Она читала им книги, по ее просьбе передали в камеру несколько молитвенников, и теперь молились они часто вместе. Саша говорила о Библии, много цитировала, старалась разъяснить то, чего они не понимали, заодно и сама, иначе, чем прежде, вникая в глубочайшую суть Священного Писания. Все, что она делала, нужно было прежде всего ей самой. Она открыла для себя простую и вместе с тем очень сложную истину: «Ничего нельзя откладывать на потом».

«Завтра пойду с детьми в зоопарк, сегодня не хочется. Завтра, послезавтра, через месяц прочитаю еще и вот эту книжку, сейчас недосуг, — размышляла она долгими, часто бессонными ночами, когда глаза уже уставали от долгого чтения и она откладывала книгу. — А завтра утром приходят в дом нежданные люди, устраивают обыск, тебя волокут на допрос, потом в тюрьму. Ну пусть не в тюрьму, не с каждым же такое случается. Но возникнут другие обстоятельства, и все опять отложится на потом. Нет, нельзя откладывать. Здесь, сейчас надо делать то, что ты делать должен, чтобы оставаться человеком. А не превращаться в животное».

Саша и сама, пожалуй, не замечала, как изменилась за эти несколько месяцев. Даже бесконечные истории своих сокамерниц она теперь выслушивала по-другому. Поначалу слушала вполуха, пропуская бесконечно долгие и ничего, на ее взгляд, не значащие подробности. Ну, конечно, важно было лишь то, что происходит с ней самой, ее обстоятельства, ее подробности, ее душевное состояние и исключительно ее, а не чья-нибудь чужая, боль. А то, что рядом были женщины, которые тоже страдали, тоже скучали по своим детям, зубами скрипели от царящей вокруг несправедливости — все это она видела, но оставляла как бы за пределами собственного сознания.

Вспомнила от кого-то давно услышанное: «Человеку, чтобы научиться говорить и слышать, достаточно от рождения двух лет жизни. А для того, чтобы научиться молчать и слушать, иногда всей жизни не хватает». Теперь, когда она научилась не просто слышать, но и слушать, ей хотелось в первую очередь понять, почему жизнь той или иной женщины сложилась так, а не иначе. Были здесь те, кто случайно, не по своей воле, оступился на извилистой и неровной жизненной дороге. А были и такие, для кого тюремная камера становилась родным домом, а жизнь на воле превращалась в сущий ад, нервотрепку. Здесь, в тюрьме, для таких все было просто и понятно: подъем, окрики надзирателей, завтрак, прогулка, обед, ужин, отбой. Есть крыша, есть постель, есть еда, плохая, но с голоду не подохнешь, курево, карты, нарды, даже телик — чего еще надо? Там, на воле, в этом сложном и непонятном мире, обо всем надо заботиться самой: и о пропитании, и о крове.

— Я хочу идти на блатной педали, — откровенничала как-то одна сокамерница, изъясняясь словами, недоступными обычному человеку, но Саша уже и это научилась понимать. — И я буду идти только на блатной педали. И больше всего на свете хочу знаешь чего? Я хочу ширнуться. Если бы здесь ширево было, я бы вообще отсюда не выходила, — уверяла ее наркоманка.

— Ну да, точно как в фильме «Джентльмены удачи»: «украл, выпил, в тюрьму», — с иронией заметила Саша.

Но та иронии не углядела, а лишь поддакнула: «Точняк, это про меня». Она не обиделась на замечание. Они вообще относились к этой худенькой девчонке по-особому, молчаливо признавая ее превосходство над собой. Превосходство не только в образованности, знаниях иностранных языков, общей культуре. Нет, они, эти много повидавшие женщины, безоговорочно, скорее всего, не отдавая себе отчета, интуитивно понимали, что Саша выше, крепче духом. Что она, мать троих детей, иногда без слез не в силах согнуться от боли в спине, переносила все тюремные тяготы не просто безропотно, а с какой-то непонятной для них стойкостью. Никто не слышал от нее нытья, жалоб, не впадала она в такие привычные для них самих истерики. А когда они играли в нарды или в карты, брала в руки книгу. И хотя была она птицей совсем иного полета, а, может, именно поэтому, никто из сокамерниц ни разу не позволил ни посмеяться над ней, ни тем более хоть чем-то удивительную эту женщину обидеть.

— Ну, на фига ты с нами возишься? — только спрашивала иногда кто-нибудь из них. — Сдалось тебе Достоевского нам читать, английскому учить, Библию объяснять?

— Ну, вы же раньше о Достоевском в лучшем случае только слышали, но ничего не читали, и Библию в руках не держали. А теперь вам это надо?

— Конечно, надо, ты интересно рассказываешь.

— Ну, значит, и мне надо.

***

Свято место пусто не бывает: нашла Ганибалова замену Черединой на месте руководителя следственной группы. Сначала и сама чуть было не ошиблась: остановила свой выбор на кандидатуре полковника Чистякова. Самый старший из всех прикомандированных по званию и по возрасту. Но что-то опытную интриганку остановило. Что именно, она сама толком себе отчета не отдавала. Может быть, взгляд, непокорный и насмешливый, с которым Роман Алексеевич выслушивал ее наставления и недвусмысленные указания по «делу Лисиной». В итоге поняла «Канибалова», что с этим полканом, который сам себе на уме, вряд ли она сработается.

Совсем другое дело — только что приехавшая в Москву капитан Сорокина. «Канибалова» еще раз перелистала ее личное дело. Так: Сорокина Галина Николаевна. Родилась, училась, закончила, принята в управление внутренних дел на должность, повышена в звании. Приказ об откомандировании в столицу. Все. Зацепиться не за что. Как и сама Сорокина — взгляд остановить не на чем. Ростом не велика и не маленькая, не худышка, не толстушка, не красавица, не уродина. Волосы — и те неопределенного цвета. Полина Андреевна дала новенькой указание, как именно следует провести допрос одного из подозреваемых по делу. Капитан выполнила безукоризненно, от предложенной схемы не отступила ни на полшага.

«Подходит», — решила для себя Ганибалова, так, как одобрила бы, допустим, пару непромокаемой обуви в дождливый день. И не ошиблась.

***

С детских пор не выносила Галя Сорокина ни громкой музыки, ни звенящего смеха, ни проливных дождей, ни трескучих морозов. И вообще, ничего она не любила такого, что могло бы внести беспокойство в ее размеренную жизнь. Она даже школьные уроки готовила вполсилы, не напрягаясь, и если были в школе «круглые» отличники, то была и одна единственная, уникальная в своем роде ученица, у которой в аттестате все до единой были «четверки». Впрочем, одна «пятерочка» все же затесалась — по дисциплине. Собственно, и дисциплина у Сорокиной была примерной, чтобы не вызывать никаких нареканий в своем адрес. Так и шла по жизни, не плача и не смеясь.

На службе Галину Николаевну, в общем-то, ценили. Работником она была прилежным, дисциплинированным и любое поручение выполняла добросовестно. Только один был нюансик, который отчего-то раздражал начальника Сорокиной. Человек импульсивный, горячий, полковник все требовал от Сорокиной какой-то, неведомой ей, инициативы, творческого, как он любил высказаться, подхода. Галина же Николаевна предпочитала, чтобы рамки любого указания начальством были очерчены четко. Получая очередное задание, она тщательно записывала все сказанное руководством в большой деловой блокнот. И если, бывало, упрекали ее в том, что чего-то она не сделала, открывала блокнот, перелистывала и спокойно, без тени раздражения, констатировала: «Этого мне не поручали».

То, что начальника Сорокиной раздражало, привело Ганибалову к мысли, что Галина Николаевна именно тот человек, который будет беспрекословно, не задавая никаких вопросов, выполнять все указания и потому вполне может возглавить следственную группу. Но один вопрос Галина Николаевна все же задала:

— Полковник Чистяков входит в состав следственной группы. Он тоже поступает в мое распоряжение?

— Разумеется, — ответила Полина Андреевна. — К чему вопрос?

— Это не вопрос, это уточнение, — сказала Сорокина, сделав соответствующую пометку и закрывая свой неизменный блокнот.

В строгом соответствии с указаниями, полученными от подполковника (недавно Ганибалову повысили в звании) она, сверяясь с записями в блокноте, и провела первый допрос Александры Лисиной.

***

Как и на предыдущих допросах, Сорокина перечислила несколько фамилий, спрашивая, была ли Лисина знакома с людьми, чьи фамилии следователь называла, внесла в бланк протокола отрицательные ответы. Затем, просмотрев свои заметки, задала вопрос:

— Знакомы ли вам следующие номера телефонов, — и практически скороговоркой перечислила несколько семизначных номеров.

— Я даже разобрать толком не успела, не то, чтобы запомнить все эти цифры, — возмутилась Саша. — Но, насколько я разобралась, эти номера мне ни о чем не говорят.

— И еще один вопрос, — следователь снова сверилась со своими записями. — Вы когда-нибудь обращались в государственную инспекции по регистрации недвижимости?

Присутствующая здесь же адвокат Тамара Геннадьевна Быстрова мгновенно поняла: вот он главный вопрос-ловушка сегодняшнего допроса. Саша утверждает, что ни о каких земельных участках понятия не имеет. Но если она сейчас ответит утвердительно, то потом ей, как пить дать, вменят, что она обращалась в госинспекцию по недвижимости с единственной целью — оформить собственную землю.

В отличие от любого обвиняемого, за которым числится хоть какая-то, пусть даже незначительная вина, либо проступок и нужно постоянно быть настороже, лгать и изворачиваться, у Саши такой необходимости не было. На все вопросы она отвечала спокойно, как только и отвечает человек, которому скрывать нечего.

— Не припомню, чтобы я обращалась в такую организацию, я и не знала, что подобная инспекция существует, даже название слышу впервые, — спокойно ответила Александра.

Прослушав запись допроса, подполковник Ганибалова поморщилась: опять пустышка. Эта Лисина не собирается ни в чем признаваться. А в том, что Александра виновна, «Канибалова» убедила себя сразу же. И не в том даже дело, что она бы испытывала угрызения совести, знай, что засадила за решетку невиновно человека. Отнюдь. Совесть у Полины Андреевны Ганибаловой, как ни разу не побывавшая в употреблении, была кристально чистой. Но для нее, с искаженным раз и навсегда мышлением и психологией инквизитора, весь мир делился на две части — праведники и преступники. Ганибалова была бы весьма удивлена, если б кто-то сказал ей, что такое деление уже само по себе безнравственно. Не менее бы удивилась госпожа нынешний подполковник, на чужой беде получившая новую звездочку на погоны, если бы ей сказали, что именно инквизиторы, еще много веков назад, придумали, что как раз тогда, когда ничто не доказывает вины, сам обвиняемый обязан доказывать свою невиновность.

— Через неделю суд должен рассмотреть вопрос об изменении меры пресечения. Составь представление таким образом, чтобы — ни сучка, ни задоринки. Задача ясна? — обратилась Ганибалова к Сорокиной.

— Нет, — спокойно ответила Галина. — Поясните, какие пункты должны стать главными, — и она достала свой пресловутый блокнот, приготовив его с видом прилежной ученицы.

Ганибалова хотела было вспылить, но урезонила себя: «А может, оно и к лучшему. Чем меньше самодеятельности подчиненных, тем спокойнее.

***

В подвале здания районного суда, куда доставляли подследственных, было тепло. Можно вздремнуть после бессонной ночи, размять спину, ноющую от многочасовой тряски в автозаке. С собой Саша взяла яблоко, книжку и пластиковую бутылочку воды — то, что разрешалось. Растирая освобожденные от наручников запястья, стала присматривать себе местечко поудобнее, когда увидела, что в уголке уже дремлет какая-то женщина. От звука лязгающего замка она, похоже, проснулась и теперь с любопытством рассматривала Сашу. Они познакомились. Но каково же было удивление и Саши, и Юли Макаровой, как она представилась, когда женщины выяснили, что «проходят» по одному делу.

Закончив юрфак, Юля поступила на работу в крупную строительную фирму. Вскоре она поняла, что фирма не только строит, но и оформляет, покупает, продает земельные участки, на которых еще предстоит что-либо возвести.

— Числилась я, конечно, юристом, а если честно — курьером была. Ездила с бумажками по всяким инстанциям. Чего-то подписывала, какие-то печати ставили. Я не вникала. Работа, по правде, нудная и однообразная, но платили хорошо. А у меня дочь, ей уже почти шестнадцать, поднимаю одна, без мужа. Так что сама понимаешь…

Попили чайку, здесь титан с кипятком стоял, разомлев от горячего, решили еще вздремнуть, пока в суд не вызвали.

— Вот только странно, что мы с тобой здесь вместе оказались, не положено же по одному делу… Везде бардак, даже здесь, — уже засыпая, пробормотала Юля.

Ни Саше Лисиной, ни Юле Макаровой и в голову не могло прийти, что никакой случайности, или бардака, как решила одна из них, здесь не было и в помине, а напротив — была комбинация, тщательно продуманная Прутковым и осуществленная при технической поддержке полковника Трифонова из ФСБ.

Когда Ганибалова пожаловалась подполковнику, что Лисина ни в какую «не колется» и знакомство со всеми фигурантами по делу отрицает категорически, Андрей Михайлович лишь усмехнулся:

— Все в «белых перчатках» работаете, замараться боитесь. «Расколоть», видите ли, не удается. Не умеете, вот и не удается. Ладно, сам займусь. Когда эту Лисину на суд повезут?

К приезду Лисиной и Макаровой, не без участия полковника ФСБ Трифонова, подвальная камера в здании суда, куда привозят подследственных, была оборудована по последнему слову шпионской техники — видео- и аудиозаписи фиксировали и малейшее движение, и даже самый слабый шорох. И если бы «подельницам» вздумалось шептаться или обменяться друг с другом какими-то тайными знаками, это было бы зафиксировано чуткими приборами. Однако, сколько ни вглядывался Прутков в видеозапись, он так и не сумел разглядеть ни малейших признаков того, что Макарова и Лисина были знакомы раньше, до этой встречи. А тут еще лейтенант-технарь, осуществлявший наблюдение, подлил масла в огонь:

— По-всему видать, товарищ подполковник, не знакомы эти дамочки меж собой, впервые встретились.

— Без тебя вижу, — раздраженно буркнул Прутков и протянул лейтенанту конверт с деньгами: — Твой гонорар.

***

Суд, а вернее профанация судебного заседания, был коротким. Представитель следствия, капитан Сорокина, по составленной ею же бумажке зачитала: есть серьезные опасения в том, что, отпущенная на свободу под подписку о невыезде, или даже под домашний арест, гражданка Лисина Александра Сергеевна может от следствия скрыться либо вступить в сговор со своими подельниками и тем самым серьезно помешать следствию.

Те же аргументы, да что там аргументы — те же фразы прозвучали в выступлении представителя прокуратуры.

Адвокаты, казалось, разбили это абсурдное и лишенное всякой логики подозрение в пух и прах.

— Куда может скрыться женщина, которую дома ждут ее трое малолетних детей? — говорила адвокат Быстрова. — К тому же без документов: при обыске, как известно, у Лисиной изъяли оба паспорта: и внутренний, и заграничный. И о каком сговоре может идти речь, когда Лисина ни с кем из проходящих по этому делу не знакома, а все до единого фигуранты, в свою очередь, отрицают знакомство с моей подзащитной.

Судья удалился в совещательную комнату и вернулся… через четыре минуты. После чего зачитывал решение минут пятнадцать. Даже самому неискушенному в судопроизводстве человеку стало ясным, что решение было подготовлено заранее, а в совещательной комнате «ваша честь» либо сигаретку выкурил, либо чашечку кофе выпил. Срок содержания Александры Лисиной он продлил на три месяца. Судья каким-то «волшебным» образом повторил, а по сути даже процитировал, будто под диктовку следователя или прокурора писал решение, слово в слово всю их аргументацию. А может, так оно и было, кто знает?