Проснувшись рано утром, братья увидели, что мир утонул в сером тумане. Хижина и сарай казались темными расплывчатыми тенями, а звуки прибоя доносились снизу далекими глухими вздохами. Одеяла намокли, лица и волосы покрылись мелкими каплями. Джозеф нашел хозяина в хижине, возле тускло горящего очага, и сказал:

– Надо как можно скорее найти лошадей, чтобы отправиться в обратный путь.

Старик заметно расстроился.

– Думал, побудете у меня еще немного. Я поделился своим знанием и хотел бы услышать вашу мудрость.

Джозеф горько рассмеялся.

– Мне нечего дать. Моя мудрость разрушена. Как найти лошадей в таком тумане?

– О, сейчас сами явятся.

Старик подошел к двери и пронзительно свистнул. Тотчас зазвенел серебряный колокольчик. Вскоре показались ослики, а за ними приковыляли стреноженные лошади.

Братья ловко укрепили седла, привязали одеяла, и Джозеф обернулся, чтобы попрощаться с хозяином, однако тот исчез в тумане и не отзывался.

– Ненормальный, – проворчал Томас. – Поедем.

Они направили лошадей на тропу и позволили животным самим выбирать путь, так как для человека туман оставался слишком плотным. Проехали расщелину с секвойями и густым подлеском. Здесь с каждого листка капала вода. На стволах, словно лохмотья флагов, висели клочки тумана. Уже на полпути к перевалу его завеса начала истончаться, рваться и кружиться, как застигнутый светом легион ночных призраков. Наконец тропа поднялась выше уровня серой пелены. Оглянувшись, братья увидели простирающееся до горизонта море тумана, поглотившее и океан, и склон горы. Скоро достигли перевала. Взору открылась мертвая долина – сгорающая под неистовым солнцем, изнемогающая в волнах зноя. Остановившись, братья в последний раз взглянули на зеленый каньон, который покидали, и на серое туманное полотнище.

– Не хочу уходить, – признался Томас. – Если бы там была пища для скота, непременно перебрался бы туда навсегда.

Джозеф помедлил лишь мгновенье и поехал дальше.

– Это не наша земля, Том. Все равно что желать красивую женщину, которая принадлежит другому. – Он пришпорил лошадь, и та послушно зашагала по горячим камням. – Старик знает секрет. Сказал мне кое-что правильное и важное.

– Он ненормальный, – продолжал настаивать Томас. – В любом другом месте давно бы сидел под замком. Зачем ему все эти несчастные существа в клетках?

Джозеф задумался, как лучше объяснить, а главное – с чего начать.

– О, понимаешь… он держит их для еды. Стрелять дичь непросто, поэтому он ловит их и держит до тех пор, пока не понадобятся.

– Тогда еще ничего, – немного успокоился Томас. – Я-то испугался, что дело в другом. Если так, не возражаю. Значит, животных и птиц его сумасшествие не затрагивает.

– Ни в малейшей степени, – подтвердил Джозеф.

– Если бы я это знал вчера, то не ушел бы. Решил, что существует какая-то особая церемония.

– Боишься любого ритуала, Том. Знаешь почему?

Джозеф натянул поводья, чтобы брат подъехал ближе.

– Нет, не знаю, – неохотно признал Томас. – Возможно, это ловушка. Какая-то маленькая ловушка.

– Не исключено, – согласился Джозеф. – Никогда об этом не думал.

Братья спустились по склону к руслу реки с высохшим хрупким мхом и почерневшими папоротниками и остановились под лавром.

– Давай проедем по гребню и соберем скот, который увидим, – предложил Томас. Они направились прочь от реки, по горячему пыльному склону. Внезапно Томас остановился и показал вниз: – Смотри.

На выжженной земле лежали пятнадцать-двадцать скелетов. В кусты убегали серые койоты, а грифы сидели на костях и подбирали остатки плоти.

Лицо Томаса окаменело.

– Вот о чем я тебе говорил! Вот почему ненавижу этот край! Ни за что здесь не останусь! – крикнул он. – Поедем скорее, хочу вернуться на ранчо и уже завтра уйти навсегда.

Он пришпорил лошадь и рысью пустил ее вниз с холма, чтобы быстрее миновать покрытый скелетами акр земли.

Джозеф не терял брата из виду, но и не пытался догнать. Сердце его наполнилось горем и сознанием поражения. «Что-то не получилось, – подумал он печально. – Я был избран заботиться о земле, но не справился». Он разочаровался и в себе, и в земле, но все же твердо решил: «Не уйду отсюда. Останусь здесь, со своей землей. Может быть, она еще не погибла». Потом вспомнил о камне в сосновой роще и заволновался: «Надо узнать, течет ли ручей. Если он жив, то и земля не умерла. Скоро туда поеду».

Он пересек вершину гребня как раз вовремя, чтобы увидеть, как Томас галопом мчится к домам. Заборы вокруг последних стогов убрали, и коровы выедали в сене глубокие дыры. Подъехав ближе, Джозеф заметил, как они худы и измучены, как страшно торчат ребра и тазовые кости. Томас уже разговаривал с пастухом Мануэлем.

– Сколько осталось? – допытывался он.

– Четыреста шестнадцать, – ответил Мануэль. – Больше сотни не хватает.

– Больше сотни! – Томас отвернулся и быстро ушел. Джозеф посмотрел ему вслед; увидел, что брат скрылся в конюшне, и повернулся к пастуху:

– Как по-твоему, Мануэль: те, что остались, дойдут до реки Сан-Хоакин?

Парень пожал плечами:

– Погоним медленно. Может быть, найдем немного травы. Может быть, сумеем довести. Но обязательно потеряем много коров. Ваш брат ненавидит терять коров. Он любит коров.

– Пусть съедят все сено, – распорядился Джозеф. – Когда стога закончатся, сразу погоним.

– Стога закончатся завтра, – ответил Мануэль.

Во дворе уже грузили в повозки скарб: матрасы, клетки с курами, кухонную утварь – все укладывали бережно и надежно. Ромас приехал вместе с другим погонщиком, чтобы помочь со стадом. Раме предстояло управлять бричкой, а Томас должен был вести повозку «Студебеккер», груженную овсом для лошадей и двумя бочками воды. Не забыли взять палатки, запас провизии, трех живых свиней и пару гусей – все необходимое, чтобы дотянуть до зимы.

Вечером Джозеф сидел на крыльце и наблюдал за последними приготовлениями. Рама отвлеклась от работы, подошла, присела на ступеньку и огорченно спросила:

– Почему отказываешься уходить?

– Кто-то должен заботиться о ранчо.

– Но о чем заботиться? Томас прав: здесь ничего не осталось.

Джозеф посмотрел на горный хребет, где темнели сосны.

– Кое-что осталось. Вот и я останусь вместе с землей.

Рама глубоко вздохнула.

– Наверное, ждешь, чтобы я взяла малыша Джона.

– Да. Совсем не знаю, как за ним нужно ухаживать.

– Жизнь в палатке станет для ребенка нелегкой.

– Не хочешь его брать?

– Очень хочу. Хочу, чтобы он стал моим сыном.

Джозеф отвернулся и снова взглянул на сосновый лес. Солнце уже садилось за Пуэрто-Суэло; вспомнился старик с его жертвоприношениями.

– Почему хочешь взять ребенка? – спросил тихо.

– Потому что он – часть тебя.

– Ты меня любишь? Дело в этом?

Рама едва не задохнулась.

– Нет! – крикнула она в отчаянье. – Почти ненавижу!

– В таком случае бери Джона, – быстро разрешил Джозеф. – Ребенок твой. Клянусь: твой навсегда. Никогда не предъявлю на него отцовских прав.

Словно ожидая поддержки, он бросил быстрый взгляд на сосны.

– Но разве можно верить твоим словам? – забеспокоилась Рама. – Что, если я начну относиться к мальчику как к родному и он увидит во мне мать, но здесь явишься ты и разлучишь нас?

Джозеф улыбнулся и почувствовал себя во власти уже знакомого отстраненного спокойствия. Потом показал на засохший дуб возле крыльца.

– Смотри! Это дерево было моим – центром земли, своего рода отцом земли. Но Бертон его убил. – Он умолк, погладил бороду и завернул внутрь концы: точно так, как делал отец. Глаза его затуманились печалью, а губы упрямо сжались. – Посмотри на вершину хребта, на сосновый лес. Там есть круглая поляна, а на ней лежит огромный камень. Этот камень убил Элизабет. А вон там, на склоне холма, могилы Бенджи и Элизабет.

Рама взглянула с недоумением.

– Земля в беде, – продолжил Джозеф. – Она не погибла, но мучительно страдает под воздействием какой-то жестокой силы. И я остаюсь, чтобы ее защитить.

– Какое отношение все это имеет ко мне? – удивилась Рама. – Ко мне или к ребенку?

– Не знаю. – Джозеф пожал плечами. – Возможно, если отдам тебе Джона, что-то изменится к лучшему. По-моему, такой поступок поддержит землю.

Рама нервно поправила волосы.

– Иными словами, приносишь сына в жертву? Так, Джозеф?

– Не знаю, как назвать свой поступок, – спокойно ответил он. – Попытаюсь спасти землю, а потому можешь не опасаться, что заберу мальчика.

Рама встала и медленно пошла прочь.

– Прощай, Джозеф. Утром уеду и рада этому, так как теперь всегда буду тебя бояться. Да, всегда буду бояться. – Ее губы задрожали, а глаза наполнились слезами. – Бедный, бедный, обездоленный человек!

Рама поспешила к своему дому, а Джозеф посмотрел на сосновую рощу и мрачно улыбнулся.

«Теперь мы едины, – подумал он обреченно. – И одиноки. Будем работать вместе».

С холмов подул ветер и поднял густое облако пыли.

Всю ночь коровы жевали сено.

Томас с семьей выехал со двора задолго до рассвета. Еще два часа в темноте мелькал свет фонарей. Рама приготовила детям завтрак и надежно устроила их в повозке, на поклаже, а корзинку с младенцем поставила на пол брички, перед собой. Наконец все было готово; лошади ждали твердой хозяйской руки. Рама забралась на свое место, а Томас встал рядом. Подошел Джозеф. В темноте все трое бессознательно принюхивались в надежде уловить хотя бы намек на грядущий дождь. Дети сидели очень тихо. Рама поставила ногу на тормоз. Томас глубоко вздохнул.

– Когда приедем на место, сразу напишу.

– Буду ждать вестей, – кивнул Джозеф.

– Что же, пожалуй, можно отправляться в путь.

– В разгар жары устроите привал?

– Если найдем дерево, под которым можно остановиться. Прощай, – ответил Томас. – Путь предстоит долгий.

Одна из лошадей выгнула шею и нетерпеливо топнула.

– Прощай, Томас. Прощай, Рама.

– Попрошу Томаса написать, как растет малыш, – пообещала Рама.

Некоторое время Томас продолжал стоять, словно в ожидании, а потом вдруг резко повернулся и без единого слова ушел. Что-то прошептал тормоз его повозки, под грузом скрипнули оси. Рама подняла поводья, и семейство тронулось в путь. Марта горько заплакала, потому что никто не увидел, как она машет платком. Другие дети уснули, но она их разбудила.

– Едем в плохое место, – предупредила девочка сурово, – но я рада, потому что через неделю-другую это место сгорит.

Скрип колес доносился и после того, как повозки скрылись из виду. Джозеф направился к бывшему дому Хуанито, где погонщики допивали кофе и доедали жареное мясо. С первым проблеском зари они опустошили чашки и тяжело поднялись. Ромас вышел во двор вместе с Джозефом.

– Гони медленно, – попросил хозяин.

– Непременно. Ребята подобрались надежные; всех давно знаю.

Погонщики неторопливо седлали лошадей. Свора из шести серьезных лохматых собак встала из пыли и устало побрела на работу. Заря заалела. Собаки выстроились в ряд. Ворота загона открылись, и вышло стадо. С каждой стороны коров охраняли три собаки, чтобы те не разбредались, а сзади стерегли погонщики. С первых же шагов в воздухе повисло пыльное облако. Скоро взошло солнце и окрасило его в красный цвет. Джозеф стоял возле загона и смотрел, как полоса пыли, словно червяк, ползет по склону, оставляя за собой желтый туман.

Наконец стадо скрылось за холмом, но пыль висела в воздухе еще несколько часов.

Джозеф остро ощущал утомительность долгого перехода. Ранняя жара обжигала, пыль забивала нос. Он долго стоял неподвижно и смотрел в пыльное пространство. Душу переполняло горе. «Коровы ушли навсегда, – подумал он обреченно. – Почти все родились здесь и вот теперь покинули дом». Он вспомнил их телятами – только что вставшими на ножки, влажными и блестящими от материнского языка. Представил, как ночами малыши проминали в траве небольшие лежанки, как печально мычали коровы, когда дети терялись. И вот коров больше нет. Джозеф заставил себя повернуться к мертвым домам, мертвой конюшне и огромному мертвому дубу. Стояла мертвая тишина. Дверь конюшни оставалась открытой. Дом Рамы тоже стоял нараспашку. Внутри были видны стулья и полированная печка. Джозеф поднял кусок упаковочной проволоки, свернул и повесил на забор. Вошел в молчаливую конюшню и увидел на полу, на утоптанной соломе, черные пятна навоза. У него осталась всего одна лошадь. Джозеф медленно зашагал вдоль длинной череды осиротевших стойл, и воспоминания пошли рядом. «Вот здесь Томас сидел, когда сеновал был забит до самых стропил». Он поднял голову и постарался представить, как это выглядело. Воздух рассекали желтые полоски света. Три сипухи сидели, забившись в темные углы под стрехами. Джозеф вошел в кладовку, взял лишнюю меру овса и высыпал в кормушку своей лошади, а еще одну меру рассеял по земле за дверью. Затем медленно вернулся к домам. Обычно в это время Рама выносила корзину чистого белья и принималась развешивать на веревке красные передники, синие джинсы, с которых капала вода, маленькие голубые платьица и красные вязаные нижние юбочки девочек. Близился час, когда лошади выходили, чтобы размяться и с фырканьем, с пузырями напиться из большого деревянного корыта. Потребность в работе никогда не ощущалась так остро, как сейчас. Джозеф обошел все дома, запер двери и окна, забил гвоздями двери сараев. В кухне Рамы поднял с пола мокрую хозяйственную тряпку и повесил на спинку стула. Рама всегда была аккуратной женщиной: после ее отъезда ящики бюро остались тщательно закрытыми, а пол подметенным; веник и совок вернулись в свой угол, а крыло индейки даже сегодня посетило печь. Джозеф открыл дверцу и увидел еще горячие, но уже потемневшие угли. Выйдя и повесив на дверь замок, он испытал вину, сходную с той, которая настигает человека, когда крышка гроба закрывается и покойник остается в вечном одиночестве.

Джозеф вернулся к себе, заправил кровать и принес дров, чтобы вечером приготовить ужин. Подмел пол, вычистил печку, завел часы. Необходимые и привычные хозяйственные дела закончились к полудню. Справившись, вышел на крыльцо и присел на ступеньку. Солнце нещадно палило и сверкало в кусочках битого стекла. Неподвижный воздух обжигал, но несколько отважных птичек все-таки прыгали возле конюшни, подбирая овес, который Джозеф заботливо рассыпал. Услышав новость о том, что ранчо опустело, по двору бесстрашно просеменила белка. На нее набросилась ласка, однако прикончить не сумела. Сцепившись, зверьки устроили возню в пыли. Откуда-то явилась рогатая ящерица, неспешно прошлепала к крыльцу, устроилась на нижней ступеньке и принялась ловить мух. В конюшне лошадь била копытом по полу – единственный звук, который напоминал о жизни. Тишина оглушала и отупляла. Время ползло, а мысли бродили в сознании так же медленно, как шествовала в пыли рогатая ящерица. Джозеф посмотрел на сухие белые холмы и прищурился: солнце отражалось слишком ярко. Его взгляд поднялся по руслам ручьев к пересохшим источникам, дальше – к обнаженным горам – и, как всегда, остановился на соснах. Джозеф рассматривал рощу долго и внимательно, а потом встал, спустился с крыльца и неторопливо отправился вверх по пологому склону. Лишь однажды, в предгорье, остановился и, обернувшись, взглянул на прижавшиеся друг к другу раскаленные дома. Рубашка потемнела от пота. Каждый шаг поднимал облако пыли, так что к черным деревьям теперь тянулся желтый след.

Наконец показался узкий овраг, по дну которого бежал вытекавший из камня ручеек. Даже сейчас здесь слышалось журчанье, а по берегам росла зеленая трава. В ручье по-прежнему плавали крошечные стебельки кресс-салата. Джозеф выкопал в русле ямку, а когда муть улеглась, опустился на колени, напился и умылся. Потом он пошел дальше, глядя, как расширяется русло, а вместе с ним и зеленая полоса травы по берегам. Там, где ручей протекал близко к обрыву, вдали от солнца, в черной, прикрытой мхом земле росли папоротники. На душе стало немного легче.

– Я знал, что ручей по-прежнему здесь, – вслух проговорил Джозеф. – Он не может покинуть это место.

Он снял шляпу и быстро продолжил путь. На поляну вышел с непокрытой головой и остановился, устремив взгляд на камень.

Густой мох заметно пожелтел и засох, а папоротники у входа в пещерку завяли. Из темной глубины и сейчас вытекал ручей, однако воды осталось раза в четыре меньше, чем прежде. Джозеф с опаской подошел к камню и потрогал мох: он не был мертвым. Выкопал в дне ручья глубокую яму, а когда она наполнилась, набрал воды в шляпу, вылил на мох и увидел, как быстро она впиталась. Яма наполнялась медленно. Потребовалось много раз смачивать мох; он пил жадно и все равно выглядел сухим. Джозеф полил оставшиеся от каблуков Элизабет следы и вслух пообещал самому себе:

– Завтра принесу ведро и совок, тогда станет легче.

Работая, он не воспринимал камень как что-то отдельное от себя; не испытывал к нему большей привязанности, чем к собственному телу, а от смерти спасал точно так же, как спасал бы собственную жизнь.

Перестав поливать мох, Джозеф присел возле углубления, старательно умылся и напился из шляпы, а потом прислонился спиной к камню и посмотрел на обступившие поляну черные сосны. Представил, как выглядит земля за пределами рощи: опаленные зноем холмы, сухой пыльный шалфей.

«Здесь надежно, безопасно, – подумал он с надеждой. – Здесь хранится то самое зерно, которое останется живым до тех пор, пока снова не пойдут дожди. Это сердце земли, и сердце все еще бьется».

Сырой мох приятно охлаждал спину, и мысли катились дальше.

«Интересно, почему, даже умерев, земля остается мстительной?» Джозеф подумал о холмах, лежавших вокруг этого сохранившего воду места, как лежат слепые змеи с отслаивающейся кожей. Вспомнил, как земля поглощала маленький поток, прежде чем тому удавалось пробежать сотню ярдов. «Земля жестока, – сказал он себе, – и так же неразборчива, как голодная собака. – Джозеф улыбнулся мысли, потому что почти ей поверил. – Земля готова прийти сюда, проглотить этот ручей и даже, если получится, выпить мою кровь. – Он снова взглянул на тонкую ниточку воды. – Да, вот источник жизни земли. Надо с помощью воды защитить ее сердце, иначе, едва почувствовав воду, как хищник чувствует кровь, земля набросится на нас».

День уже склонился к закату. Тень от сосен пересекла камень и достигла противоположного края поляны. Воздух наполнился покоем.

– Я пришел к тебе вовремя, – обратился Джозеф к камню. – Давай вместе дождемся того дня, когда закончится засуха, пойдут дожди и земля оживет.

Скоро голова его безвольно склонилась, и он уснул.

Солнце скользнуло за холмы, пыль улеглась, а тьма опустилась еще до его пробуждения. На охоту вылетели совы и замелькали под звездами, а по холмам прошуршал обычный ночной ветер. Джозеф проснулся и посмотрел в черное небо. Его сознание мгновенно ожило и подсказало, где он находится. «Случилось что-то странное, – подумал он. – Теперь я живу здесь». Ранчо в долине со всеми постройками перестало служить ему домом. Он понял, что отныне будет взбираться на холм и искать защиты на круглой поляне, у прозрачного ручья. Джозеф встал, размял затекшие, дремлющие мышцы и тихо отошел от камня. Оказавшись на открытом пространстве, зашагал быстро, но бесшумно, как будто боялся разбудить землю.

Темные дома не указывали путь. Джозеф шагал, руководствуясь интуицией и памятью, и подошел к ранчо прежде, чем его увидел. Оседлал лошадь, привязал одеяла, мешок овса, положил в сумку бекон, три окорока и большой пакет кофе. И вот наконец взял нагруженную лошадь под уздцы и осторожно, бесшумно ушел со двора. Дома спали, земля шепталась с ночным ветром. Однажды в кустах послышались шаги какого-то крупного зверя. Джозеф в страхе замер, дождался, пока шаги стихли, и только после этого продолжил путь.

На поляну вернулся, когда рассвет едва забрезжил. В этот раз лошадь не отказалась ступить на тропу. Джозеф привязал ее к дереву и накормил овсом из мешка. Потом подошел к камню и расстелил одеяла возле углубления в русле ручья, которое своими руками выкопал и обустроил. Когда прилег отдохнуть, уже занялась заря. Высоко в небе клочок облака поймал луч невидимого солнца. Глядя на него, Джозеф крепко уснул.