не надо в нее, кроме соли. А еще лучше солонины подмешать.

– Что-то ребята притихли. Тишина мертвая.

– Рты заняты, вот и притихли, – сказала девушка. – А то сплошь болтают, болтают. Если драться надо, так уж подеритесь, чтобы кончилось это скорее. А они только разговаривают.

– Еще и бастуют, – заступился за товарищей Джим.

– Вот и ты говоришь много, – продолжала Лайза, – а разговорами колес не смажешь.

– Да, но жа́ра в топке паровозной иной раз они добавляют.

Вошел Лондон, ковыряя в зубах заостренной спичкой. При свете лампы тонзура его тускло поблескивала.

– Я прошелся тут кругом, – сообщил он. – Никакого огня пока не видно. Может, поймали они Сэма.

– Он парень ловкий, – сказал Джим. – Давеча мерзавца одного мордой в землю ткнул, хотя у того и пушка имелась.

– О да, он хитрюга известный! Хитрый, как змей! Как змея гремучая, даром что не гремит попусту. В одиночку пошел, никого с собой не взял.

– Оно и лучше. Если сцапают его одного – полоумный какой-то, а если троих, это уж заговор.

– Хорошо бы не сцапали, Джим. Он хороший парень. Мне он нравится.

– Ну да, понимаю.

Вернулся Мак с жестянкой еды.

– Ух, до чего же я проголодался! А ведь не знал до первого укуса. Наелся, Джим, тебе хватило?

– Конечно. Почему костры не разводят, не сидят возле них, как вчера?

– Не из чего, – ответил Лондон. – Я все дерево приказал к печкам тащить.

– Но все же откуда вдруг такая тишина? – не унимался Джим. – Ни звука прямо!

Мак задумался.

– Странная это вещь, черт возьми, поведение толпы. Наперед никогда не знаешь, что будет. Но я считаю, что если поглядеть внимательно, то можно и угадать, к чему все клонится. Вот люди взбудоражены, так и пышут энтузиазмом, и вдруг – испугались чего-то и трясутся от страха. Я думаю, чертов этот лагерь напуган. Слушок пошел, что дока сцапали, а без дока им боязно. Видят – парень со сломанной лодыжкой лежит. Отошли. Вскоре опять к нему заглянули. А он весь в поту, мучается, так ему больно.

Мак, обгладывая мясо с кости, рвал зубами белый хрящ.

– Думаешь, кто-то в этом разбирается? – спросил Джим.

– В чем разбирается?

– В том, куда толпа пойдет.

– Может, Лондон разбирается. Он давно верховодит. Разбираешься в этом, Лондон?

Лондон покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Видал я раз, как парни от выхлопа машины точно зайцы сиганули. А в другие разы им, похоже, сам черт не брат. Но почувствовать, что будет, прежде чем оно началось, все же можно.

– Можно. Знаю, – согласился Мак. – Оно будто в воздухе носится. Я однажды видел, как негра линчевали. Его чуть ли не милю волоком волокли до эстакады железнодорожной. По пути толпа эта собачонку подвернувшуюся замучила, камнями забила до смерти. Каждый хватал булыжник и кидал в нее. Самый воздух толкал на убийство. Повесить негра им мало показалось – они еще и пули в него пускали, и огнем жгли.

– Ну, чтоб такое в лагере началось, я не допущу, – решительно заявил Лондон.

– А начнется, ты лучше в сторонку отойди и не лезь, – посоветовал Мак. – Слышишь, что это там?

Раздавался топот приближающихся шагов – звуки были ритмичными, почти маршевыми.

– Лондон тут?

– Ну да. Зачем он вам?

– Мы тут малого одного привели.

– Что за «малый»?

Вошел мужчина с винтовкой «винчестер» в руках.

– Ты, часом, не из того караула, что я усадебный дом охранять поставил? – спросил Лондон.

– Да. Но нас, с караула снявшихся, всего только трое. Увидели, как малый этот вокруг дома околачивается, взяли его как бы в кольцо, ну и схватили.

– Ну, и кто он такой?

– Не знаю. Вот эта пушка при нем была. Ребята хотели проучить его хорошенько. Душу из него готовы были вытрясти, а я говорю: нет, лучше мы его сюда доставим. Так мы и сделали. Он у палатки. Связанный.

Лондон покосился на Мака, и тот кивнул в сторону Лайзы.

– Тебе бы лучше выйти отсюда, Лайза, – сказал Лондон.

Девушка не спеша поднялась.

– И куда мне идти?

– Не знаю. Где Джоуи?

– С парнем одним разговаривает, – отвечала Лайза. – Тот со школой какой-то списался. В ней на почтальона учат. Джоуи тоже почтальоном хочет стать. Вот они об этом и разговаривают.

– Ну, пойди, отыщи женщину какую-нибудь. У нее посиди.

Лайза подхватила ребенка и, ловко пристроив его на бедро, вышла.

Лондон взял из рук у мужчины винтовку, открыл затвор. Заряженный патрон вывалился наружу.

– Тридцатый калибр, – определил Лондон. – Давайте-ка сюда парня.

– Ладно, давайте его сюда!

Двое караульных втолкнули пленника в палатку. Входя, он споткнулся и чуть не упал. Локти его были связаны за спиной ремнем, а запястья стягивала гибкая проволока. Он был очень юн – худенький, узкоплечий. Одет в вельветовые штаны, синюю рубашку и короткую кожаную куртку. В голубых глазах застыл ужас.

– Черт! – вырвалось у Лондона. – Так он совсем ребенок!

– Ребенок с патронами тридцатого калибра, – докончил фразу Мак. – Можно я с ним потолкую, Лондон?

– Конечно. Действуй.

Мак встал напротив пленника.

– Что ты делал там в усадьбе?

Парнишка с трудом проглотил комок в горле.

– Ничего не делал. – Голос его упал до шепота.

– Кто тебя послал?

– Никто.

Мак ударил его ладонью по лицу. Голова парнишки дернулась и скосилась набок, а на белой безбородой щеке вспыхнуло алое пятно.

– Кто тебя послал?

– Никто.

Новый удар ладонью – на этот раз сильнее.

Парнишка пошатнулся, попробовал устоять, но не вышло – он упал, приземлившись на плечо.

Мак наклонился, с силой потянув за руку, заставил парнишку встать.

– Кто тебя послал?

Парнишка плакал. Слезы стекали с его носа в окровавленный рот.

– Ребята в школе говорили, что это наш долг.

– Старшеклассники?

– Да. И люди на улице говорили, что кто-то должен пойти.

– И сколько вас пошло?

– Шестеро.

– А остальные куда подевались?

– Не знаю, мистер. Честно – не знаю! Я их потерял.

– Кто поджег амбар?

Голос Мака звучал ровно, монотонно.

– Не знаю.

Следующий удар он нанес кулаком. Худенькое тело грохнулось наземь, ударившись об опорный шест палатки. И вновь Мак рывком поднял его с земли. Один глаз у парнишки заплыл и закрылся.

– Ты поаккуратнее с этими «не знаю». Кто поджег амбар?

Парень не мог говорить – его душили рыдания.

– Не бейте меня, мистер! Кто-то из ребят в бильярдной говорил, что это правильно будет. Что Андерсон радикал.

– Ну ладно. Вам там где-нибудь доктор наш не попадался?

Парнишка бросил на него растерянный беспомощный взгляд.

– Не бейте меня, мистер! Нам никто не попадался!

– А с пушкой что ты собирался делать?

– С-стрелять по палаткам, чтоб напугать вас попробовать.

Холодно улыбнувшись, Мак повернулся к Лондону:

– Как с ним быть – имеешь идеи?

– Да он же, черт его дери, ребенок совсем!

– Ну да, ребенок с патронами тридцатого калибра! Ты оставляешь его мне и дальше, Лондон?

– Что ты хочешь с ним делать?

– Отправить обратно в старшие классы, чтоб другим детям неповадно было шляться с винтовками.

Джим наблюдал эту сцену с тюфяка.

Мак обратился к нему:

– Ты, Джим, не так давно ругал меня на чем свет стоит за то, что я дал волю чувствам. Так вот сейчас чувствам воли я не даю, держу их в узде.

– Хорошо, если и впредь ты не утратишь хладнокровия, – сказал Джим.

– Я отличный снайпер, – парировал Мак. – Жалко тебе мальчишку, а, Джим?

– Нет. Это не мальчишка, а пример другим.

– Так я и подумал. А теперь слушай, ребенок. Мы можем отправить тебя обратно к тем парням, что в карауле дожидаются. Но они, очень может быть, тебя убьют. А можем обработать тебя тут.

В незаплывшем глазу сверкнул страх.

– Ты, Лондон, как? Не против?

– Не слишком-то усердствуй.

– Мне рекламная картинка нужна, – сказал Мак, – а не труп. Ладно, ребенок. Поделом тебе.

Парнишка подался назад. Потом он согнулся, вжал голову в плечи в попытке съежиться, стать меньше. Мак твердой рукой держал его за плечо. Правый кулак Мака работал методично – как молоток, нанося, один за другим, быстрые, короткие удары. Нос парнишки хрустнул и расплющился в лепешку. Вскоре закрылся, заплыв, и второй глаз, щеки расцветились темными тенями кровоподтеков. Парень бешено дергался и вертелся как уж под градом коротких, точных ударов. Внезапно пытка окончилась.

– Развяжите его, – сказал Мак. Кулак его был весь в крови, и он вытер его о кожаную куртку парнишки. – Не так уж и больно тебе было, – обратился он к нему. – Можешь похвастаться теперь перед одноклассниками своим красивым лицом. И хватит реветь! Расскажешь ребятам в городе о том, что их, в случае чего, ожидает.

– Может, мне ему хотя бы лицо помыть? – предложил Лондон.

– Нет, черт возьми! Я провел блестящую хирургическую операцию, а ты хочешь испортить результат! Думаешь, мне приятно было все это проделывать?

– Не знаю уж, – протянул Лондон.

Руки пленнику освободили. Он стоял и тихо плакал. Мак повернулся к нему:

– Послушай меня, малыш. Пострадал ты не то чтобы очень сильно. Только нос сломан, а больше ничего. Вот если бы кто другой из наших случился на моем месте, тогда бы тебе не поздоровилось. Объяснишь своим друзьям по песочнице, что следующему, кто вот так выйдет, ногу сломают, а тому, кто выйдет после него, – уже и обе ноги переломают. Понял меня? Я спрашиваю: понял?

– Да.

– Хорошо. Оттащите его к дороге, а там пусть идет на все четыре стороны.

Караульные подхватили парнишку под руки и помогли выбраться из палатки.

– Лондон, – сказал Мак, – может, ты патрульных отрядишь проверить, не бродят ли вокруг другие малыши с пушками?

– Ладно, я займусь этим, – кивнул Лондон. Он как зачарованный глядел на Мака, и в глазах его был ужас.

– До чего же ты жестокий парень, Мак… Я еще могу понять, когда делают это в сердцах, но ты-то был спокоен!

– Знаю, – устало согласился Мак. – Это самая трудная часть работы.

Он стоял неподвижно, улыбаясь своей холодной улыбкой, пока Лондон не ушел, а после побрел к тюфяку и сел, сжав руками колени. Он содрогался всем телом, бледное лицо его посерело. Протянув к нему здоровую руку, Джим взял его за кисть.

– Я бы не смог этого выдержать, Джим, не будь ты рядом. Ну ты и крут, черт тебя дери. Глядел во все глаза, и только! Тебе все нипочем.

Джим крепче сжал его кисть.

– Не терзайся ты так, – тихо произнес он. – Ведь это был не просто испуганный мальчишка; в нем была угроза всему нашему делу. Ты поступил как должно и все делал правильно. Без ненависти, без эмоций, лишь выполняя необходимую работу.

– Если бы только мог я позволить, чтобы руки ему развязали, и дал бы он мне разок-другой сдачи или прикрылся бы, что ли…

– Не думай об этом, – сказал Джим. – Ведь это всего лишь малая часть огромного дела. Сочувствие тут так же вредно, как и страх. Это как у медиков – делаешь операцию и ни о чем другом не думаешь. Я бы взял на себя парня, если бы не беда с этой рукой. Представь себе, что было бы, достанься он ребятам из караула.

– Знаю что, – поддакнул Мак. – Убили бы его самым зверским образом. Хорошо бы они больше никого не словили. Еще раз такое проделать я не смогу.

– А ведь придется, и не раз, – заметил Джим.

Мак взглянул на него с опаской:

– Ты заходишь дальше моего, Джим. Я начинаю тебя бояться. Повидал я таких, как ты, и меня от них всегда страх берет. Ей-богу, Джим, нельзя не заметить, как ты меняешься день ото дня. Знаю я, что прав. Что безумие побороть можно только с холодной головой. Все это мне известно. Только не по-человечески это, право же… И ты меня пугаешь!

– Я хотел, чтобы ты меня использовал для дела, – тихо начал Джим, – но ты мне в этом отказал, потому что слишком уж привязался ко мне. – Джим встал, добрался до ящика и сел там. – Это было ошибкой. А потом случилась эта история с рукой, и вот сиди тут и жди! А я понял теперь свою силу. Я сильнее тебя, Мак. Сильнее всех и вся, потому что иду по прямой, не сворачивая. Ты и все другие отвлекаются мыслями о женщинах или, там, где достать курева, где бы выпить, как раздобыть еды или дров. – Глаза у Джима холодно поблескивали, так блестит мокрая речная галька. – Я хотел приносить пользу, а теперь пользу мне станешь приносить ты, Мак. Польза будет от нас обоих – тебя и меня. Поверь, я чувствую в себе достаточно сил для этого.

– Ты с ума спятил, – пробормотал Мак. – Как твоя рука? Не распухла? Может, в ней зараза какая завелась и мозги тебе отравила?

– Брось такие мысли, Мак, – спокойно произнес Джим. – Я вовсе не лишился рассудка. И все, что я говорю, не бред, а истинная правда. Оно вызревало во мне, росло, росло, вот явилось на свет. Пойди и скажи Лондону, что мне надо его видеть. Вели ему прийти сюда. Я постараюсь сделать так, чтобы он не очень взбеленился, но подчиниться ему придется.

– Может, это и не бред, – пожал плечами Мак. – Не знаю. Но ты все же не должен забывать, что Лондон – председатель, что его избрали, что он глава забастовщиков. Всю свою жизнь он руководит людьми, и, если ты начнешь ему указывать, он даст тебе под зад коленкой.

И Мак бросил на Джима тревожный взгляд.

– Лучше пойди и скажи ему все, – настаивал тот.

– Но послушай же…

– Мак, делай, как я сказал. Так будет лучше.

Они услышали тихий свистящий звук, который, нарастая, превратился в пронзительный визгливый вой сирены. Тут же завыла другая сирена, а вслед за ней еще одна. Звуки росли, а потом стихали, отдаляясь, убегая все дальше.

– Это Сэм! – вскричал Мак. – Он все-таки сумел поджечь!

Торопливыми неуклюжими движениями Джим попытался подняться.

– Тебе лучше туда не соваться. Оставайся в лагере, – посоветовал Мак. – Ты же еще слабый совсем.

Джим осклабился в невеселой ухмылке.

– Увидишь, какой я слабый!

Он двинулся к выходу, и Мак последовал за ним.

В северной стороне звездное небо висело над деревьями сплошной черной пеленой. Там, где был Торгас, городские огни отбрасывали на небо бледный отсвет, а слева от города над высоким крепостным валом деревьев разгоравшийся пожар уже образовывал ярко-красный купол света. Сирены выли то в унисон, то одна возвышала голос, когда другая затихала, переходя на глухое ворчание.

– Однако сейчас времени даром они не теряют, – заметил Мак.

Люди повыскакивали из палаток. Они стояли и смотрели, как набирает силу огонь. Огненные сполохи взлетали над деревьями, а купол света распространялся вширь и ввысь.

– Неплохо для начала, – усмехнулся Мак. – Даже если огонь потушат прямо сейчас, дом все равно пропал, ведь единственное, что они умеют в этой глуши, это заливать пламя химикатами.

К ним поспешал Лондон.

– Сэм все-таки сделал это! – кричал он. – Сэм злой как черт, прости господи, и я всегда знал, что он это сделает! Такого ничем не запугаешь!

– Если вернется, он может быть нам полезен, – хладнокровно заметил Джим.

– Полезен? – переспросил Лондон.

– Да… Парень, который умеет так лихо поджигать, сумеет сделать и многое другое. А горит хорошо. Пройдем в палатку, Лондон. Нам надо обговорить некоторые вещи.

– Он имеет в виду… – вмешался Мак.

– Я сам скажу, что имею в виду. Идем, Лондон.

Войдя в палатку первым, Джим уселся на ящик.

– В чем дело-то? – требовательно спросил Лондон. – Что ты хочешь обговаривать?

– Мы терпим поражение, потому что не имеем власти. Амбар Андерсона сожгли, потому что мы не верили в желание караульного подчиняться приказам. Дока свинтили, потому что приставленный к нему личный охранник отлучился, оставив его одного.

– Понятно. И как мы собираемся это поправить?

– Мы собираемся создать сильную власть, – заявил Джим. – Собираемся отдавать приказы, которые будут выполняться. Люди проголосовали, передав власть тебе. Сейчас им придется забрать ее у тебя, желают они того или не желают.

– Ради бога, Джим, что ты такое говоришь! – вскричал Мак. – Ничего не выйдет! Люди попросту не примут этого, упадут духом и быстренько переберутся в другой округ.

– Мы будем держать их под контролем, Мак. Где та винтовка?

– В палатке осталась. Что ты хочешь с ней делать?

– Винтовка – это власть, – отрезал Джим. – Мне уже тошно от хождения по кругу. Я хочу спрямить путь.

– Слышь, что это за слова такие: «Хочу спрямить путь»? – спросил, подступив к нему, Лондон. – Ты играешь с огнем!

Джим не дрогнул. Юное лицо его словно окаменело. Взгляд был неподвижен. Уголки губ чуть подрагивали в полуулыбке. Устремленные на Лондона глаза глядели уверенно.

– Сядь, Лондон, – велел он. И мягко добавил: – И охолони.

Лондон в замешательстве покосился на Мака:

– Что он, рехнулся, что ли?

Мак отвел взгляд.

– Не знаю.

– Ты с тем же успехом мог и присесть, – сказал Джим. – Все равно ведь этим кончится – раньше или позже.

– Да, конечно. Я сяду.

– Отлично. А теперь, если хочешь, можешь вышвырнуть меня вон из лагеря. Тогда меня приютит тюрьма. А можешь разрешить мне остаться. Но я буду стараться здесь все переиначить. Я смогу это сделать, не думай!

– Хватит. Надоело, – вздохнул Лондон. – Волну гонишь, и все! Я в два счета мог бы поставить тебя на место. Не пощадил бы твой юный возраст. Здесь я хозяин.

– И как раз по этой причине, – прервал его Джим, – я буду передавать приказы через тебя. Пойми меня правильно, Лондон. Я не власти хочу, а действия. Единственное, что мне требуется, это изменить ход забастовки.

– Как ты считаешь, Мак, – недоуменно спросил Лондон. – О чем это он толкует? Что собирается «переиначить»? Как это – «изменить ход забастовки»?

– Не знаю. Я поначалу думал, что это рана отравой ему в голову ударила. Но он вроде дело говорит.

Мак рассмеялся, и смех этот будто тяжело плюхнулся в тишину.

– Звучит по-большевистски как-то, – пробормотал Лондон.

– Какая разница, как это звучит! Лишь бы работало! – возразил Джим. – Ты готов меня выслушать?

– Не знаю я… Ну да ладно, выкладывай!

– Хорошо. Завтра утром мы зададим жару этим скэбам. Дай мне парней побоевитее. Отбери их. Обеспечь дубинками. А еще понадобятся машины. Чтобы шли вместе, парами. Копы, возможно, выставят патрули на дорогах, соорудят баррикады. Но мы не можем им позволить помешать нам. При виде баррикады пусть первая машина упрется в нее и столкнет с дороги. А вторая подберет людей с разрушенной баррикады и проскочит. Понятно? Вот так же должно проскочить все то, что мы затеем. А если не получится, мы отступим назад и окажемся дальше, чем были вначале.

– Если приказы начнешь отдавать ты, то между мною и ребятами начнется сущий ад.

– Я не собираюсь отдавать приказы. И красоваться на переднем плане не имею никакого желания. Ребята и знать ничего не будут. Я стану говорить тебе, а ты – им. Сейчас первым делом надо отрядить людей, взглянуть, что там слышно с пожаром. Завтра нас ожидают по этому поводу некоторые неприятности. Было бы лучше, если бы Сэму не удалось устроить пожар! Но ему это удалось – дело сделано. Придется уже этой ночью усилить охрану лагеря. В ответ непременно последуют репрессии – об этом стоит помнить. Расположи охрану двойным кольцом, и пусть оба ряда будут на связи. Еще мне нужно пять человек в комиссию по наведению порядка, чтобы пропесочить как следует всякого, кто уснет на посту или улизнет потихоньку. Дай мне пятерых крутых парней.

Лондон покачал головой:

– Не знаю, что мне делать: то ли пощечину тебе закатить, то ли сказать «в добрый путь»! Так хлопотна вся эта затея.

– Ну, ты, пока думаешь, поставь охрану. Очень я боюсь, что этой ночью нас сильно беспокоить будут.

Лондон вышел, а Мак так и остался стоять возле ящика, на котором сидел Джим.

– Как твоя рука? – спросил он.

– Я ее совсем не чувствую. Видимо, почти прошла.

– А я вот чувствую, – вздохнул Мак. – Чувствую, что с тобой что-то происходит, а вот что – не пойму.

– Это то, что всегда рождается в битвах, таких, как наша, произрастает из них. Внезапно начинаешь ощущать в себе огромные силы, они начинают бурлить, а выход находят лишь в мелких беспорядках вроде нашей забастовки. Тогда ощущение огромных сил преображает тебя, подхватывает, толкает вверх и заставляет действовать. По-моему, это и дает человеку власть. – Джим устремил взгляд вверх и закатил глаза.

– Что это у тебя с глазами? – испугался Мак. – Чего это они прыгают?

– Голова кружится немного, – успел сказать Джим. Ему стало плохо, сознание помутилось, и он полетел с ящика.

Мак оттащил его на тюфяк и подложил ящик ему под ноги. Лагерь гудел голосами, слышался немолчный бормочущий гул – разнообразный, постоянно меняющий тон, как журчание ручья. Мимо палатки взад-вперед сновали люди. Вновь взвыли сирены, но на этот раз в вое их не было энтузиазма – пожарные машины возвращались обратно.

Мак расстегнул на Джиме рубашку, плеснул воды ему на лицо и шею.

Джим открыл глаза и поднял их на Мака.

– Все плывет, – жалобно простонал он. – Хорошо бы док вернулся и дал мне лекарство какое, что ли… Как думаешь, вернется он, а, Мак?

– Не знаю. Как ты сейчас себя чувствуешь?

– Голова вот только… Наверно, порастратил я все силы дочиста. Отдохнуть бы надо.

– Конечно. Поспи-ка, а я пока пойду, попробую супчику тебе раздобыть, бульона, в котором мясо варилось. Полежи тихонько, пока я супу не принес.

После ухода Мака Джим хмуро уставился в потолок палатки. Потом произнес вслух: «Интересно, не кончилось ли все. Думаю, нет, не кончилось, но всяко может быть». Потом веки его начали слипаться, и он заснул.

Явившись с супом, Мак поставил жестянку на землю, вытянул ящик из-под ног Джима, а сам опустился на краешек тюфяка и стал вглядываться в измученное беззащитное лицо спящего.

Лицо это находилось в беспрестанном движении. Губы то размыкались, обнажая зубы так надолго, что те даже сохли на воздухе, то вновь смыкались над зубами. Подглазья и кожа на висках нервно дергались. Был момент, когда, словно бы под собственной тяжестью, губы округлились, чтобы что-то сказать, помочь вымолвить какое-то слово, но вырвалось оттуда лишь невнятное глухое мычание. Мак прикрыл спящего Джима старыми одеялами.

Неожиданно в лампе стало уменьшаться, сворачиваясь, пламя. Фитилек сник, и темнота из углов поползла к центру палатки. Мак тут же вскочил и отыскал бидон с носиком, полный керосина. Отвинтив колпак, он подлил в лампу керосина. Пламя медленно стало расти вновь, и края его распахнулись, как крылья бабочки.

Снаружи доносились медленные шаги прохаживающихся туда-сюда патрулей. Вдали на дороге грохотали ночные фуры. Мак снял лампу с опорного шеста и, отнеся ее к тюфяку, поставил на земляной пол палатки. Из брючного кармана он вытащил сложенные листки бумаги, замусоленный конверт с маркой и огрызок карандаша. Пристроив бумагу на коленке, он написал крупными округлыми буквами.

Дорогой Гарри.

Христом-богом прошу, пришли нам помощь. Накануне вечером был схвачен док Бертон. Думаю, что это так. Док бы нас не предал, но с нами его больше нет. Долина эта собрана в кулак – что тебе Италия. «Бдительные» лютуют. Нам нужны еда, лекарства и деньги. Дик отлично делает свое дело, но без сторонней помощи, боюсь, мы пропали. Никогда еще не случалось мне работать в месте, столь дьявольски сплоченном! Ситуацию здесь контролируют, насколько мне известно, человека три, не больше, а Дик, полагаю, уже мог загреметь в кутузку.

Джим прекрасно справляется. Он, конечно, молоток. Рядом с ним я чувствую себя каким-то жалким молокососом. Завтра жду, что нас вышибут отсюда. «Бдительные» сожгли амбар нашего хозяина, и он на нас зол, как черт. Без дока Бертона на нас ополчится местная санитарная служба. Попробуй что-нибудь придумать. Мы с Джимом у власти на заметке, и охота на наши скальпы идет постоянно. Здесь должен быть кто-то на случай, если нас с Джимом сцапают.

Я криком кричу о помощи, Гарри. Сочувствующие напуганы, но не это самое худшее.

Он взял новый листок бумаги.

Люди раздражены. Ты знаешь, как это бывает. Завтра утром они могут двинуть в город и поджечь мэрию, а могут рвануть в горы и укрыться там на полгодика. Ради всего святого, Гарри, скажи всем и каждому, что нам необходима помощь. Мы собираемся устроить пикеты на грузовиках. О том, что происходит вокруг, мы мало что знаем, несмотря на все наши старания.

Ну, пока. Письмо это передаст тебе Джек. И, богом заклинаю, изыщи возможность помочь!

Мак

Мак перечитал письмо, подправил перекладинку буквы «т», сложил листки, сунул их в грязный конверт и адресовал письмо: «Джону Х. Уиверу».

Снаружи его окликнули.

– Кто это?

– Лондон.

– Ладно. Входи.

Войдя в палатку, Лондон окинул взглядом Мака и спящего Джима.

– В общем, охрану я выставил, как он сказал.

– Хорошо. Он совсем никакой. Дока бы надо… Боюсь я за это его плечо… Говорит, не больно совсем. А о последствиях он, дурак, не думает.

Мак повесил лампу на место, на вбитый в шест гвоздь.

Лондон присел на ящик.

– Какая муха его укусила? Что с ним такое? То мне кажется, что он просто языком треплет, эдакий болтливый мальчишка, а в следующую секунду глядишь: Господи боже, он же нацелился меня выгнать и главным тут сделаться!

Взгляд у Мака был непроницаем.

– Не знаю я. Встречал я и раньше парней, которые вдруг менялись, но как-то по-другому. Поначалу я решил, что он попросту рехнулся. Да и сейчас порой думаю, что так и есть. А где девушка твоя, Лондон?

– Я их с парнем моим в пустой палатке ночевать пристроил.

Мак вскинул глаза и бросил острый взгляд на собеседника:

– Откуда вдруг взялась у тебя пустая палатка?

– Деру дали какие-то ребята, пока темно.

– Может, они просто в охране стоят, на дежурстве?

– Нет, – ответил Лондон. – В охрану я надежных послал. Думаю, просто сбежали некоторые.

Костяшками пальцев Мак крепко протер глаза.

– Я догадывался, что дело к этому идет. Кое-кому это оказалось не под силу. Слушай, Лондон, мне тут вылезти придется и прошмыгнуть к ящику почтовому. Письмо кинуть.

– Но я бы мог поручить это кому-нибудь из ребят.

– Нет, письмо очень важное. Лучше я сам. Мне случалось уходить от слежки. Меня не поймают.

Лондон разглядывал свои тяжелые набрякшие пальцы.

– Там в письме… красное что-нибудь, да? – спросил он.

– Наверно. Я в нем о помощи прошу, чтобы не провалилась вся наша забастовка.

– Мак, – смущенно начал Лондон, – я уже и раньше говорил тебе, что кругом только и разговоров о том, какие сволочи вся эта шайка красных. Я думаю, что это вранье, правда ведь, Мак?

Мак коротко хохотнул.

– Зависит от того, как посмотреть. Если ты владеешь тридцатью тысячами земельных угодий, красные будут видеться тебе шайкой сволочей. А если ты Лондон, батрак-сезонник, то как не увидеть в них команду ребят, желающих помочь тебе жить по-человечески, а не как свиньи в загоне? Понимаешь? Из-за того, что новости ты получаешь из газет, а газеты все сплошняком принадлежат тем, в чьих руках земля и деньги, выходит, что мы шайка сволочей. Ясно? Но вот ты сталкиваешься с нами, знакомишься и видишь, что, похоже, вовсе мы и не сволочи. Верно? Ты сам решить должен, что правда, а что нет.

– Но как такому, как я, работать с вами в одной упряжке? Сам-то я, может, ничего против этого не имею, но должен брать в расчет и тех, с кем езжу вместе.

– Вот именно! – с жаром подхватил Мак. – И ты чертовки прав! Ты же главарь, Лондон! Ты рабочий-сезонник, но одновременно ты и лидер!

– Ребята всегда делали то, что я им говорил, – простодушно признался Лондон. – Всю жизнь так было!

Мак понизил голос, придвинулся к Лондону совсем близко и положил руку ему на колено.

– Послушай, – сказал он. – Я считаю, схватку эту мы проиграем. Но шуму мы наделали предостаточно, так что, может быть, сборщикам хлопка забастовка и не потребуется. Ну а газеты вопят о том, что от нас одни неприятности. Мы приучаем рабочих-сезонников работать сообща, учим объединяться в группы, которые постоянно растут и расширяются. Ясно тебе? И если мы проиграем, это не так важно. Зато у нас здесь собрались, объединились и учатся бастовать почти тысяча человек. Когда и у нас будет море людей, работающих сообща, тогда, может быть, вся долина Торгас не будет принадлежать какой-то жалкой троице. Может быть, тогда батрак получит право съесть яблоко без того, чтобы оказаться за это в тюрьме. Может быть, тогда хозяева перестанут сбрасывать яблоки в реку, повышая тем цену. Да разве парням, вроде тебя и меня, не нужны яблоки, чтоб кишки, черт их дери, работали исправно? Надо уметь видеть всю картину целиком, Лондон, а не упираться глазом в одну какую-то маленькую забастовку!

Лондон не сводил глаз со рта Мака, словно силясь разглядеть каждое вылетающее оттуда слово.

– Это ты об этой… как ее? рево… революции толкуешь, да?

– Конечно о революции, направленной против голода и холода. Троица, которая владеет здесь всем, поднимет страшную бучу, чтобы сохранить за собой землю и право сбрасывать яблоки в реку для поднятия цены. Ну а тот, кто считает, что еда существует для того, чтобы ее ели, он, конечно, проклятый красный! Понял теперь, в чем тут соль?

Лондон глядел на него широко раскрытыми глазами.

– Слыхал я много раз, что ребята-радикалы говорят, – задумчиво произнес он. – И всегда мимо ушей все их речи пропускал. Уж очень они горячатся, ребята эти, в буйство впадают, нет у меня веры буйным. И никогда не видел я раньше все это так, как, ты говоришь, надо видеть.

– А вот теперь старайся видеть правильно, Лондон. И будешь чувствовать себя совсем иначе. Вот говорят, что мы ведем грязную игру тем, что работаем подпольно. Ты тоже думал так когда-нибудь, Лондон? Но ведь мы безоружны! Если что-нибудь с нами случается, в газеты это не попадает. Но если что-то случится у тех, у противоположной стороны, господи ты боже, как начинают вопить газеты, как принимаются нас поносить, мазать черной краской! У нас нет средств и нет оружия, поэтому приходится исхитряться, думать головой. Понимаешь? Это как если бы человек с дубинкой сражался со взводом пулеметчиков. Единственное, что ему остается, это подкрасться к пулеметчикам сзади и начать лупить их почем зря! Может, это и нечестно, но, черт возьми, Лондон, мы же не на спортивном состязании! Еще не придуманы правила для тех, кто голодает!

– Не видел я это так никогда, – раздумчиво проговорил Лондон. – Никто и никогда не удосуживался мне это разъяснить. Мне нравится, что хоть кто-то из ваших парней говорит тихо-спокойно. Раньше, бывало, слушаешь их, а они как безумные – буйствуют, орут: «Будьте вы прокляты, копы поганые!», «К черту правительство!». Жгут. Не нравится мне это. Зачем жечь хорошие, красивые дома? А то, что ты говорил, мне никто не говорил раньше.

– Мозгов у них маловато, значит, вот и не подумали головой, – сказал Мак.

– Ты говоришь, Мак, что забастовку мы проиграем. С чего ты так решил?

Мак задумался.

– Нет, – наконец обронил он, словно сам себе, – сейчас не выйдет. Объясню тебе, Лондон, почему это так. Власть в этой долине заграбастали очень немногие. Парень, который вчера к нам приходил, пытался уговорить нас прекратить забастовку. Но теперь они знают, что прекращать ее мы не собираемся. Единственное, что им остается, это прогнать нас отсюда или поубивать. Мы могли бы еще потягаться с ними какое-то время, будь у нас еда и доктор и если бы Андерсон поддержал нас. Но Андерсон разобиделся на нас и злится. Они вышибут нас отсюда в два счета, если применят оружие. И как только выйдет постановление суда. А тогда – куда нам податься? Скапливаться в ночлежках нельзя – на этот счет будут особые предписания. Нас рассредоточат и тем самым одержат над нами верх. Наши люди пока что довольно-таки слабы. И, боюсь, съестного нам больше не добыть.

– Почему бы нам тогда не предложить ребятам сняться с места всем гуртом? – недоуменно спросил Лондон.

– Не так громко, пожалуйста. Парня разбудишь. Скажу почему. Они могут держать в страхе наших ребят, но и мы можем нагнать на них страху. Мы вдарим по ним последним залпом. Если они убьют кого-нибудь из наших, новость эта разнесется даже и без газетного сообщения. И это разозлит парней. И у нас появится враг, понимаешь? Люди сплачиваются теснее перед лицом врага. Парни, которые жгли амбар, – такие же, как мы, только газет начитались. Ясно? Мы должны перетянуть их на нашу сторону, и как можно скорее.

Он вытащил изрядно похудевший, словно сдувшийся, кисет.

– Вот, сохранил табачку немного. Курить охота. Ты куришь, Лондон?

– Нет. Жую табак, когда достать удается.

Из оберточной бумаги Мак свернул себе тонкую самокрутку. И, приподняв колпак, закурил от лампы.

– Тебе соснуть надо, Лондон. Одному богу известно, что нас ждет ночью. А мне в город надо, ящик почтовый отыскать.

– Тебя могут поймать.

– Не поймают. Я садом проберусь, они и не увидят.

Он глядел куда-то мимо Лондона, в глубину палатки, там, где была тыльная ее сторона. Задняя стенка палатки вдруг вздулась, приподнялась, в палатку вполз и встал во весь рост Сэм. Он был весь в грязи, в порванной одежде. Худую щеку пересекала длинная царапина. Рот запал от усталости, глаза провалились.

– Я только на минутку, – негромко предупредил он. – Господи, ну и задачу вы мне задали! Такую охрану выставить! Я ж не хотел, чтобы видели меня. А то ведь навести на нас – самое милое дело!

– Ты отлично сработал, – сказал Мак. – Мы видели пламя.

– Понятное дело. Дом почти дотла сгорел. Но штука не в этом.

Он опасливо покосился на спящего Джима.

– Я… застукали меня.

– Черт!

– Ага. Схватили. Заприметили.

– Ты не должен был являться сюда, – сердито бросил Лондон.

– Знаю. Но хотелось вам сказать. Вы в глаза меня не видели и слыхом обо мне не слыхивали. Пришлось мне… Я из него все мозги вышиб! А сейчас – пора! Если опять поймают, ничего не надо, понял? Я трёхнутый. Чокнулся я, ясно? Все о Боге толкую, дескать, это он мне приказал. Это я и хотел вам сказать. Чтоб не делали ничего, не рисковали из-за меня. Не желаю я этого!

Лондон подошел к нему, взял за руку.

– Ты хороший парень, Сэм. Лучше не бывает! Мы еще встретимся.

Мак не сводил взгляда со складки входного полотнища. Очень хладнокровно, через плечо, он бросил:

– Доберешься до города, вот адрес: Сентер-авеню, сорок два. Скажешь: от Мейбл. Там покормят только. Разок. Больше не ходи.

– Ладно, Мак. Привет.

Опустившись на колени, Сэм высунул голову наружу, секунду мешкая, вглядываясь в темноту, а потом протиснулся в щель, и стенка палатки опустилась на место.

Лондон вздохнул:

– Надеюсь, что улизнет он. Хороший парень. Лучше не бывает.

– Не думай об этом, – сказал Мак. – Придет час, и кто-нибудь шлепнет его обязательно, как малыша Джоя шлепнули. Он и знал, что ему это на роду написано. Как и мы с Джимом знаем, к чему дело идет, что пристрелят нас, раньше или позже. Так будет, почти точно будет, но это не важно.

Лондон даже рот раскрыл.

– Господи, что за дикий взгляд на то, что происходит! Радость какую это вам дает, что ли…

– Ты в самую точку попал, – сказал Мак. – Именно радость. Радость, о которой большинство даже понятия не имеет! Когда делаешь что-то важное, значительное, чувствуешь такой подъем, такое воодушевление, что это остается с тобой надолго. А вот когда работа твоя бессмысленна и никуда не ведет, падаешь духом. Наша работа продвигается медленно, мелкими шажками, но все наши шаги – в одном направлении. Но что-то я заболтался, а ведь мне идти надо.

– Не попадись им смотри!

– Постараюсь. Но слушай, Лондон. Нет ничего для них слаще, чем уничтожить меня и Джима. Я-то о себе позабочусь, но сможешь ты остаться здесь и приглядеть, чтобы с Джимом ничего не случилось? Сможешь?

– Конечно. Здесь и обоснуюсь.

– Не надо. Ложись прямо на тюфяк, с краю. Главное – не дай им сцапать парня. Он нам нужен, он ценный кадр.

– Ладно.

– Пока, – сказал Мак. – Постараюсь вернуться пораньше. Хочется мне узнать, как там и что и на каком мы свете. Может, газетку куплю.

– До скорого.

Мак молча вышел. Лондон услышал, как он перемолвился словом с охранником, подальше, с другим, третьим. Даже после его ухода Лондон продолжал слушать ночь и ее звуки. Все было тихо, но сон не витал в воздухе. Было слышно, как бродят, шагая взад-вперед, патрульные, как обмениваются они короткими приветствиями, сталкиваясь друг с другом. Кричали петухи – один совсем близко, другой подальше, с голосом густым и хрипловатым, старый, умудренный опытом кочет и молодой петушок, – звучал железнодорожный колокол, слышались шипение пара и скрежет трогающегося со станции поезда. Лондон сидел на тюфяке возле Джима, подогнув под себя одну ногу и согнув в колене другую. Он обхватил руками колено и, склонив голову, уперся в него подбородком. Глаза его неотрывно и вопросительно глядели на Джима, проверяя его состояние.

Джим беспокойно заворочался. Выбросил вверх руку, опять уронил ее. Пробормотал: «О-о…» и «воды…». И, тяжело дыша: «Заклеймить их всех». Глаза его открылись, часто, не видя, заморгали. Лондон расцепил руки, словно собираясь коснуться Джима, но не коснулся. Глаза у Джима закрылись, замерли. В уши ворвалось грохотание фуры дальнобойщика на шоссе. Лондон уловил где-то вдали за палаткой приглушенный крик и тихо позвал:

– Эй!

В палатку сунулся патрульный.

– Что такое, начальник?

– Кто там орет?

– Это? Вы что, только что услышали? Это старик вопит, тот, что с бедром сломанным. Он ненормальный. Его держат, укладывают, а он дерется и кусает их, как кот дикий. Ему рот тряпкой заткнули.

– Ты, часом, не Джейк Педрони? Да, конечно же, ты Джейк. Я слыхал, как док предупреждал, что старику необходимо мыло выдать, и вода чтоб была, что, если он будет немытым лежать, он вот таким и станет. Мне здесь оставаться надо. А ты подойди туда и передай, чтобы сделали все как надо. Сделаешь, Джейк?

– Ясно, сделаю, начальник.

– Хорошо. Действуй. Драться ему не полезно: для бедра плохо. А как тот парень, что лодыжку сломал?

– Ах, этот. Ему кто-то дал виски хлебнуть. Так вроде ничего.

– Позовешь меня, если что, Джейк.

– Хорошо. Позову.

Лондон вернулся на тюфяк и прилег рядом с Джимом. Вдали пыхтел паровоз, состав грохотал, набирая скорость, устремляясь в ночь. Старый матерый кочет заголосил первым, ему ответил молодой. Лондон чувствовал, как в мозг ему вползает, окутывая его, тяжкий сон, но он приподнялся на локте и успел в последний раз взглянуть на Джима, прежде чем сон накрыл его целиком.