Судья Анатолий Семенович Силин с утра был не в духе. Все его раздражало. Поданный женой кофе казался недостаточно горячим, четырнадцатилетняя внучка, по мнению судьи, была одета слишком вызывающе. Но когда он ворчливо сделал ей замечание, своевольная девчонка лишь рассмеялась:

— Прячься кто куда сможет, дед судью включил, — дурашливо завопила Настя и выскочила из дому.

Приехав в суд, Силин заперся в кабинете, отключил телефоны и погрузился в чтение «дела Лисиной». В который раз перечитывал судья документы и ничего не понимал. Вернее, он все понимал слишком хорошо, но отказывался верить прочитанному. «Если на клетке со слоном прочтешь надпись: «Буйвол», — не верь глазам своим», — припомнился Анатолию Семеновичу любимый им афоризм из «Плодов раздумья» знаменитого Козьмы Пруткова.

За годы службы, пройдя путь от двух маленьких лейтенантских звездочек милицейского следователя до статуса федерального судьи, он повидал всякое. И если российские суды в своей деятельности ориентируются, как это ни звучит кощунственно, исключительно на обвинительный приговор, то и следователи уже давно «облокотились» на объективный подход к делам. Но так беззастенчиво «шить» дело явно ни в чем не виновной женщине — это уже за пределами зла. Опытный взгляд судьи безошибочно усматривал нечто большее, нежели обычное нежелание следаков и прокурорских чиновников вникать в суть дела. Силин не сомневался, что кто-то невидимый, но очень властный, держал в своих руках незримые рычаги, приводившие в действие злобные силы. Даже его, федерального судью с многолетним опытом, удивить которого, казалось бы, уже ничем невозможно, поразил тот уровень административной власти, откуда поступали команды. Было над чем задуматься. С этими людьми шутки плохи, тут шею свернут так быстро, что и опомниться не успеешь. Большой любитель литературы, Анатолий Семенович вспомнил эпизод из булгаковского «Мастера и Маргариты», когда в театре варьете кот Бегемот с молниеносной быстротой оторвал голову конферансье Бенгальскому. «Хотя Бенгальскому потом голову на место приставили, — с грустной иронией размышлял Силин, — а здесь, если оторвут, то уж пощады не жди».

И все же он решил рискнуть. Зачем, почему ему, никогда особой смелостью не отличавшемуся и предпочитавшему не «дуть против ветра», взбрела в голову эта сумасбродная мысль? Но взбрела же.

У Силина тоже была дочь, примерно ровесница неведомой ему Александры Лисиной. Что бы испытывал он, отец, окажись его единственная и горячо любимая дочь на тюремных нарах СИЗО? Попытался сам себя одернуть: кому в голову может прийти мысль арестовать дочь федерального судьи? И тут же с горечью подумал: если кому-то из власть имущих понадобится свести с ним счеты по-крупному, то они ни перед чем не остановятся и его судейский статус будет последним, о чем они подумают, и вряд ли этот статус сможет его защитить.

Полное отсутствие в деле хоть каких-то документов, свидетельствующих о вине молодой женщины, пожар в архиве, явно липовые экспертизы компьютера и земельных участков, попытка «прокрутить» административное дело о лишении Лисиной родительских прав, множество иных, понятных только профессионалу его уровня, деталей — все свидетельствовало о намерении упрятать эту женщину за решетку надолго.

«Надо покопаться в ее биографии, — решил Силин. — Должно же быть хоть что-нибудь, что привлекло к ней такое особе внимание». Он прекрасно отдавал себе отчет, какие задействованы здесь не только силы, но и ресурсы. Следовало быть предельно осторожным.

Одного телефонного звонка старому однокашнику, занимавшему ныне немалый пост в генпрокуратуре, хватило ему, чтобы узнать, что Александра Лисина — дочь Сергея Михеева. Того самого Михея, имя которого уже много лет не сходит с газетных страниц и сайтов. Ну, что ж, по крайней мере, можно быть полностью уверенным, что девочка ни в чем не виновата и кто-то попросту жаждет свести собственные счеты с ее отцом. И не просто счеты сводит, а, судя по событиям последнего года, хочет уничтожить непокорного и чересчур уж независимого бизнесмена. Да, здесь было над чем подумать.

И Силин отправился к председателю суда, с которым дружен был уже не один десяток лет, еще со студенческой скамьи.

— Небось по делу Лисиной явился, — угадал председатель причину визита старого товарища. — Видно, успел ознакомиться с делом? — спросил он напрямую. — Что скажешь?

— А что тут скажешь. Я так понимаю, оттуда, — и Силин ткнул пальцем в потолок, — команда поступила четкая — будет сидеть.

Председатель лишь вздохнул и кивнул головой.

— Им легко команды раздавать, а отвечать в итоге кому? Нам с тобой. Тебе и мне!

— Да что ты так всполошился? Впервой что ли? За что отвечать-то, за что?

— Ты бы хоть прессу почитал. Вокруг этого дела уже такой вой подняли, что мама не балуй. И в прессе, и на телевидении, и в Интернете. Не только у нас, но и за границей, визжат что есть сил, что в России нет правосудия.

— Ну к этому нам не привыкать, — усмехнулся председатель.

— Не скажи. Кроме журналюг еще и правозащитники подключились. У меня есть точные сведения, что сам Бабушкин собирал подписи под письмом президенту.

— Это какой Бабушкин, который из Общественной палаты?

— Во-во, он самый. Ты же знаешь, он старик въедливый, будет шуметь, пока своего не добьется. К тому же один из защитников у этой Лисиной Шота Гогсадзе, член Общественной палаты при президенте. Недавно с ним президент чуть ли не целый час беседовал на правовые темы.

— Толя, не крути, что ты предлагаешь?

— Предлагать что-либо тебе, председателю районного суда, представителю самого гуманного, справедливого и неподкупного суда в мире, — помилуй, у меня и мысли такой не возникало. Я лишь мнением своим делюсь. Кончится это все большим скандалом, я лично постараюсь подальше быть от этой грязи. И тебе советую. Женщина уже год в СИЗО парится. По всем параметрам спокойно можно под домашний арест переводить. Куда она денется, тем более от троих малых детей?

— Ну, Силин, ты силен, — старой, еще в студенческие годы придуманной поговоркой отреагировал председатель. — Не ожидал от тебя такой прыти.

— Никакой особой прыти, — возразил Анатолий Семенович. — Всего лишь холодный расчет. Там в деле фигурирует целая группа. Завтра мы ее отпускаем под домашний арест, потом это дело переходит в другой суд, и мы, какое бы решение ни приняли, остаемся в стороне.

— Пожалуй, ты прав, вынужден был в итоге признать председатель суда. — На том и порешим.

***

Как же хорошо ей было дома. Погрузившись в ароматную пену ванны, она прикрыла глаза. Из-за двери раздавался беззаботный смех детей, неразборчивый голос мамы, из кухни тянуло каким-то необыкновенным ароматом. Ей вообще все сегодня казалось необыкновенным, даже ее собственная квартира, в которой уже столько лет прожито. И ни о чем плохом не хотелось думать. Ни об этом гадком украшении — электронном браслете слежения, которым ей окольцевали ногу, ни о том, что за пределы квартиры и шагу ступить запрещается, ни о том, что ничего еще не закончено и впереди ее ждет неизвестность — суды, приговор. Сейчас все это казалось таким далеким и неважным, несущественным. А существенно только то, что вот уже два часа она дома, Саша, Лиза, Сережа рядом, и мама, а скоро отец приедет, и сестра, и они все вместе сядут за стол. И хотелось лежать и нежиться в этой теплой воде. Но соскучившиеся по ней дети уже не раз заглядывали в ванную комнату и нетерпеливо спрашивали: «Мама, ты скоро?». Как же они, ее детки, выросли, изменились за этот год.

Год, целый год, вырванный из жизни. Год, который ни за что не вместит в себя календарных двенадцать месяцев, год, который вообще нельзя измерить временем.

В дверь позвонили, Саша услышала голос отца и стала одеваться. Зайдя в спальню, остановилась перед зеркалом. Ну, конечно, и она, Саша, изменилась, не прошло для нее бесследно пережитое. Как же давно не смотрелась она в зеркало — такое большое, чистое… На трюмо стояла ее косметика, взяла помаду, тушь для ресниц, повертела в руках одну баночку, другую, поставила на место — отвыкла.

За столом Саша не столько ела, хотя безумно все было вкусно, сколько вглядывалась в лица родных ей людей. И видела на лицах родителей даже не внешние, а незаметные для постороннего глаза, признаки глубоких переживаний.

Отложив вилку, Саша произнесла:

— А сейчас я хочу объяснить своим детям, где я была.

— Может быть, не сейчас, — неуверенно предложила Людмила Анатольевна.

— Нет, мамочка, именно сейчас, сразу, пока мы все вместе, — твердо возразила Саша и, обращаясь к детям, как в воду с обрыва бросилась, объявила. — Дети, я знаю, что вам тут, пока меня не было, много чего обо мне наговорили. Да, я действительно была в тюрьме. Но я не совершила никакого преступления и не сделала ничего плохого. На меня наговорили, что я нарушила закон, но это не так. Я всегда учила вас говорить правду и сама всегда вам говорила правду. Так вот, я даю вам честное слово, что я ни в чем не виновата. Вы мне верите? — Саша требовательно заглянула в глаза каждому из своих детей. Никто из них взгляда не отвел.

— Мы тебе верим, — ответила за всех старшая — Саша.

***

Среди ночи она проснулась и не сразу поняла, где находится. Не светил в глаза опостылевший фонарь, не клубился под потолком плотный табачный дым, не открывалась то и дело в двери «кормушка», чтобы охранница проверила, все ли в порядке в камере, все ли на местах. И постель, на которой она спала, была мягкой, и окна, прикрытые плотными шторами, не пропускали уличного света. Что-то ей приснилось тревожное, что-то такое, отчего она проснулась. Но сон уже улетучивался и только какие- то смутные обрывки неосознанно тревожили. Саша поплотнее натянула одеяло, картины недавних дней не отступали.

…Вот Надя-цыганка, укладывая сумку, уныло мурлычет, переиначивая слова песни, которую они здесь распевали вместе: «Ехала цыганка из Кургана, пятерик везла до Магадана».

— Типун тебе на язык, дура, — ругает ее кто-то из девчонок, — Тебе же четыре года впаяли.

— А мне довесят, я же непокорная, — вроде как шутит цыганка, только смех у нее невеселый, горький смех. А каким он еще может быть после объявленного приговора?

… А вот — добрая подружка Василиса. Как она заботилась, как оберегала Сашу весь этот год. На прошлой неделе Ваську привезли после суда. «Ну как?» — нетерпеливо спросила Саша, зная, что сегодня Дунаевой должны зачитать приговор. Не в силах ответить, Василиса безутешно разрыдалась и только спустя несколько минут сумела вымолвить: «Десять». Ночью, после отбоя, они шептались.

— Ну ты подумай, они же ничего не доказали, да даже и не доказывали. Как будто эти наркотики с неба упали. Так никого из нашей фирмы и не нашли, да я думаю, и не искали. А зачем искать, если есть на кого все повесить. Ты только подумай — десять лет, Васька уже совсем большой будет.

Снова уснуть, в ту первую ночь дома, ей удалось с трудом. Но засыпая, уже в полудреме, Саша подумала: вот оно, счастье. Дом, тишина, всё родное и все родные — рядом.

***

— Ну что, генерал, к чему привели ваши хитроумные комбинации? — не скрывая иронии, спрашивал Патрон.

Они сидели все в той же завешанной коврами комнате и так же потрескивали в камине березовые поленья. — Ваш Михей, насколько я осведомлен, так и не приполз на коленях, и в тюрьму в обмен на дочь, добровольно, как вы рассчитывали, не отправился. Мне кажется, что если этим делом по-прежнему будут заниматься те же самые дуболомы, то в итоге их ждет бесславное поражение.

— Вам кажется, или вы уверены, — спросил Мингажев, лишь бы не сидеть молча, как провинившийся первоклашка.

— Если мне кажется, значит, я уверен. И хватит об этом. Вам было поручено важное дело, а вы увлеклись удовлетворением собственных амбиций. — и видя, что Чингисхан хочет возразить, требовательно спросил. — Где Аникеев?

— Думает, что скрывается от нас, на самом деле мне известен каждый его шаг, все разговоры тоже под контролем…

— «Известен каждый шаг», «под контролем» — все э то ерунда! — передразнил Патрон, и, не скрывая больше раздражения, оборвал своего собеседника. — Почему он до сих пор не в тюрьме?

— По мне, так жизнь в бегах хуже любой тюрьмы.

— А мне надо, чтобы было по мне, — повелительно рыкнул Патрон. — В тюрьму его! И немедленно.

— Считайте, что он уже на нарах в следственном изоляторе. Но в таком случае полагаю необходимым передать дело из области в Следственный комитет.

— Я уже просил вас однажды избавить меня от ваших тактических манипуляций. Считаете — действуйте, мне нужен результат. У вас для этого достаточно полномочий и возможностей.

Несмотря на явную выволочку, Мингажев покидал загородный особняк в прекрасном расположении духа. По сути, он получил карт-бланшна передачу материалов дела в инстанцию, где никаких просчетов не допускают по определению. «Нет худа без добра, коварно рассуждал генерал. Посмотрю, как завертится Михей, когда его доченьку выдернут из тепленькой домашней постельки снова отправят на тюремную «шконку»…