Они вышли на ярко-желтый солнечный свет. Под лучами солнца лагерь выглядел неопрятно. В отсутствие Бертона мусор не убирали. Всюду валялись клочки бумаги, какие-то бечевки, на крепежных веревках палаток сушилась рабочая одежда. Выйдя из лагеря, Мак и Джим пересекли луговину и подошли к краю яблоневого сада. Возле первого ряда деревьев Мак остановился. Глаза его шарили, оглядывая пространство вокруг.

– Гляди в оба, Джим, – посоветовал он. – Наверно, это чертовски глупо – идти одним. Глупо и неблагоразумно. – Он вглядывался в ряды деревьев. Длинные, испещренные пятнами солнечного света междурядья были безмолвны. Ни малейшего движения. – Так тихо, что это даже подозрительно. Слишком уж тихо. – Он потянулся к яблоневой ветке и снял с нее оставленное сборщиками яблоко – маленькое, корявое. – Господи, какая вкуснотища! А я и позабыл про яблоки. Забываешь о самых простых вещах.

– Никого не видно, – заметил Джим. – Ни единой души.

– Слушай, мы пойдем по самому краю, под деревьями. Если кто глянет вдоль прохода, нас видно не будет.

Оба опасливо ступили под сень развесистых яблонь, беспокойно шаря глазами вокруг. Они шли в тени, отбрасываемой ветвями яблонь и листвой, и солнце нежно и тепло ударяло им в затылок.

– Скажи, Мак, – спросил Джим, – что, если когда-нибудь взять отпуск и отправиться туда, где нас никто не знает, чтобы сидеть там в яблоневом саду?

– Посидишь так часа два и обратно вернуться захочешь.

– У меня никогда времени не было просто глядеть на разные вещи, никогда! Я не видел, как раскрываются почки. Вообще не глядел никогда, как что-то случается. Сегодня утром по днищу палатки целый строй муравьев полз. А я и не смотрел на них – мысли другим были заняты. Иной раз хочется сидеть весь день, девчонок разглядывать и ни о чем другом не думать.

– Девчонки парней с ума сводят, – усмехнулся Мак. – Парни – те еще фрукты, а девчонки и того хуже – с ума сводят.

– И все-таки иногда странное чувство возникает, что не смотришь ни на что, не видишь. Что времени никогда не уделял тому, чтобы видеть. Вот кончится здесь все скоро, а я так ничего и не узнаю, даже как яблоко созревает – не узнаю!

Они медленно шли вперед. Мак беспокойно шарил вокруг глазами.

– Все увидеть нельзя, – сказал он. – Я как-то, было дело, отпуск взял и в канадские леса отправился. Так веришь ли, через день-другой сбежал оттуда. Захотелось круговерти, беспокойства, шума. Изголодался по всему такому.

– А вот я хотел бы попробовать в лесу очутиться. Старик Дэн так о своей работе лесоруба рассказывал…

– К черту, Джим! Всего не испробуешь и не охватишь. У нас есть то, чего старик Дэн и не нюхал. А все иметь нельзя. Вот вернемся через несколько дней в город и будем мечтать о новой заварушке, хотеть ее до безумия. Ты успокойся, повремени, пока плечо не зажило. Отведу тебя в какой-нибудь притон, в отель дешевый – любуйся там на девчонок сколько влезет! Подальше от кромки иди, а то видно тебя, торчишь, как корова на косогоре!

– Красиво здесь.

– Чересчур красиво. Боюсь, ловушка поблизости скрыта какая-нибудь.

Сквозь деревья виднелось маленькое белое ранчо Андерсона, частокол ограды, алые герани двора.

– Ни души, – заметил Джим.

– Спокойно, спокойно.

Выйдя к опушке, Мак вновь остановился и в последний раз медленно обвел глазами луговину. На месте амбара на земле был черный квадрат, все еще курившийся едким дымом и запахом гари. Белая пристройка водокачки одиноко торчала над пепелищем.

– Вроде ничего опасного, – сказал Мак. – Давай с заду войдем.

Он попытался открыть калитку бесшумно, но задвижка щелкнула, а петли заскрипели. По короткой дорожке они прошли к крыльцу, заросшему пожелтевшим диким виноградом. Мак постучал в дверь.

Из дома раздалось:

– Кто там?

– Это ты, Эл?

– Угу.

– Ты один?

– Угу. А кто это?

– Это Мак!

– О, заходи, Мак! Дверь не заперта.

Они вошли в кухню. Эл лежал на узкой кровати у стены. Казалось, что за несколько дней он осунулся, похудел. Кожа щек обвисла.

– Привет, Мак. Я уж думал, никто ко мне не придет. Старик ушел с утра.

– Мы хотели и раньше прийти, Эл.

– А когда один остаешься – совсем невмоготу. Кто сжег амбар, Мак?

– «Бдительные». Нам чертовски жаль, Эл. Мы поставили охрану, но те оказались хитрее.

– Старик бушевал всю ночь, Мак. Бубнил, ругался. Раза четыре в час мне взбучку устраивал. И так всю ночь – никак успокоиться не мог.

– Нам ужасно жаль!

Эл выпростал руку из-под одеяла и поскреб щеку.

– Я все еще с вами, Мак. Но старик собрался жаловаться на вас. Утром пошел просить шерифа выгнать вас отсюда. Утверждает, что вы вторглись в частное владение и надо вас прогнать с его земли. Говорит, наказан за то, что слушал таких, как вы. Что я могу отправляться к чертям собачьим, если буду продолжать якшаться с вами. Злой, как шершень!

– Я боялся, что этим кончится, Эл. Слушай, мы знаем, что ты с нами, ясно? Но злить старика больше, чем он злится сейчас, не стоит. Можно попробовать немного исправить ситуацию. Притворись, что перешел на его сторону. Мы это поймем, Эл. И поддерживать с нами связь ты сможешь. Мне страшно жаль твоего старика.

Эл глубоко вздохнул.

– Я боялся, ты подумаешь, будто я вас предал. А если ты знаешь, что это не так, я скажу отцу, что послал вас к черту.

– Вот это правильно, Эл. А мы создадим тебе рекламу в городе. Ой, слушай, Эл! К тебе вчера вечером док не заглядывал?

– Нет. А что такое?

– Он пошел к тебе незадолго до пожара и до сих пор не вернулся.

– Боже мой! Что могло случиться с ним, как ты думаешь?

– Боюсь, что схватили беднягу.

– Обложили они вас крепко, правда?

– Правда. Но и наши ребята сегодня утром крепко им вдарили. Хотя если твой старик нас сдаст, завтра нас положат на лопатки.

– Значит, все пропало, да, Мак?

– Это ничего не значит. То, ради чего мы приехали, мы сделали. Борьба продолжается, Эл. Так что прояви миролюбие и притворись, что не допустишь больше никогда рядом с собой никаких пожаров. – Мак прислушался. – Идет кто-то?

Он бросился через кухню к передней двери и выглянул в окно.

– Это мой старик. Узнаю его шаги, – сказал Эл.

Мак вернулся.

– Я хотел проверить, не привел ли он с собой кого. Нет, он один. Можно бы улизнуть, конечно. Но хочется мне попросить у него прощения.

– Лучше не надо, – посоветовал Эл. – И слушать ничего не станет. Он вас теперь ненавидит.

На крыльце послышались шаги, дверь распахнулась. В проеме стоял Андерсон – удивленный и сердитый.

– Черт возьми! – выкрикнул он. – Убирайтесь отсюда, сволочи! Я ходил сдать вас! Шериф вышвырнет вас с моей земли, чтоб и духу вашего здесь не было!

Его грудь вздымалась от ярости.

– Мы только хотели выразить вам соболезнование. Мы не поджигали амбар. Это парни из города сделали.

– Плевать мне, кто это сделал! Амбар сгорел, весь урожай сгорел! Что вам, бродягам, до всего этого! Пропало теперь мое ранчо! – Глаза его наполнились слезами ярости. – У вас же никогда за душой ничего не было! Вы не сажали деревьев, не растили их, не трогали их руками. Вы же понятия не имеете о том, что такое собственность! Вы никогда не выходили в сад, не гладили стволы ваших собственных яблонь! Что вы в этом понимаете!

– Нам не дали возможности чем-то владеть, – сказал Мак. – А мы бы хотели иметь такую возможность, хотели бы растить деревья.

Андерсон пропустил его слова мимо ушей.

– Наслушался я ваших обещаний! А гляди, что вышло! Весь урожай пропал. В газете это будет.

– А как там пойнтеры? – спросил Мак.

Медленными движениями Андерсон подбоченился. Глаза его зажглись холодной беспощадной ненавистью. Очень медленно, тихо он проговорил:

– Псарня примыкала к стене амбара.

Мак повернулся к Элу и кивнул ему. Секунду Эл глядел на него вопросительно, а потом сердито бросил:

– Отец прав. Убирайтесь-ка отсюда, и чтоб я никогда вас больше здесь не видел!

Андерсон ринулся к кровати, встал напротив.

– Пристрелить бы вас сейчас, – сказал он, – но вместо меня это сделает шериф, и очень скоро.

Мак тронул Джима за руку, и они вышли, закрыв за собой дверь. До калитки дошли не останавливаясь. Мак припустил так быстро, что Джиму, чтобы не отстать, приходилось делать шаги пошире.

Солнце уже садилось, и в междурядьях пролегли тени деревьев, ветер шевелил ветки, и казалось, что и деревья, и земля нервно подрагивают.

– Трудно складывать общую картину из разрозненных впечатлений, – заметил Мак. – Видишь, какого-то парня ранили, фермера, вроде Андерсона, разорили, или глядишь, как коп давит еврейскую девушку, и думаешь: какого черта, какой во всем этом смысл? А потом вспоминаешь о миллионах голодающих – и все опять становится на свои места и делается просто и ясно. А уже одно это кое-чего стоит. И все же приходится постоянно прыгать, сопоставляя картины. Думал ты когда-нибудь об этом, Джим?

– Не сказать, чтобы думал. Не так давно я видел, как умирала мать, кажется годы и годы прошли с тех пор, хотя было это не так уж давно. Она так мучилась, что даже не захотела видеть священника. Думаю, в ту ночь во мне словно выгорело что-то. Мне жалко Андерсона, а потом думаешь: какого черта! Тут жизнь отдаешь, а он с амбаром расстаться не может!

– Ну, знаешь… для многих из этих парней собственность важнее жизни.

– Сбавь скорость, Мак, – попросил Джим. – Куда ты торопишься? Мне тяжело так идти.

Мак слегка замедлил шаг.

– Я так и думал, что он жаловаться в город ходил, и хочу вернуться, прежде чем начнется заварушка. Не знаю, как поступит шериф, но, думаю, он будет рад нас расколоть.

Они молча шли по мягкой темной земле в дрожащей тени деревьев.

Выйдя на открытое место, оба замедлили шаг.

– Но пока что, во всяком случае, ничего не произошло, – заметил Мак.

От печек медленно поднимался дымок. Джим спросил:

– Где сейчас ребята, как ты думаешь?

– Наверно, отсыпаются с похмелья. Нам тоже неплохо бы поспать. Ночью, может, и не придется.

Их встретил Лондон.

– Все в порядке? – осведомился Мак.

– Все как всегда.

– Что ж, я оказался прав. Андерсон ходил в город просить шерифа выкурить нас отсюда?

– Ну и?

– Пока повременим. Не говори ничего ребятам.

– Может, в этом ты и оказался прав, – сказал Лондон, – но вот в том, что ребятам будет что жрать, ты ошибся. Вычищено все до последнего. Даже капельки фасоли не осталось. Я для вас пару котелков сберег, в моей палатке стоят.

– Может, и не придется нам больше трапезничать?

– В каком смысле?

– Может, к завтрашнему дню нас здесь уже не будет.

В палатке Лондон указал на ящик, на котором стояли два полных котелка.

– Думаешь, шериф попробует прогнать нас?

– Ясное дело! Он такого случая не упустит.

– Так что, он стрелять будет? Как ты думаешь? Или просто предупредит ребят?

– Откуда мне знать, – ответил Мак. – А где все?

– Попрятались и спят.

– Машина едет, – прислушался Мак. – Может, это наши возвращаются?

Лондон насторожился.

– Нет. Слишком большая. Это из ихних, тяжелых.

Они поспешили наружу. По дороге из Торгаса катил огромный самосвал со стальным днищем и бортами, поддерживаемыми двойными рядами шин. Машина подъехала к лагерю и встала. Со стального днища поднялся человек. В руках он держал автомат с большим цилиндрическим патронником за передней рукояткой. Над бортами грузовика виднелись еще головы. Забастовщики повыскакивали из палаток.

Стоявший в полный рост мужчина крикнул:

– Я местный шериф. Если у вас есть облеченный ответственностью главный, я хочу его видеть!

Толпа, приблизившись, с любопытством оглядывала грузовик.

– Осторожно, Лондон, – тихонько проговорил Мак. – Они могут нас убрать. Прямо сейчас, если захотят.

Они вышли на обочину и остановились. Люди тоже выстроились по краю дороги.

– Я здесь главный, мистер, – отозвался Лондон.

– У меня имеется жалоба на то, что вы вторглись в частное владение. Мы терпели ваших людей и обращались с ними по справедливости. Мы просили вас вернуться к работе или же, если вы желаете бастовать, делать это мирно. Вы же портите имущество и совершаете убийства. Сегодня утром вы послали своих людей крушить чужое добро. Нам пришлось застрелить некоторых из ваших посланцев, а остальных задержать. – Он бросил взгляд вниз на людей в самосвале и вновь поднял его. – Мы не хотим кровопролития и позволим вам уйти. Вам дается целая ночь, чтобы убраться. Если вы прямиком направитесь к границе округа, никто вас не тронет. Но если к рассвету мы увидим, что лагерь еще здесь, то сровняем его с землей.

Люди стояли молча и глядели на него. Мак шепнул что-то Лондону, и тот сказал:

– Вторжение в частное владение не дает вам права стрелять.

– Может быть, и так, но сопротивление полиции – дает. Я говорю с вами откровенно, и вы теперь знаете, чего следует ожидать. Завтра, как только рассветет, сотня людей в десяти грузовиках, таких, как этот, прибудут сюда. Каждый из них будет при оружии. А еще у нас имеется три ящика гранат Миллса. Те из вас, кто знает, что такое граната Миллса, пусть объяснит остальным. Это все. Хватит валять дурака. До утра вы должны покинуть округ. Все. – Он повернулся к водителю: – Можешь ехать, Гас.

И шериф скрылся за стальным бортом грузовика. Колеса медленно прокрутились и стали набирать скорость.

Один из забастовщиков прыгнул в мелкую канаву на обочине, схватил камень да так и стоял, разглядывая камень в руке, пока грузовик, удаляясь, не скрылся из глаз. Люди проводили грузовик глазами и вернулись в лагерь.

Лондон вздохнул.

– Что ж, звучит как приказ. Он настроен серьезно.

– Я есть хочу! – нетерпеливо бросил Мак. – Пойду фасоли поем.

Вслед за ним они вернулись в палатку. Мак глотал фасоль – быстро и жадно.

– Надеюсь, ты успел подкрепиться, Лондон?

– Я? Да, конечно. Что мы будем теперь делать, Мак?

– Драться, – отвечал Мак.

– Да, но если он сделает все, что обещал, приедет с гранатами и прочее, то это будет уже не драка, а бойня.

– Ерунда, – отрезал Мак, и изо рта у него брызнула жеваная фасоль. – Если бы у него все это было, зачем бы он стал нам об этом сообщать? Он лишь надеется, что мы разбредемся кто куда и затеять драку не сможем. Если мы снимемся с места ночью, нас схватят. Они никогда не держат слова.

Лондон посмотрел в лицо Маку, задержал взгляд на его глазах.

– Это правда, Мак? Ты говорил, что я с вами заодно. Ты не хитришь со мной?

Мак отвел глаза.

– Сопротивление необходимо, – сказал он. – Если мы уйдем, даже не пустив в ход кулаки, то все наши испытания будут напрасны.

– Да, но если мы затеем драку, то много наших ребят, которые никому не сделали ничего дурного, получат пулю.

Мак поставил на ящик недоеденную фасоль.

– Послушай, – сказал он, – во время войны каждый генерал знает, что среди его солдат будут потери, и готов к этому. Сейчас мы тоже на войне. Если мы убежим и не примем бой, то потеряем плацдарм. – На мгновение он прикрыл рукой глаза, а затем продолжил: – Лондон, это зверская ответственность. Я знаю, как мы должны поступить, но главный тут – ты и, ради Христа, делай как хочешь. Не заставляй меня брать всю вину на себя.

– Да, – невесело согласился Лондон, – но ты в таких вещах разбираешься. Думаешь, мы должны вступить в бой? Ты правда так считаешь?

– Да, считаю, что должны.

– Ну и к черту тогда, бой так бой! Это если мы сумеем поднять на него ребят.

– Понимаю, – кивнул Мак. – Они могут ополчиться на нас. Каждый из них может. Те, кто слышал шерифа, расскажут все остальным. Они накинутся на нас, станут кричать, что из-за нас все несчастья.

– В каком-то смысле, – сказал Лондон, – я даже надеюсь, что они смоются. Бедные они, бедные! Ни черта не смыслят! Но даже если, как ты говоришь, все равно этим дело кончится, то сейчас пусть будет драка. А как быть с ранеными? – продолжал он. – С Берке, со стариком Дэном, тем парнем, что сломал лодыжку?

– Оставим их, – решил Мак. – Что тут другое придумаешь! Пусть округ теперь о них заботится.

– Пойду гляну, что делается вокруг, – сказал Лондон. – Беспокоюсь я что-то. Места себе не нахожу. Как кот бесприютный.

– Не ты один беспокоишься, – заметил Мак.

Лондон ушел, а Джим и Мак, переглянувшись, принялись за холодную фасоль с волоконцами говядины.

– Интересно, будет ли драка? – спросил Джим. – Думаешь, они и вправду пропустят ребят, если те вздумают уйти?

– О, шериф-то пропустит! Он только рад будет избавиться от такой напасти, а вот «бдительным» я не доверяю.

– Вечером еды не будет, Мак. Если ребята к этому времени уже со страху в штаны наложили, шанса взбодрить их едой не предвидится.

Мак выскреб дочиста котелок, поставил его.

– Джим, – сказал он, – если я попрошу тебя кое о чем, ты это выполнишь?

– Не знаю. А о чем?

– Видишь ли, солнце вот-вот сядет, наступит темнота. Они устроят засаду на нас, Джим. На тебя и меня. Не сомневайся и не тешь себя иллюзиями. Они хотят нас сцапать. Очень хотят. Мне надо, чтобы ты выбрался отсюда, как только стемнеет, ушел и вернулся в город.

– Это еще зачем, черт возьми?

Глаза Мака скользнули по лицу Джима и опять уперлись в землю.

– Когда я прибыл сюда, Джим, то был на коне. Но ты стоишь десятерых таких, как я, Джим. Теперь я это понял. Если что-то случится со мной, найдутся сотни парней на мое место. Но ты для нашей работы – истинная находка. Мы не вправе терять тебя, Джим. Если тебя шлепнут в какой-то не слишком значимой акции, то это просто не по-хозяйски!

– Я не согласен с тобой, – возразил Джим. – Наших ребят надо не оберегать, а использовать. Я не могу вдруг взять и сбежать! Ты сам говорил, что наша забастовка – это маленькая часть большого целого! Маленькая, но важная часть!

– Но я хочу, чтобы ты ушел, Джим. Драться с такой рукой ты не сможешь. Какая от тебя здесь польза, черт возьми! Какой помощи можно от тебя ждать?

Лицо у Джима стало жестким и неуступчивым.

– Я не уйду, – заявил он. – И могу здесь оказаться полезным. Ты все время оберегаешь меня, Мак, защищаешь, и у меня даже возникает чувство, что делаешь ты это не ради партии, а ради себя!

Мак покраснел от гнева.

– Ну если так – ладно! Пусть тебе башку оторвут! Я сказал тебе, что, по моему мнению, было бы самым лучшим. Пожалуйста, лезь на рожон, если хочешь, веди себя как последний дурак! Не могу я здесь с тобой! Я ухожу, а ты делай что хочешь! Пожалуйста! – И он в сердцах выскочил из палатки.

Джим поднял глаза и стал разглядывать заднюю стенку палатки. На полотне обозначился неясный красный отблеск – след заходящего солнца. Рука Джима поползла вверх, тронула больное плечо, слегка надавила и начала осторожно массировать его кругами, все более узкими, приближаясь к ране. Потом пальцы случайно коснулись больного места, и он вздрогнул и поморщился. И долго сидел не двигаясь.

Он услышал шаги у входа и огляделся. Это была Лайза с ребенком на руках. За ее спиной, дальше, виднелась цепочка старых машин на дороге, а за дорогой, на другой ее стороне, солнце еще освещало верхушки яблонь, но стволы уже окутала тень.

Лайза с птичьим любопытством сунула голову внутрь палатки. Волосы ее были влажны и облепили голову, в волосах заметны были неровные бороздки от чесания пальцами. Плечи покрывало короткое одеяльце, которое она не без кокетства сдвинула немного наискось.

– Вижу, ты один, – сказал она.

Прошла к тюфяку, села, аккуратно одернув на коленях грубую ткань платья.

– Я слыхала разговоры, что копы гранаты бросать будут, – произнесла она легким веселым тоном и даже с некоторым презрением.

Джима тон ее озадачил.

– Похоже, ты не слишком напугана.

– Нет. Ничего такого я не боюсь.

– Тебя копы не тронут, – сказал Джим. – Не верю, что это они всерьез. Просто они так хвастаются. Ты что-нибудь хотела?

– Думала зайти посидеть. Посидеть просто.

Джим улыбнулся.

– Я нравлюсь тебе, правда, Лайза?

– Да.

– И ты мне нравишься.

– Ты помогал мне тогда с малышом.

– Как там старый Дэн? Ты ухаживаешь за ним?

– Он в порядке. Лежит, бормочет.

– Мак помогал тебе больше моего.

– Да. Но он смотрит на меня не так. Мне нравится, как ты говоришь. Молоденький совсем парнишка, а говоришь хорошо.

– Слишком много говорю я, Лайза. Одни разговоры, а дел мало. Гляди, совсем смерклось. Скоро лампу зажжем. Тебе ж неловко будет сидеть со мной в темноте.

– А ничего, – поспешно сказала она.

Он опять посмотрел ей в глаза долгим взглядом, и на лице ее выразилось удовольствие.

– Ты замечала когда-нибудь, Лайза, как вечерами вспоминается иногда что-то, что было давным-давно, пусть даже не важное, а так – мелочь. Однажды, помню, в городе, когда я был совсем маленьким, солнце садилось, а там забор был дощатый. И кошка серая вспрыгнула на забор, быстро так взобралась и сидит – длинношерстая, пушистая, и в какую-то минуту шерсть ее вдруг стала золотистой, золотая кошка!

– Я люблю кошек, – тихонько сказала Лайза. – У меня когда-то две кошки были, целых две!

– Гляди – солнце почти ушло, Лайза. Завтра нас здесь не будет. Кто знает, где мы окажемся? Тебе, наверно, опять в дорогу собираться. А я, наверно, попаду в тюрьму. Не страшно – я уже бывал там.

В палатку тихо вошли Мак вместе с Лондоном. Лондон сверху вниз бросил взгляд на девушку.

– Что ты здесь делаешь, Лайза? Иди-ка ты отсюда – у нас дела!

Лайза встала и поплотнее завернулась в свое одеяльце. Проходя мимо Джима, искоса взглянула на него.

– Не понимаю, что творится, – недоумевал Лондон. – По всему лагерю проводятся маленькие собрания – с десяток собраний, должно быть. Но меня ни на одно не зовут.

– Ага, все ясно, – сказал Мак. – Ребята напуганы. Что будет – не знаю, но они захотят убраться отсюда сегодня же ночью.

После этих слов разговор замер. Лондон и Мак сели на ящики напротив Джима. Они сидели молча, пока солнце опускалось и палатка погружалась в сумерки.

Первым подал голос Джим. Он негромко сказал:

– Если даже ребята и прекратят сейчас забастовку, все равно это было не зря. Хоть и недолго, но они сумели действовать сообща.

Мак стряхнул с себя оцепенение.

– Да. Но напоследок мы должны заявить о себе!

– Как ты хочешь заставить ребят драться, если они решили бежать? – хмуро осведомился Лондон.

– Не знаю. Будем говорить с ними. Можем попробовать их переубедить.

– Что толку в разговорах, если люди напуганы?

– Знаю.

И опять наступило молчание. Слышались лишь негромкие голоса множества людей, слившиеся в многоголосье, похожее на журчание ручья.

Мак сказал:

– Чиркни спичкой, Лондон. Зажги фонарь.

– Так не темно же еще.

– Темновато. Зажги свет. Этот чертов полумрак меня угнетает.

Крышка фонаря скрипнула, когда Лондон приподнял ее, потом скрипнула, когда опустил.

Мак вдруг встревожился:

– Что-то случилось. Что-то не так!

– Это у ребят, – сказал Джим. – Они притихли. Больше не говорят, замолкли.

Все трое сидели, напряженно прислушиваясь. Раздались шаги, которые всё приближались. В просвете входа выросли две низкорослые фигуры парней-итальянцев. Зубы их поблескивали в смущенной улыбке.

– Можно войти?

– Конечно. Входите, ребята.

Они вошли и встали, как ученики, вызванные к доске отвечать урок, поглядывая друг на друга в надежде, что первым начнет говорить другой. Один сказал:

– Там люди… собрание созывают.

– Да? А почему?

Другой поспешил ответить:

– Они говорят, что голосовали за забастовку и что могут переголосовать. Говорят, какой смысл бастовать, если людей убивать будут. Говорят, что не хотят больше бастовать!

Гости замолчали, ожидая, что́ на это скажет Лондон.

Лондон вопросительно взглянул на Мака, глазами прося у него совета.

– Конечно, нужно собрание, – поддержал их Мак. – Здесь распоряжается народ. Как народ решит, так и будет.

Он поднял глаза на парламентеров:

– Идите и скажите ребятам, что примерно через полчаса Лондон ждет всех на собрание. Тогда народ проголосует – будем драться или драпать.

Они глядели на Лондона, ожидая от него подтверждения. Тот медленно кивнул.

– Все верно, – сказал он. – Через полчаса. Будет так, как проголосуют.

Низкорослые итальянцы церемонно, по-иностранному, поклонились, развернулись и покинули палатку.

Мак расхохотался.

– Это же замечательно! – воскликнул он. – Просто чудесно! Так гораздо лучше! Я-то боялся, что они разбегутся втихомолку, тайно, а они желают голосовать. Это значит, что они еще вместе и действуют сообща. Нет, это действительно превосходно! Можно и прекратить забастовку, лишь бы это было с общего согласия.

– Но разве ты не хочешь убедить их драться? – спросил Джим.

– О, конечно хочу! Надо предусмотреть и такую возможность. Но если драться и откажутся, то все-таки они не сбежали трусливо, как побитые псы. И это, знаешь ли, больше похоже на планомерное отступление, а не на бегство сломя голову от погони.

– А собрание-то как мы будем проводить? – нетерпеливо спросил Лондон.

– Так. Давай посмотрим. Хотя почти уже стемнело. Ты выступишь первым, Лондон. Объяснишь им, почему надо бороться, а не драпать. Мне на этот раз выступать, пожалуй, не стоит. С тех пор как утром я на них накинулся, особо теплых чувств они ко мне не питают. – Взгляд его упал на Джима. – Вот кто будет говорить, – решил он. – Тебе дается шанс. Ты сможешь им воспользоваться. Посмотрим, сумеешь ли ты переломить ситуацию и развернуть их в другую сторону. Скажи им нужные слова, Джим. Скажи. Ведь ты же ждал именно этого!

Глаза у Джима взволнованно блеснули.

– Мак! – вскричал он. – Я могу сдернуть бинты, кровь тогда так и хлынет. Это может их всколыхнуть!

Мак прищурился, обдумывая сказанное.

– Нет, – решительно сказал он. – Если ты их так всколыхнешь, им потребуется действие быстрое и сильное, а малейшее промедление – и весь пыл пропал. Нет, лучше слова для них найди, Джим. Скажи им прямо и ясно о том, как важна каждая забастовка, о том, что это маленькая битва в ходе большой войны. Ты справишься, Джим.

Джим вскочил:

– Да, ты прав, черт возьми! У меня будто почву выбили из-под ног, но теперь я справлюсь! Я смогу это сделать!

Он словно преобразился. Лицо его светилось и излучало энергию.

Они услышали чей-то быстрый торопливый бег. В палатку влетел молоденький парнишка.

– Там! В саду! – крикнул он. – Парень говорит, что он доктор! Он покалеченный лежит!

Все трое разом сорвались с места.

– Где?

– Там! На другом краю сада! Весь день там пролежал, говорит!

– Как ты нашел его? – сурово спросил Мак.

– Услышал его крики. Он велел к вам прийти и сказать.

Парнишка повернулся и нырнул в темноту.

– Лондон, возьми фонарь! – крикнул Мак. Он бежал бок о бок с Джимом. Тьма была почти полной. Впереди маячила фигура торопливо бегущего парнишки. Луговину они пересекли в одно мгновение. Парнишка добежал до первого ряда деревьев и нырнул под их своды. Они слышали его топот впереди. Вслед за ним они бросились в темную глубь сада.

Внезапно Мак резко ухватил Джима за руку:

– На землю, Джим! На землю! Живо!

В уши ударила звуковая волна, глаза ослепили две яркие вспышки. Мак растянулся на земле. Он услышал бег нескольких пар ног, повернулся к Джиму, но вспышки все еще застилали зрение и мешали видеть. Не сразу смог он разглядеть фигуру Джима. Тот стоял на коленях, свесив голову.

– На землю кидайся, Джим!

Джим не шевелился. Не вставая в полный рост, Мак пробрался к нему.

– Тебя что, задело, Джим?

Фигура накренилась и упала ничком, уткнувшись лицом в землю.

– О господи!

Мак протянул ладонь, чтобы приподнять голову Джима и, вскрикнув, отдернул руку и вытер ее о штаны. Лица у Джима не было. Мак медленно обвел глазами вокруг себя, обернулся через плечо.

Прыгающий свет фонаря осветил ноги бегущего Лондона.

– Где вы? – крикнул Лондон.

Мак не ответил. Откинувшись назад, он сел на пятки и застыл так коленопреклоненный в позе мусульманина, творящего молитву.

Наконец Лондон заметил их. Подойдя поближе, он остановился и очертил фонарем круг света, в который попали их фигуры.

– Ох, – только и вымолвил он и, опустив фонарь, вгляделся в картину. – Из автомата? – спросил он.

Мак кивнул, не отводя взгляда от своей липкой ладони.

Лондон посмотрел на Мака, и его бросило в дрожь от застывшего лица товарища. Мак с трудом поднялся, потом, наклонившись, поднял Джима и, словно мешок, взвалил на плечо его тело. Голова Джима, с которой капала кровь, свешивалась у Мака за спиной. Мак с трудом, на негнущихся ногах побрел к лагерю. Лондон шел рядом, светя ему фонарем.

На луговине толпились люди. Они теснились к идущим, пока не видели их ноши, а увидев, отшатывались. Мак шел сквозь толпу, словно не замечая никого вокруг. Он шел по луговине, мимо кухни, и толпа в молчании следовала за ним. Подойдя к помосту, он положил тело возле поручня и вспрыгнул на ступеньку. Протащив тело по доскам, он прислонил его к угловому столбу и выровнял, когда оно стало крениться набок.

Лондон поднял фонарь, протянув его Маку, и тот поставил его на помост рядом с телом, так, чтобы свет фонаря освещал голову. Он стоял перед толпой, сжимая поручень помоста. Его широко раскрытые глаза казались бесцветными. Перед ним стояли люди, их глаза блестели от света фонаря. За передним рядом угадывалась темная неосвещенная масса. Мак содрогнулся, шевельнул губами, чтобы начать говорить, и словно сломал лед, сковавший его челюсти. Он заговорил, и высокий его голос зазвучал монотонно и уныло:

– Этот парень ничего не хотел для себя, – начал он. Его пальцы, сжимавшие поручень, побелели. – Товарищи! Он ничего не хотел для себя лично!