По телевизору шла передача про ансамбль «Битлз». Вроде отмечали какой-то юбилей «ливерпульской четверки». Саша была в тот день дежурной, мыла после ужина посуду и, машинально, стала негромко подпевать.

— Саша, а ты понимаешь, о чем они поют? — спросил кто-то из девчонок, не сомневаясь, что Саша знает все.

— Про нас они поют, — вздохнула Саша и перевела знаменитые, всему миру известные слова:

«Лишь вчера

Жизнь была беспечна и добра,

Но забыть теперь пришла пора

Во что я верил лишь вчера».

И, вдохнув, почти шепотом, произнесла главную строчку этих стихов Пола Маккартни: «Но жив еще во мне вчерашний день».

Помолчали. Потом Василиса, будто о чем-то очевидном, с нескрываемой гордостью за подругу, сказала: «И английский тоже знает наша Сашенька. А еще какие языки знаешь?»

— А еще французский и испанский, — призналась Саша и засмеялась: — Только в СИЗО переводчики не нужны.

— И где ты столько языков выучила? — спросила Надька-цыганка, которая с первого же дня их знакомства прониклась к саше особым уважением.

— Отец в Европе работал, мы там всей семьей несколько лет жили, — не вдаваясь в подробности, скупо ответила Александра.

***

Их с сестрой отдали в частную школу с пансионом в той небольшой, с ровно постриженными газонами и ежедневно мытыми шампунем тротуарами, стране, где мужчины считали появление на улице без галстука столь же безрассудным, как без штанов. Школа была международной, учеба здесь считалась невероятно престижной. Обучение велось на английском языке, кроме этого в обязательную программу входило изучение французского и, по выбору, третьего языка. Сестры Михеевы выбрали испанский.

Поначалу жили они раздельно, но приехал папа, переговорил с директором, и Шурочку с Верочкой поселили в одной комнате — папа умел быть исключительно убедительным и сумел объяснить, что во избежание психологической травмы младшей сестре лучше поначалу жить вместе со старшей. Оставаясь наедине, сестры еще какое-то время говорили на русском языке, хотя правилами школы это воспрещалось категорически. Но через три месяца Алекс и Вьер-р-ра (имя «Вера» произносили здесь только через мягкий знак и с долгим грассирующим «р»), так их называли и сверстницы, и учителя, свободно заговорили на английском.

В одежде никаких ограничений не было, старшеклассниц запросто можно было перепутать с молодыми преподавательницами — те же джинсы, футболки, модные по времени прически. В отличие от советской школы, педагоги здесь вообще были весьма дружелюбны и никакой субординации не требовали. Саша долго еще вспоминала, как в свой первый день занятий поднялась из-за стола, когда в класс зашел преподаватель. «Алекс, что-то случилось? — спросил он недоуменно». «Нет-нет, все в порядке», — поняла она свою оплошность, увидев, что, кроме нее, все остались сидеть на своих местах.

Как-то раз на краешек стола, за которым она занималась, присел, здесь это тоже было в порядке вещей, один из учителей, стал что-то ученице непонятное объяснять. Форменный школьный галстук Саше мешал, сбивался то на один бок, то на другой, она раздражалась и от этого постоянно отвлекалась.

— Знаешь, Алекс, мне кажется, этот галстук тебе совершенно не к лицу, — засмеялся учитель, сам сорвал с нее ненавистную повязку и метко, как заправский баскетболист, запустил в мусорную корзину.

Деньги за обучение в колледже драли сумасшедшие, но это того стоило. Сергей Михеев, отец девочек, понимал, что ни в одном учебном заведении России того времени дочери подобного образования получить не смогут, не говоря уж о том, что теперь они свободно владели тремя иностранными языками. К моменту поступления Саши в вуз семья вернулась в Россию. На семейном совете решили, что поступать надо непременно в Московский государственный университет, самый престижный вуз страны. Саша не возражала, по большому счету ей было все равно: отстав в Европе от здешних реалий, она не видела большой разницы между университетом имени Ломоносова и другими университетами Москвы. К тому же окончательный выбор все еще не могла сделать, колебалась между филологией, юриспруденцией, историей…

Как-то утром Людмила Анатольевна обрадовано сообщила дочери:

— Завтра к четырем часам поедем в МГУ, договорились, что тебя проконсультирует один профессор с филфака.

— Зачем, мама?

— Ну как ты, дочка, не понимаешь?! — всплеснула Людмила руками. — Здесь требования к знаниям предъявляются совсем иные, чем в Европе. К тому же не забывай, это не обычный вуз, это МГУ, во всем мире известный университет.

— Не преувеличивай, мама, — хмыкнула дочь и пошла в свою комнату. Предстоящего тестирования она ничуть не опасалась. В школе их, внешне незаметно, но методично, вообще отучили волноваться перед экзаменами. Ну, а те, кому с этим волнением справиться так и не удавалось, от устных испытаний освобождались вовсе и экзамены сдавали только письменно.

На следующий день Саша отправилась в университет. Больших трудов стоило ей убедить маму — она же уже взрослая и вполне самостоятельная — не ехать вместе с ней. Профессора в пустой аудитории пришлось ждать минут сорок. Саша уже хотела уходить, решив, что консультация по какой-то причине не состоится, когда в аудиторию вошел полный человек с портфелем.

— Михеева? — спросил он и недовольным тоном, словно это Саша опоздала, а не он, заметил: — Вставать надо, когда преподаватель входит в аудиторию.

Она могла бы сказать, что за пять лет учебы в школе напрочь отвыкла от этого вскакивания при виде учителей, но лишь резонно заметила:

— Я же не знала, что вы преподаватель.

Такое начало ничего хорошего не предвещало. К тому же Виктор Викторович Оспищев принадлежал к той непочтенной категории, которые в науке жаждут не знаний, а профессорской должности. Решив непочтительную абитуриентку «поставить на место», профессор стал задавать ей вопросы в таком темпе, что невозможно было даже сосредоточиться, обдумывая ответы. К беспардонной, если не сказать хамской этой тактике прибегали лишь те немногие из преподов, которые умышленно хотели «завалить» студента. К тому же, говоря о ее любимом Диккенсе, Оспищев проявил столь чудовищное невежество, что Саше враз стало скучно продолжать беседу с этим напыщенным индюком.

— Ну, как? — нетерпеливо спросила мама, едва дочь вернулась домой.

— Он просто дурак, — вроде бы непоследовательно, но по существу ответила Саша.

— Да как ты можешь?! — возмутилась Людмила Анатольевна. — В конце концов он — профессор…

Ничего не говоря, Саша подошла к книжному шкафу, достала тот томик Веры Пановой, где была ее любимая с детства повесть «Сережа». Пролистав, нашла нужную страницу, хотя много раз читанный текст помнила почти наизусть.

— Помнишь, мамочка, я, кажется, в первом классе была, когда ты мне «Сережу» подарила, я еще тогда думала, что это про нашего папу, а ты смеялась и говорила, что это совсем про другого, очень хорошего мальчика. Так вот вспомни. Один человек, дядя Петя его у Пановой зовут, всучил мальчику пустую обертку, свернутую, как конфета. Когда Сережа обман обнаружил, ему так обидно стало, и он спросил, цитирую по книге: «Дядя Петя, ты дурак?» Мать его, конечно, ругать стала, требовать, чтобы он немедленно извинился, но Сережа извиняться не стал. Вечером пришел отец, ну, вернее, отчим, и мама Сережи ему обо всем рассказала. Так вот, мамочка, что этот человек своей жене ответил, — и Саша прочитала на заложенной пальцем странице: «По-моему, — сказал Коростелев, — ни по какой педагогике нельзя взыскивать с парня за то, что он дурака назвал дураком».

— Ну, знаешь, у тебя на все свое мнение, — пожурила Людмила Анатольевна дочь. — И в кого ты такая? Ну вот зачем ты вчера нагрубила дяде Диме?

— Отвечаю по очереди, — засмеялась Саша. — Я такая потому, что есть в кого. А по поводу дяди Димы, так я ему не грубила. Я просто сказала то, что думаю. Знаешь, мама, многие люди считают за грубость, если кто-то говорит то, что им не нравится.

— Нелегко тебе будет, дочка, с такими суждениями, — вздохнула мать.

Через месяц Саша без особых усилий поступила в юридический институт.

***

С того самого «битловского» концерта начались в камере 312 уроки английского языка. Преподаватель — подследственная Александра Лисина. Ученики — шестеро подследственных, ожидающих своей участи в этой же камере, которые сами просили учить их иностранному языку, потому что на нем поют такие распрекрасные песни. Иногда учеников было больше. Охранницы прильнув к окошку в двери камеры, прислушивались, но занятий не прерывали. Во-первых, не запрещено, а во-вторых, самим интересно было.

Собственно, у Саши это был уже не первый опыт преподавания английского. Правда, до этого ее учениками были детки, а не взрослые женщины, да еще и с такими непростыми изломанными судьбами.

***

Вскоре после возвращения в Москву, благотворительный фонд, которым руководил Михеев, отреставрировал одну из церквей. По просьбе настоятеля храма открыли здесь и воскресную школу. На открытие вся семья Михеевых отправилась в полном составе. «Я тоже хочу что-нибудь полезное для церкви делать, как ты, — заявила Саша отцу, когда они возвращались домой. И тут же сама предложила: — Например, я могла бы деток в воскресной школе учить английскому».

— А что, — загорелся Сергей, — прекрасная идея, Шурочка. И, не привыкший откладывать важные дела в долгий ящик, организовал все так, что уже в следующее воскресенье дочь провела свой первый урок.

Саша теперь частенько вспоминала своих юных учениц из воскресной школы, в непременных косыночках на головках, благовоспитанных, вежливых и прилежных. Вспоминала, но не сравнивала. Это была другая жизнь, и другие в ней были люди.

***

…Надо сказать, отношение надсмотрщиц к обитательницам 312-й после новогодней ночи изменилось. Они по достоинству оценили изобретательность и рукоделие женщин, сумевших, казалось бы, из ничего так украсить камеру. То и дело теперь кто-то из администрации СИЗО просил то стенгазету оформить, то плакат нарисовать. Начальник изолятора майор Круглый, памятуя о строгом визитере, еще долго справлялся, как ведет себя Лисина, но поскольку больше никаких указаний в отношении нее не поступало, то и он скоро интересоваться перестал. Лишь, выслушивая о том, что в 312-й идеальный порядок, чистота, скатерки да занавесочки, книжки вслух читают, молятся, и даже стали английский изучать, лишь головой качал: «Хоть этих к ним води, будь они неладны, правозащитников».