— Саша, тебе записка от дочери, — и адвокат Наталья Смирницкая через решетку в комнате свиданий просунула ей листок.

— От старшей, от Сашеньки? — спросила Саша.

— Не знаю, я не заглядывала, это же личное, — ответила Наталья. — Твоя мама просила передать.

Саша развернула листок. Не записка, а целое письмо было от младшей дочери — от Лизы. Вчитываясь в по-детски ровные аккуратные строчки, Саша едва сдерживалась от слез и захлестнувшей ее обиды за дочь.

Когда родителям стало известно, что что Сашу на три месяца «закрыли» в СИЗО, Михеевы решили уберечь внуков от такого потрясения. И старшей внучке Саше, и двойняшкам Лизе и Сереже объяснили, что мама уехала за границу, где выполняет очень важную работу.

— Мы с бабушкой пока не можем сказать вам точно, когда ваша мама вернется, — говорил Сергей Анатольевич внукам, с тревогой поглядывая на жену, у которой в те дни слезы не просыхали.

— А почему бабушка плачет? — спросила Саша.

— Вы по маме скучаете? А ваша мама — моя дочь, и я по ней тоже скучаю, — попыталась успокоить своих любимцев Людмила Анатольевна.

И вот теперь, в письме, Лиза сообщала, что какая-то девочка написала ей записку: дескать, мама Лизы никуда не уехала. Она преступница и сидит в тюрьме, а Лиза обманщица и должна перед всем классом в этом признаться.

«Что случилось?» — спросила Наталья у Саши, видя ее явную тревогу. Саша коротко передала ей содержание письма.

— Можно я дочери отвечу? Мне просто необходимо ее поддержать.

Безусловно, передача записок через адвокатов была запрещена категорически. Но разве могла Наталья Григорьевна отказать в такой просьбе. Это те, которые лишили матерей права послать маленьким детям хоть пару слов поддержки, утешения, написать о своей любви, это они были бессердечны, нарушая самые элементарные человеческие законы.

— Конечно, пиши, — без колебаний согласилась адвокат.

Саша быстро написала записку, в которой были главные слова: «Доченька, я тебя очень люблю».

***

Известно, что дети — народ жестокий. Но ни Сашиным родителям, ни адвокатам, ни ей самой и в голову не могло прийти, что за всеми этими событиями стоял вовсе не ребенок, написавший записку. Здесь действовал враг — коварный, циничный и беспредельно жестокий.

Когда Прутков, просмотревший видеозапись в судебной камере не менее десяти раз, сам для себя вынужден был признать, что Лисина и Макарова действительно не знакомы, он рассвирепел. Представив, как будет ухмыляться «Канибалова», торжествуя его «прокол», подполковник чувствовал, что в нем закипает ненависть к этой самой Лисиной, которую он только на видеозаписи впервые и увидел. Если раньше подполковник просто точно выполнял указания своего шефа, то теперь воспринимал «дело Лисиной» как дело собственного престижа. А значит — «на войне как на войне».

Ненавистный ими Михей вообще никак не проявлялся. Выждав достаточно времени, его пытались подтолкнуть, пообещав содействие верных и надежных людей. Не бесплатно, разумеется, не бесплатно. Но Михеев не отреагировал. И вообще вел он себя довольно странно, во всяком случае, поведение его совершенно не укладывалось в стройную схему, определенную Чингисханом.

Да и «яблочко от яблоньки далеко не укатилось», рассуждал Прутков. В чем в чем, а в этом-то он не ошибался. Твердостью характера Саша явно пошла в отца. И тюрьма не сломила, а наоборот — закаляла ее, с каждым днем, проведенным в этих, казалось, невыносимых условиях, все больше и больше. И тогда Прутков решил ударить сам. Ударить по самому больному — по детям. Вернее, по одному из них. О том, что это прием запрещенный и недостойный, он не думал, такие отвлеченные, сентиментальные понятия никогда не бередили его сознания, не тревожили душу. И уж точно ни сна, ни аппетита не лишали.

Выяснить, в какой школе учатся двойняшки — Сережа и Лиза Лисины, — не представляло ни малейшего труда. Как не представило труда для людей подполковника найти подход к родителям одной из Лизиных одноклассниц. Остальное было, как принято говорить в таких случаях, делом техники. Школьница узнала от мамы с папой, что мама Лизы Лисиной находится в тюрьме, что «скрывать этот факт от одноклассников некрасиво и надо помочь Лизе, открыть ей глаза на правду».

Пруткова ни в малой степени не беспокоила судьба девочки. Ну поплачет, узнав, что мама в тюрьме сидит. Тут главное, чтобы мама правильный вывод сделала и призадумалась, как поскорее выбраться из узилища. Однако детских слез и нервного срыва в бесчеловечном этом плане могло оказаться недостаточно. Но не зря же сам Чингисхан, зная неодолимое коварство своего подручного, держал этого пса на коротком поводке.

Осуществляя сложный, многоходовый замысел, Прутков встретился с депутатом одного из муниципальных округов, на территории которого находилась школа, где училась Лиза. С депутатом их связывало шапочное знакомство, но оно крепло с каждой минутой, вернее с каждой рюмкой, наполненной дорогой французской водкой «Грей гус». Ну а когда народный избранник получил в подарок литровую бутылку этого напитка премиум-класса, то проникся праведным гневом к тому, что какая-то преступница калечит души своих малолетних детей. Он «целиком и полностью согласен с уважаемым Андреем Михайловичем, что это чудовище в женском обличии нужно немедленно лишить родительских прав», и даже вызвался сам, лично, поставить в известность об этом органы опеки.

Когда Тамара Геннадьевна Быстрова узнала, что против ее подзащитной возбуждено еще и гражданское дело — о лишении родительских прав, — она попросту оторопела. Кто, по какому поводу и праву обратился в суд с этим иском? Как вообще могли принять столь абсурдное исковое заявление? Но удивление защитника сменилось неподдельным гневом, когда она увидела, как в суде адвокат отдела опеки Мусаев извлек из своего портфеля перефотографированные страницы судебных документов по делу о незаконном использовании государственных земельных участков. Причем у Мусаева были именно те страницы дела, где фигурировала Александра Лисина. Быстровой не составило ни малейшего труда удостовериться, что в том суде, где слушалось дело об изменении меры пресечения, адвокат Мусаев ни ордера, ни каких-либо ходатайств на ознакомление с материалами уголовного дела не предъявлял. И вообще, ни в бюро пропусков, ни на полицейском контроле фамилия Мусаева в этом году не значилась. Как он проник в здание суда, не через форточку же? Ответ напрашивался сам собой: некто вынес эти фотокопии документов Мусаеву. И вряд ли этот «некто» действовал бескорыстно.

— Откуда у вас, господин адвокат, документы судебного дела? — напрямик спросила Тамара Геннадьевна Мусаева, когда они вновь встретились в суде по гражданским делам.

— Я не обязан вам отвечать, — напыщенно ответил тот.

— Стоит ли мне напоминать, ваша честь, — обратилась Быстрова к судье, — что документы, полученные незаконным путем, в суде рассмотрены быть не могут. К сему добавлю, что Александра Сергеевна Лисина судом виновной не признана, а находится всего лишь под следствием, ее дети живут в комфортных условиях, под постоянным присмотром отца, бабушки и дедушки, людей весьма обеспеченных. Все трое детей исправно посещают школу, успевают по всем предметам, психологически устойчивы. Так что дети гражданки Лисиной ни в чем не нуждаются и на произвол судьбы, как изволил заметить господин адвокат, не брошены. Что же касается предъявленных здесь документов, то я настаиваю, чтобы господин Мусаев дал объяснение, каким путем добыты те, которые являются тайной следствия. Ибо ни судебные, ни следственные материалы на этом этапе дела обнародованию не подлежат.

Иск отдела опеки суд не удовлетворил.

— Больше туда не суйся, — приказал генерал Мингажев Пруткову, когда тот доложил об очередной «накладке». — И так в это дело вцепились правозащитники и журналюги. Узнают, что этот мудак за бабки судебные фотокопии получил, порвут, как бобик тряпку. А тот, спасая шкуру, молчать не будет. Удивил ты меня, Прутков, — своим тихим голосом, которого подчиненные боялись больше, чем крика, упрекнул Чингисхан подполковника. — Я ж тебя предупреждал: в этом деле не на два, а на двадцать шагов вперед ходы надо просчитывать. А ты? Бутылкой водки захотел отделаться…

— И откуда он все знает, — поразился Прутков, более даже досадуя на информированность генерала, чем на свой промах.

…О том, что кто-то пытался лишить Сашу родительских прав, и о подробностях, произошедших в школе, адвокаты решили своей подопечной не сообщать. Бедной женщине и без того горя хватало.

***

С первых же дней, как только началось следствие и адвокаты рассказали Михееву о сути предъявляемых обвинений, он усомнился:

— Не может такого быть, чтобы Саша Аверьянов предложил моей дочери какие-то сомнительные участки. Теперь на покойного что угодно повесить можно, а я этого человека много лет знал и знал, как он и ко мне относится, и к моим дочерям, — возмущался Сергей Анатольевич. — Надо самим все проверить, собственную экспертизу провести.

Адвокаты нашли солидную землеустроительную фирму, которая могла подготовить независимое, тщательно обоснованное техническое заключение. Отправились на место, где находились участки, по версии следствия, якобы принадлежавшие «расхитительнице государственного имущества» Александре Лисиной. По дороге инженер фирмы объясняла Тамаре Геннадьевне:

— Существует так называемый кадастровый учет земли — государственный реестр недвижимости. Такой, знаете ли, земельный ЗАГС, — говорила инженер Лидия Дремова. — В этот реестр вносятся сведения о конкретном объекте, все его характеристики. Если участок приобретается впервые, то ему присваивается индивидуальный номер, по которому один участок можно легко отличить от множества других. И вообще, в кадастре находятся сведения, подтверждающие, что тот или иной участок существует на самом деле, а не только значится на бумаге.

— Это единственный документ, по которому можно убедиться в наличии участка? — поинтересовалась Быстрова.

— Есть еще и Генплан, его карты тоже являются официальным документом.

Приехали на место. Сверились с документами. Слева от дороги были явно разграниченные земельные участки, кое-где, совершенно очевидно, уже начались строительные работы. Справа, через дорогу шириной, как Дремова измерила, в шесть метров, — девственный лес, куда и нога человека, судя по всему, еще не ступала.

Лида лишь руками развела: — Тут и доказывать нечего. Видно невооруженным глазом, что эта земля никогда и никем не использовалась.

— А на карте Генплана она тоже обозначена?

— Ну да, — ответила Дремова. — Прежде чем сюда ехать, мы же все проверили. Если говорить конкретно об этом участке, где мы сейчас находимся, то эта земля давно уже не принадлежит Лесхозу, она не государственная, а муниципальная, — и пояснила: — Семь или даже восемь лет назад, дату уточнить надо, муниципалитет Приозерского района эту землю оформил в собственность. Могут строить, могут перепродавать — все что угодно. Это давно уже частная земля, а не лесхозовская. Но им, как сами видите, не до того. Никто землей не пользовался и не пользуется. И никаких работ, совершенно очевидно, здесь не велось. Так что говорить о том, что конкретно этому лесному угодью нанесен урон, не приходится.

— Но в каких-то документах должно же быть отражено, что эта земля не государственная, — продолжала настаивать Тамара.

— Ну конечно, — убежденно ответила Дремова. — И на карте Генплана внесены соответствующие изменения, и в решении муниципалитета, согласованном и утвержденном в различных инстанциях, в том числе и в прокуратуре.

***

Визит адвоката Быстровой глава муниципалитета Приозерского района Анатолий Семенович Кныш воспринял, мягко говоря, без всякого восторга. Правдами и неправдами он от этой встречи старался уклониться. Но Быстровой, при ее опыте и настойчивости, умения открывать закрытые двери было не занимать.

— Чего вы все в эту сраную землю вцепились? — не смущаясь в присутствии дамы, позволил себе не слишком дипломатическое высказывание чиновник.

— А кто это «все»? — в свою очередь поинтересовалась адвокат.

— Как это — «кто»? Сначала следователь приезжала из области, рыженькая такая, фамилию забыл, вроде речки какой-то. Пристала как пиявка. Целый день в документах рылась, все выписки какие-то делала. Требовала у меня оригинал решения муниципального совета. Я где я его возьму? Это у моего предшественника спрашивать надо или в областном архиве искать. Так ни с чем и уехала, сказала, что еще приедет. Но сразу после нее вообще маски-шоу устроили. Приехал целый автобус, битком набитый амбалами в масках, сунули мне под нос «ксиву» ФСБ, перевернули все вверх дном и утащили пять коробок документов.

— А документы так и не вернули? — уточнила Тамара Геннадьевна.

— Да какое! — отмахнулся Анатолий Семенович. — Там, собственно, все бумаги были архивные, так что по мне пусть и вовсе не возвращают, все равно утилизировать.

— Но хоть копия карты Генплана у вас сохранилась?

— Как можно без нее?! — удивился Кныш. — Сама карта в сейфе хранится, копий, правда, нет, нам ни к чему.

— Но мне вы позволите копию сделать?

— Да у нас ксерокс паршивый, на нем ничего не получится. И потом, это же официальный документ, государственной важности, а у вас и запроса никакого нет.

Понятно было, на что намекает чиновники, привыкший за каждый свой чих мзду получать.

— Знаете что, Анатолий Семенович, — внушительно произнесла Быстрова. — Умные люди, а вы производите впечатление умного человека, предпочитают поддерживать дружбу с хорошими врачами и с хорошими адвокатами. А я адвокат хороший, можете навести обо мне справки. Помогите мне, и как знать, может быть, и я когда-нибудь смогу быть полезной вам. Земля-то круглая.

Получив в районной фотостудии прекрасную цветную копию карты Генплана, Тамара в прекрасном настроении покидала Приозерский район. Карта неопровержимо свидетельствовала о том, что еще не тронутые участки земли государству не принадлежат. Дело оставалось за малым. Надо покопаться в архиве и сделать копии решения муниципалитета, согласованные и заверенные, как утверждала инженер Лидия Дремова.

По сравнению с тем, каким трудом досталась ей карта Генплана, получение архивных копий казалось сущим пустяком. Но даже она, многоопытный адвокат, предположить не могла, какой ее ждет сюрприз. В здании архива две недели назад «коротнула» электропроводка. «Внезапно» вспыхнувший пожар уничтожил все документы. Да еще и ночной сторож, угорев, погиб в том пожаре.

Чингисхан, выслушав доклад своего подручного Пруткова о пожаре в архиве, равнодушно заметил: «Лес рубят — щепки летят, архивы горят — сторожа угорают».

***

Кипела в эти дни и работа в следственном управлении. Руководитель группы капитан Сорокина в кабинете Ганибаловой теперь проводила больше времени, чем в своем. Галина Николаевна не задавалась вопросом, почему подполковник, не входящая в состав следственной группы по этому делу, отдает ей распоряжения. Распоряжается, значит, имеет право. Да и вообще — не самой же принимать решения.

— Ты технические экспертизы по телефонам и компьютерам фигурантов назначила? — спрашивала «Канибалова» Сорокину.

— Назначила, но еще не отправила, завтра отправляю к нашим экспертам, в УВД.

— Хорошо, что не отправила, — одобрила Ганибалова. — Ноутбук и телефон Лисиной направь в лабораторию ФСБ, я договорилась. Чистяков пусть сам отвезет, да скажи ему — чтоб не торопился, если надо — побудет, пока заключение не получит. И как следует надо смотреть. Предупреди его, чтоб без результата не возвращался.

Следователь достала свой знаменитый блокнот, раскрыла на чистой странице и без тени смущения осведомилась:

— Что нужно найти?»

«Ну и штучка, — подумалось Полине Андреевне.

— Послушай, Галина Николаевна, а ты часом потом свой блокнот никому не показываешь? — подозрительно осведомилась она.

— Пока в этом нет никакой необходимости, — невозмутимо ответила Сорокина и глянула на свою начальницу, ожидая дальнейших указаний.

Сделав вид, что не обратила внимание на слово «пока», Ганибалова продолжила инструктаж:

— В телефоне следует обнаружить номера других фигурантов по делу, в ноутбуке — любые сведения о приобретении земельных участков.

Когда капитан Сорокина передала указание о проведении экспертизы полковнику Чистякову, Роман Алексеевич лишь молча головой кивнул — в знак того, что задачу понял. Полковник без всякой обиды воспринял, что в Москве, куда был откомандирован из далекого уральского города, он, старший офицер, поступает под начало капитана. Нельзя сказать, что Роман Алексеевич полностью был лишен тщеславия, вовсе нет. Но, ознакомившись с делом, он возблагодарил судьбу, что не ему придется руководить следствием — от этого явно состряпанного дела за версту несло так, что хотелось бежать сломя голову, и как можно дальше.

Опытному следаку, повидавшему на своем веку всякого, не составило труда понять, что все, кто фигурирует в этом деле, даже находящийся в розыске Аникеев, все они — пешки в большой игре. Главная здесь, на кого направлен основной удар, — никому доселе неведомая Александра Лисина. За что молодой женщине выпала такая «честь», Чистяков не задумывался. Не для этого он был командирован в Первопрестольную. Полковник не собирался изображать из себя Дон Кихота и бросаться на чужие мельницы со своим собственным копьем. Отправляясь в Москву, он, чего уж греха таить, лелеял робкую мечту зацепиться где-нибудь в Подмосковье, дотянуть до пенсии и построить хоть маленький домишко, где можно будет провести старость. Теперь же опытный и много чего повидавший служака мечтал только об одном — поскорее ноги унести из Белокаменной.

***

Явившись в ФСБ и оформив пропуск, он поднялся в лабораторию, где два айтишника, одетые, как и все их собратья, в драные джинсы и не первой свежести ковбойки, равнодушно поинтересовались, чего искать надо. Покопавшись в Сашином айфоне, категорически заявили, что здесь все «глухо»: нет ни нужных следствию фамилий, ни номеров. Оставался ноутбук. Результат оказался таким же.

— Пивка по случаю понедельника захватить не догадался? — осведомился один из лаборантов. — А то после вчерашнего череп трещит.

— Пивка — нет, а вот коньячок имеется, — и запасливый Чистяков извлек из портфеля плоскую бутылку.

— Ну надо же! — восхитился айтишник. — Да для такого человека луну с неба достанем.

Новые знакомые дружно выпили, и технари взялись за дело. Умельцам не понадобилось много времени, чтобы в компьютере, изъятом при обыске у Саши, появились «ключевые» слова — «земля», «участки», «Приозерский район» и несколько перечисленных следователем фамилий.

— Только учти, Алексеич, — уже по-свойски обратился айтишник к полковнику. — Всей этой галиматье, что мы тут изобразили, в суде грош цена.

— А я не судья, — резонно заметил Чистяков.

Угрызений совести, как и прочие его коллеги, он не испытывал, но на следующее утро отправился в медсанчасть управления с острым приступом радикулита, оформил больничный лист и срочным порядком убыл на лечение в родной город. О домике под Москвой он больше не помышлял и возвращаться в столицу не собирался.

***

Произвести важнейшую, как представлялось Ганибаловой, техническую экспертизу по замерам земли подполковник поручила своей непосредственной подчиненной — капитану Эльзе Умань, той самой «рыженькой», что побывала у главы администрации Приозерского района. И, хотя Эльза Генриховна в состав следственной группы, так же как и сама Ганибалова, не входила, зато человеком была проверенным и весьма доверенным. «Ей не нужно все разжевывать, как этой исполнительной клинической идиотке Сорокиной, думала «Канибалова». — Эльза умничка, все сама с полуслова понимает».

«Умничка» и впрямь задачу свою поняла, как нужно. Нужно начальству. Проверив, какими приборами измеряется земля, и, узнав что называются они «Лейка» и «Гармин», не удосужившись, да и не собираясь выяснять, какой из них есть в лесничестве, Умань вписала в протокол «Гармин». Это название ей понравилось больше. Когда-то у ее деда был трофейный фотоаппарат «лейка», старый, потрепанный, с допотопной вспышкой. В ее представлении все «лейки» были такими, а «Гармин» — название красивое, внушительное, больше вызовет доверия.

Лесничему было глубоко наплевать, что он там измеряет. Охота этой молодой бабенке измерять болота — пожалуйста, от дороги и до обеда — тоже будьте любезны. Составив все необходимые документы о проведении экспертизы, Умань черкнула что-то вроде подписи и отнесла эту топорно состряпанную «липу» Сорокиной, распорядившись: «Подшей к делу. Полина Андреевна велела».

Так, рядом с экспертизой ФСБ об осмотре компьютера Лисиной в деле появился еще одна состряпанная этими мастерами запечных дел фальшивка. И если бы Ганибаловой, Умань, Сорокиной кто-то сказал, что следователь, фальсифицирующий документы, сам превращается в преступника и должен быть привлечен к уголовной ответственности, они бы наверняка удивись, причем искренне. Ибо только подлецы творят зло и ломают людские судьбы с убеждением, что выполняют важную, необходимую работу.